Глава 7 Знак на стене

Наутро я позвонила Клавдии  и назвала день — субботу, ближе к вечеру, когда сумерки уже начнут сгущаться, чтобы соседи не стали гадать, что за машина стоит у нашего забора. Она приехала даже раньше условленного, одна, без младшего сына, — и я мысленно отметила: правильно, Вите пока знать не нужно, к чему готовится его мать. Клавдия  привезла с собой маленькую фотографию в потёртой рамке — сын на ней был молодой, улыбающийся, в кабине грузовика, — и держала её всю дорогу от калитки до крыльца так, как держат что-то, способное рассыпаться от неосторожного движения.
В сарай мы пошли втроём — Клавдия  держалась чуть позади, крепко сжимая фотографию, и я слышала, как у неё сбивается дыхание ещё на подходе, задолго до порога. Геннадий, памятуя о своём обещании, на этот раз захватил не только фонарь, но и старый диктофон — хотя, помня, как погас свет в прошлый раз, я сильно сомневалась, что техника нам тут вообще поможет.
 Внутри было тихо. Слишком тихо — ни привычного холода из-под досок, ни запаха, ничего, что подсказало бы, что портал готов открыться.
 — Может, не хочет он, — прошептала Клавдия  с надеждой, в которой, впрочем, было больше страха, чем облегчения. И тут фонарь мигнул. Не погас — просто мигнул, раз, другой, будто кто-то пробовал, работает ли выключатель. А следом — резко, без предупреждения — на нас навалился не запах, а звук: далёкий, размытый гул мотора, тот самый, что слышишь на трассе через приоткрытое окно машины. Гул нарастал, а потом оборвался коротким, страшным скрежетом металла — и тут же стих, будто его выключили вместе со светом. Клавдия  вскрикнула и осела бы на пол, если бы Геннадий не подхватил её под руку.
 — Витенька, — простонала она, — это ведь Витенька, это про него, да? Ответа не последовало — ни голоса, ни ощущения слов в голове, ничего похожего на прошлый раз. Только фонарь снова мигнул, и в его прерывистом свете на дальней стене — там, где раньше была просто извёстка, — на долю секунды проступило что-то похожее на очертания дороги, разметку, дорожный знак, размытый, как плохо проявленная фотография.
 — Знак какой-то, — прошептал Геннадий, вглядываясь. — Цифра... не разобрать. Стена снова стала обычной стеной. Фонарь загорелся ровно. Тишина.
— Это всё? — прошептала Клавдия , и в голосе её был почти упрёк — будто она надеялась на что-то более определённое, а получила лишь обрывок кошмара, который теперь предстояло разгадывать.
Домой Клавдия в тот вечер не поехала — сидела у нас на кухне до полуночи, бледная, то и дело прикладываясь к остывшему чаю, который не пила, а просто грела об него руки.
— Знак, — повторяла она, — какой знак, я не поняла, я толком и не разглядела ничего, у меня в глазах темно стало...
— Дорожный, — сказал Геннадий уверенно. — Не сомневайтесь. Похож на километровый столб, только... — он замялся, — не наш. Не такой формы, как у нас на трассах ставят. Скорее  из тех, что за границей встречал, в интернете. Я достала телефон и, пока Геннадий пытался по памяти набросать на листке увиденное — кривой овал, внутри что-то похожее не то на цифру, не то на букву, — принялась гуглить, по каким маршрутам вообще собирался ехать Витя.
 — Клавдия, — спросила я осторожно, — а вы говорили, он на той же трассе работать будет, что и брат. А брат где разбился, вы знаете точно, километр какой?
Она покачала головой.
— Точно не знаю. Знаю только — где-то за Каратау, там, где серпантин начинается. Место нехорошее, там уже не первый раз... — Она осеклась.
— А Витя туда же наниматься собрался, к тому же самому хозяину. Тот же рейс почти. Геннадий вдруг замер, глядя на свой набросок.
— А ведь это не буква, — сказал он медленно. — Это знак поворота. Предупреждающий, перед опасным участком.
Он поднял на нас глаза.
— Помните, что за форма была вокруг — не круглая, треугольная, с окаёмкой. Это не километровый столб, Тамара. Это знак, который ставят перед крутым поворотом, где обрыв. В комнате стало очень тихо.
—  Нам не место показывали, — сказала Клавдия одними губами. — Нам говорили: он не впишется в тот самый поворот. Как и брат.