Настоящее полярное золото

Полярная ночь над Диксоном не просто наступала — она тяжелым свинцовым щитом придавливала ангары к мерзлой земле. После той сумасшедшей ночи, когда Су-27УБ на честном слове и остатках керосина вырвался из пасти «черной пурги», в отношениях Марины Никифоровны Беленькой и Вани Клюева что-то необратимо изменилось. Официально она оставалась строгим командиром отряда, но серебряная медаль, приколотая к Ванюшиному комбинезону, была негласным пропуском в её тщательно охраняемый внутренний мир.Стать лучшим другом человека с характером из титанового сплава — задача непростая. Беленькая не терпела фальши, пустой болтовни и слабости. Но Ваня и не пытался казаться кем-то другим. Он просто работал.Через две недели после спасения полярников Пиняев улетел в Москву защищать проект «Полярная Сова-ОК» перед министерской комиссией. На базе стало непривычно тихо. Васильевич возился в капотах спарки, а Ваня сутками просиживал в ледяном классе технической документации. Он дорабатывал алгоритмы лазерного сканирования. Пальцы замерзали, карандаш ломался, а перед глазами все еще стояла фиолетовая сетка рельефа, пробившая ураган.— Опять чертишь, Клюев? — Раздался от двери низкий, чуть хрипловатый голос.Марина Никифоровна вошла без стука, держа в руках завернутый в брезент сверток и старый, закопченный термос. На ней был все тот же замасленный реглан, но взгляд — теплый, без привычного прищура.— Надо лазерный контур до ума довести, Марина Никифоровна, — Ваня поспешно встал, убирая линейку. — Если в следующий раз преломление будет выше пяти процентов, «Сова» ослепнет.— Сядь ты, — Беленькая махнула рукой и пододвинула к себе колченогий табурет. — «В следующий раз...» Ты о следующем разу думаешь, а у самого лицо серое от недосыпа. На вот, держи. Полярный паек.Она развернула брезент. Там лежали куски соленой омули, завернутые в плотную серую бумагу, и крупно нарезанный черный хлеб. Из термоса густо пахло заваренным шиповником с брусничным листом.Они ели в темноте, под тихий гул дизель-генератора за стеной. Сначала говорили о матчасти: о том, что левый двигатель на спарке немного «богатит» смесь на форсаже, и о том, что техникам нужно заказать новые уплотнители для фонаря кабины. Но постепенно разговор свернул туда, куда Беленькая никого не пускала годами.— Знаешь, Ваня, — тихо сказала она, глядя на дрожащий огонек керосинки, стоявшей на полу. — А ведь я в твои годы точно так же сидела над схемами Ил-14. Думала, что небо можно просчитать до последнего винтика. А потом на Новой Земле у меня отказал правый. И туман. Прямо как тогда, в море Лаптевых. Только лазерного визиря у меня не было. Был только компас и... предчувствие.Ваня слушал замерев. Он впервые видел, как эта железная женщина говорит о своих страхах.— Я тогда штурмана своего потеряла, — продолжала Марина Никифоровна, и её пальцы крепче сжали кружку с чаем. — Серёжу. Он парнем был компанейским, веселым. Но в кабине — чуть что, паника. Не выдержал Арктики. Уехал на материк, в Краснодар. С тех пор я... одна летала. И на спарках парней возила, а спиной никого не чувствовала. До тебя.Ваня посмотрел на Беленькую. В её глазах, отражавших пламя керосинки, не было слабости — только глубокое, выстраданное годами одиночество сильного человека, который наконец нашел того, на кого можно опереться.— Я не подведу, Марина Никифоровна, — тихо, но твердо произнес Клюев. — В кабине... и вообще.Беленькая внимательно посмотрела на него, словно заново оценивая. Потом её губы тронула редкая, искренняя улыбка. Она протянула свою большую, огрубевшую от мороза и штурвала ладонь и крепко, по-мужски пожала Ванину руку.— Знаю, что не подведешь. Ты, Ваня, хоть и молодой, а нутро у тебя правильное. Наше, полярное. Ладно, инженерия, допивай чай и пошли к Васильевичу. Он там спирт для протирки оптики раздобыл, обещал уху сварить прямо в ангаре.С того вечера на Диксоне все окончательно встало на свои места. Они не обнимались при встречах и не вели долгих душевных бесед при всем честном народе. Но на разборах полетов, когда штабные чины из управления пытались давить на Клюева за «самовольное изменение схемы вооружения», Беленькая вставала стеной, обрывая любого генерала одной фразой: «Клюев работал по моему приказу. Мой штурман — мои решения».А Ваня теперь знал каждый оттенок её голоса в ларингофоне. Когда они уходили на разведку погоды в самые глухие районы Карского моря, среди ледяного хаоса и рева турбин, на борту Су-27УБ царило абсолютное, звенящее спокойствие. Потому что в передней кабине сидел лучший пилот Заполярья, а в задней — её лучший друг, способный пробить лазером любую тьму.