Живые зеркала Индагатора

Валерий Хохвайс


ЖИВЫЕ ЗЕРКАЛА ИНДАГАТОРА

Новелла

1

Говорили, что Кверен Индагатор сошёл с ума от горя в тот самый день, когда земля поглотила Амату Имаго. Но те, кто утверждал это, не знали Кверена. Сумасшедшие поддаются хаосу; Кверен же, напротив, подчинил свою скорбь строжайшему, леденящему кровь порядку.

Его лаборатория, расположенная в подвале старого особняка, напоминала одновременно анатомический театр и святилище забытого культа. Пространство между кирпичными сводами было заполнено чертежами, колбами и хитроумными приборами из латуни и хромированной стали. Но главным материалом его безумного исследования было стекло.
- Человек - это тайна, - шептал Кверен, перебирая пинцетом предмет своего поиска. Но если человек уходит, где остаётся его след? Неужели только в сырой земле? Нет. Если мир материален, то вспышки её улыбки, блеск её глаз, её хрупкий силуэт — всё это должно было где-то запечатлеться.

Он нашёл ответ в зеркалах. Зеркало не просто отражает - оно запоминает. Каждый раз, когда Амата смотрелась в стекло, её образ проникал под амальгаму, оставляя невидимый, но вечный отпечаток. Кверен понял: если собрать все зеркала, в которые она когда-либо гляделась, и заставить их отдать накопленный свет одновременно, Амату можно будет соткать заново.

Три года он провёл в странствиях, одержимый и неутомимый. Он выкупал трюмо из старых усадеб, выпрашивал карманные зеркальца у её бывших подруг. Но время было безжалостно.
Из дюжины найденных им зеркал лишь три уцелели полностью. Остальные постигла катастрофа. Одно, стоявшее в её прихожей, разбилось во время грозы; Кверен лично просеивал дорожную пыль, собирая сотни острых, безжизненных осколков. Другие зеркала, фамильные, старинные, от времени и сырости потускнели - их серебряная изнанка осыпалась серыми хлопьями, унося с собой частицы лица Аматы.
Вернувшись, Кверен запер двери на засов.

- Я исцелю тебя, моя Амата, - шептали его сухие губы, пока пальцы, изрезанные стеклянной крошкой, бережно укладывали первый пазл из осколков в латунную оправу. - Я заставлю эти слепые стёкла вспомнить тебя.
Начались долгие, мучительные опыты. Чтобы вернуть жизнь потускневшим зеркалам, он сконструировал огромный стеклянный чан, куда залил кипящую, мерцающую жидкую амальгаму. Облезлые, старые стёкла погружались туда, словно больные в целебный источник, окружённые заботой его безумной науки. А для разбитых зеркал Кверен изобрёл тончайшие оптические приспособления — систему микроскопических винтов и магнитов, которые удерживали мозаику осколков в таком идеальном порядке, чтобы их трещины не преломляли свет, а возвращали единый, неискажённый образ

Каждую ночь приборы гудели, наполняя подвал мертвенно-серебряным сиянием. Кверен худел, его глаза ввалились, превративсь в две тёмные впадины, полные фанатичного блеска. Он отдавал приборам всё своё время, все силы, саму свою жизнь, шаг за шагом приближаясь к той заветной секунде, когда на пустом пьедестале в центре комнаты из хаоса лучей родится её прозрачный, хрупкий силуэт...

Лаборатория Кверена напоминала святилище безумного бога. Повсюду высились хитроумные хромированные штативы, удерживающие мозаику из осколков, а в огромном стеклянном резервуаре, заполненном мерцающей, как жидкое серебро, амальгамой, покоились старые, потускневшие стёкла.

Приборы гудели, направляя лучи света сквозь исцелённые зеркала на центральный пьедестал. Из этого переплетения световых нитей соткался образ. Амата. Она была прекрасна, но... мертва. Хрупкий, прозрачный силуэт, застывший, словно муха в янтаре. Ни дыхания, ни тепла, ни искры жизни. Лишь блёклое эхо прошлого.
- Столько лет... Ради призрака?! - крик Кверена сорвался на хрип.
Ярость, рождённая из абсолютного бессилия, затопила его. Он схватил тяжёлый железный рычаг, готовый разнести вдребезги свои аппараты, уничтожить эти лживые зеркала, разбить саму память об Амате. Но когда он замахнулся, колоссальное истощение - ментальное и физическое - железной хваткой сжало его сердце. Тьма застлала взор. Кверен рухнул на холодный каменный пол лаборатории, провалившись в беспамятство.

2

Кверен лежал на холодном полу, истощённый гневом и бессилием, пока сознание медленно возвращалось к нему. Пронзительный холод уступил место странному, благоговейному покою. Учёный почувствовал, что в лаборатории он больше не один. Кто-то невидимый, но осязаемый стоял рядом, наполняя воздух ароматом весенней влаги и предчувствия.
Он с трудом открыл глаза. Перед ним, прямо у подножия пьедестала, где дрожал хрупкий силуэт Аматы, стоял прекрасный юноша. Его безупречное лицо казалось изваянным из белого мрамора, а глаза скрывала плотная, шёлковая повязка.

- Ты искал повсюду, Кверен Индагатор, - раздался голос юноши, тихий и чистый, словно журчание лесного ручья. - Ты перерыл весь земной шар, собирая осколки и исцеляя потускневшие стёкла. Но в своём ослеплении наукой ты забыл о самом главном атрибуте твоих поисков. Ты забыл про собственные глаза.
Учёный замер, боясь спугнуть видение. Юноша медленно склонил голову, словно всматриваясь в Кверена сквозь ткань.

- Твои глаза... Ведь это два самых верных, самых глубоких зеркала, в которых Амата отражалась чаще всего, пока была жива. Их амальгама соткана из твоей любви. Ты должен пожертвовать ими, Кверен, чтобы твоя невеста наконец обрела плоть.
Кверен отшатнулся, в его душе вспыхнул страх: неужели перед ним коварный демон, пришедший забрать его зрение? Но юноша, словно прочитав его мысли, печально и мягко улыбнулся.

- Не бойся меня, Индагатор. Я могу помочь тебе. Я нежно, без боли, вырву твои глаза и сам вставлю их в твой прибор, как финальные линзы. Ты, верно, думаешь, что я хочу забрать их себе, из жадности или мести? О нет, они мне без надобности. Если у меня снова появятся человеческие глаза, я перестану быть богом отражения.
Юноша коснулся пальцами шёлковой ткани на своём лице.
- Мои собственные глаза когда-то забрал родник, в который я смотрел - это была моя плата за вечное созерцание идеала. Но Великая богиня подземного мира, Персефона, пожалела меня. Она сделала слепого Нарцисса богом, а эта волшебная повязка - её бесценный дар. Можно сказать, она - моя своеобразная, божественная амальгама. Сквозь неё я вижу всё: и суть вещей, и движение света, и глубину душ.
Нарцисс зыбкой тенью скользнул ближе к Кверену, и в его голосе зазвучало невиданное для небожителя сострадание:
- Я пришёл сюда не ради выгоды, Кверен. Я просто хочу помочь тебе. Потому что твоя всепоглощающая, безумная и верная любовь растрогала моё древнее, застывшее сердце...

Кверен смотрел на прекрасного юношу, чья шёлковая повязка едва заметно мерцала в полумраке лаборатории. Слова Нарцисса эхом отзывались в его уставшем разуме, выстраивая безупречную, беспощадную математическую логику. Глаза... Ну конечно. Как он, великий Индагатор, мог забыть про главные зеркала, которые ловили её свет каждый день, каждую секунду их счастья?

Он перевёл взгляд на хрупкий, прозрачный силуэт Аматы. Она была так близко.
- Ты говоришь о милосердии, бог отражений, - голос Кверена, сначала хриплый, окреп, обретая фанатичную, звенящую твёрдость. - Но понимаешь ли ты, какую чашу ты мне предлагаешь? Ты хочешь, чтобы я отдал последнюю деталь для её оживления. Но эта деталь - единственное, чем я могу созерцать её возвращение.
Кверен медленно поднялся с колен. Он подошёл к главному прибору, где в латунных зажимах дрожали лучи света, собранные со всех уголков земли. Его пальцы коснулись пустых гнёзд, предназначенных для финальных линз.

- Моя любовь растрогала тебя? — Кверен горько, но торжествующе улыбнулся. - Что ж, пусть будет так. Я искал истину, я искал способ победить саму смерть. И если цена за её дыхание - моя вечная тьма, я принимаю её. Я строил этот прибор как монумент своей памяти, но память бесплодна, пока она заперта внутри меня. Пусть она станет её плотью.
Он повернулся к Нарциссу лицом к лицу, широко открыв свои тёмные, иссушенные бессонницей глаза, в которых когда-то, как в чистых озёрах, отражалась Амата.

- Действуй, Нарцисс. Вырви их. Мне они теперь без надобности. Мне больше не нужно смотреть на мир, если в этом мире не будет её. Твоя повязка - подарок Персефоны, твоя амальгама. Пусть же мои глаза станут амальгамой для неё. Я не увижу её триумфа, но я буду знать, что она дышит. Вставь их в прибор.
Нарцисс медленно приблизился. Его тонкие, прохладные, как колодезная вода, пальцы легли на виски Кверена. Учёный не вздрогнул. Он закрыл глаза в последний раз, вызывая в памяти образ Аматы - не тот прозрачный фантом на пьедестале, а живую, смеющуюся, залитую солнцем ушедшего лета.
Раздался тихий, похожий на звон тончайшего хрусталя звук. На мгновение лабораторию затопил ослепительный, невыносимый спектр всех цветов, которые когда-либо существовали.

А затем наступила абсолютная, звенящая тишина.
Кверен упал назад, в кресло, тяжело и прерывисто дыша. На его лице не было глаз — лишь ровные, сомкнутые веки, словно у спящего. Но в ту же секунду латунный прибор позади него захлебнулся яростным, живым, золотым светом. Два финальных фокуса — его собственные линзы, его глаза — направили лучи прямо в сердце прозрачного силуэта.
Пространство расширилось. Кверен, погружённый в вечную тьму, вдруг услышал то, ради чего стоило отдать саму вселенную: тихий, судорожный, первый вдох. И шуршание лёгкого платья по каменным плитам пола.

Она шла к нему.

Конец