Культура для идиотов. Случай Амундсена и Скотта

Семнадцатого января 1912 года пятеро англичан, тащивших сани на себе восемьсот миль, увидели на горизонте чёрную точку. Точка оказалась флагом. У Южного полюса стояла палатка, над ней — норвежские цвета, внутри — письмо. Руал Амундсен, опередивший их на тридцать четыре дня, просил капитана Скотта, буде тот дойдёт вторым, переслать вложенное послание норвежскому королю: на случай, если сам Амундсен погибнет на обратном пути, свидетелем его победы будет побеждённый. Скотт записал в дневнике: «Великий Боже! Это ужасное место». Через десять недель он замёрзнет в палатке в одиннадцати милях от склада с едой и топливом, и дневник, найденный поисковой партией, сделает его самым знаменитым полярником на свете — много знаменитее человека, который дошёл первым и вернулся живым.

Как выглядела победа? До обидного скучно. Амундсен готовился к ней всю жизнь, и главная часть подготовки состояла из чужих «нет», собранных заранее и задёшево. В молодости, первым в истории пройдя Северо-Западный проход на крошечной «Йоа», он две зимы прожил рядом с эскимосами-нетсилик и учился у них с прилежанием, которое его английским современникам казалось странным: как одеваться в мех свободно, чтобы пот не замерзал под одеждой; как вести собак; как не спешить. Каждый приём был чьим-то давним отрицательным результатом — оплаченным поколениями обмороженных — и Амундсен брал их оптом, готовыми. К Антарктиде он подошёл тем же способом: база в Китовой бухте — на шестьдесят миль ближе к полюсу, чем у Скотта; склады заложены с осени и размечены поперечными линиями флажков, чтобы найти их в любую метель не по точке, а по линии; собаки просчитаны как тягловая сила и как провиант в одном теле — на определённой широте лишних забивали и скармливали остальным, и место это буднично звалось «Мясной лавкой». Пять человек вышли к полюсу 14 декабря 1911 года, постояли, перепроверили координаты трижды, оставили палатку с письмом и вернулись — с запасом еды, без единой потери, по расписанию, как поезд. Сам Амундсен сформулировал итог с той сухостью, которая и была его методом: победа ждёт того, у кого всё в порядке, — люди называют это удачей.

Экспедиция Скотта была устроена иначе, и в каждом узле этого устройства сидел отложенный отрицательный результат. Мотосани — новинка, на которую возлагались надежды, — умерли в первые дни: их не успели толком испытать в полярных условиях. Маньчжурские пони, выбранные вместо собак, проваливались в снег и гибли; их пришлось пристрелить у подножия ледника. Дальше люди впряглись в сани сами — и это было не аварийным планом, а почти идеалом: в английской полярной культуре той поры тащить свой груз самому считалось благороднее, чем ехать на собаках, страдание входило в эстетику подвига. Уже в походе Скотт принял решение, которое арифметика не прощает: взял к полюсу пятерых вместо запланированных четверых — при рационах, посчитанных на четыре человека на все склады обратного пути. Обратная дорога стала разматывающейся верёвкой: первым, у ледника, умер Эванс; потом Отс, чьи обмороженные ноги держали всех, вышел из палатки в метель со словами «я только выйду наружу и, возможно, пробуду некоторое время»; последние трое замёрзли в конце марта, не дойдя одиннадцати миль до большого склада — который сам, ещё осенью, был заложен на тридцать пять миль ближе, чем планировалось: Отс тогда советовал забить слабейших пони на корм и дотянуть склад до места, Скотт отказался, и Отс сказал ему: «Боюсь, сэр, вы ещё пожалеете, что не приняли моего совета». Всё это Скотт записывал до последних дней, и записывал прекрасно: «Будь мы живы, я рассказал бы историю о стойкости, выносливости и отваге моих товарищей, которая взволновала бы сердце каждого англичанина».

Она и взволновала — так, как не взволновала ничья победа. Когда весной 1913 года дневники добрались до Лондона, Империя получила святого: панихида в соборе Святого Павла при короле, памятники, «Скотт Антарктический» в школьных хрестоматиях на полвека вперёд. Амундсена та же Британия встретила заморозком вежливости: его профессионализм выглядел неспортивно, собаки — жульничеством; президент Королевского географического общества, поднимая тост в его честь, предложил прокричать троекратное ура собакам — и попробуй докажи, что это не издёвка. Проигравший стал героем, выигравший — иностранцем с трюками. Судьба довела асимметрию до конца: Амундсен погиб в 1928 году, вылетев на поиски потерпевшего крушение Нобиле — соперника, которого не любил. Он умер, спасая конкурента, и это не сделало его в британском каноне ни на дюйм теплее.

Полвека спустя канон качнулся в обратную сторону: биограф Роланд Хантфорд разобрал экспедицию Скотта по дням и предъявил миру не святого, а плохо готовившегося начальника, положившего людей за эстетику. Потом качнуло назад: метеорологи показали, что март 1912-го на шельфе Росса был аномально, редкостно холодным — Скотту действительно не повезло сверх обычного. Спор продолжается, и честная позиция в нём такая: невезение было настоящим, но невезение убивает лишь тех, у кого не осталось запаса, а запас — величина, назначаемая до старта. У Амундсена аномальный март съел бы резерв. У Скотта резерва не было — его съели пони, мотосани, пятый человек и благородство ручной упряжки задолго до всякой аномалии.

Разница между двумя экспедициями — не в удаче и даже не в таланте. Она в том, где каждый разрешил своим отрицательным результатам случиться. Амундсен съел свои заранее: в двух зимовках у нетсилик, в репетициях, в осенней раскладке складов, в готовности выглядеть скучным профессионалом, ворующим чужие проверенные приёмы. К декабрю 1911-го всё, что могло сказать ему «нет», уже сказало это — дёшево, вполголоса, на репетициях. Поэтому сам поход выглядит как отсутствие событий: события — это и есть непереваренные отрицательные результаты, а у него их не осталось. Скотт отложил свои на маршрут — где каждое «нет» выставляло счёт в единственной твёрдой валюте тех широт. Мороз решил, что было живым; полюс у обоих был один и тот же — разница была упакована за годы до старта.

Почему культура наградила не того? Ответ неприятен, потому что говорит о нас, а не о них. Успех Амундсена не производит текста: дошёл, вернулся, все живы — рассказывать нечего, а повествование питается бедой. Провал Скотта произвёл великую прозу — дневник, письма, последнюю запись, — и культура выбрала то, что можно читать со слезами, а не то, из чего можно извлечь урок. Награждая красивое поражение, мы награждаем жертву и рассказ — не проверку. В этом нет ничего постыдного, пока мы понимаем, что делаем. Опасность начинается, когда канон незаметно превращается в инструкцию: полвека английских школьников учили, что Скотт — это то, каким должен быть человек во льдах. Только — мёртвый человек. Готовиться же льды заставляют не к рассказу, а к морозу, а у мороза, в отличие от читателя, нельзя взволновать сердце.