Я нарисую твою смерть

                Глава 1
Сентябрьский Санкт-Петербург дышал прохладой и сыростью. Раннее утро окутало Каменноостровский проспект  серой дымкой, сквозь которую едва пробивался блеклый свет фонарей. В квартире на четвёртом этаже доходного дома начала двадцатого века утро начиналось со стандартной суеты, ставшей для семьи Новиковых привычным ритуалом.
Елена стояла перед зеркалом в прихожей, торопливо поправляя воротник двубортного классического плаща с элементами военного кроя. В свои тридцать два года она выглядела утончённо, но бесконечная усталость молодой матери уже оставила лёгкие тени под её большими, серо-зелёными глазами. Елена была высокой, стройной женщиной с тонкими чертами лица и каштановыми волосами, которые она вечно собирала в аккуратный, но строгий пучок. Её аналитический склад ума — следствие работы ведущим экономистом — требовал порядка во всём, но с шестилетней дочерью порядок оставался лишь недостижимой мечтой.
— Паш, ты не видел, куда я подевала свой отчёт? — крикнула она в глубь квартиры, параллельно пытаясь застегнуть непослушную пуговицу.
Из кухни вышел Павел, на ходу допивая остывающий кофе. Он был на пару лет младше жены, подтянутый, с широкими плечами и мягкой, немного виноватой улыбкой, которая всегда гасила любые семейные ссоры. Его светлые, коротко стриженные волосы слегка топорщились на макушке, а добрые голубые глаза за стёклами очков в тонкой оправе смотрели с неизменной теплотой. Павел работал научным сотрудником в Эрмитаже, и характер имел спокойный, основательный, немного медлительный.
— Лена, посмотри на стеллаже.
—  А Анины чешки для ритмики взял?
—  Уже положил ей в рюкзак, — ответил он, целуя жену в щёку. — Пойдём уже.
—  Ну что, воительница готова к труду и обороне? – обратился он к своей дочке.
«Воительница» сидела на маленьком пуфике у двери и всем своим видом выражала глубочайший протест против существующего миропорядка.
Ане было шесть лет, и она мало походила на своих подтянутых родителей. Девочка росла плотной, пухленькой, с округлыми детскими щёчками и мягким животиком, из-за чего домашние ласково звали её «наш медвежонок». Но в детском саду это прозвище трансформировалось в жестокое «бочка» и «тумбочка». У Ани были невероятно густые, тёмно-русые кудряшки, которые вечно выбивались из хвостиков, и огромные, карие, почти чёрные глаза. Сейчас эти глаза были полны слёз. В руках девочка намертво сжимала свой старенький синий рюкзачок в форме кита, внутри которого лежал неизменный альбом для рисования и наборы цветных карандашей.
— Мамочка, пожалуйста, давай сегодня останемся дома, — прошептала Аня, и её нижняя губа предательски задрожала. — У меня животик болит. Правда-правда болит.
Елена вздохнула и присела перед дочерью на корточки, взяв ее маленькие, пухлые ладошки в свои.
— Анечка, солнышко, мы же говорили об этом. Маме нужно в офис, папе в музей. Животик пройдёт, как только ты поиграешь с ребятами.
— Они не играют со мной, — тихо, но с какой-то взрослой горечью произнесла девочка, глядя в пол. — Они смеются. Стёпка сказал, что если я сяду на стул, то он сломается. А Маша назвала меня толстой коровой. Мама, я не корова...
Сердце Елены болезненно сжалось. Ей хотелось бросить всё, остаться дома, обнять свою маленькую девочку и защитить её от всего мира. Но суровая реальность с её кредитами, планами и отчётами диктовала свои условия. Она бросила быстрый взгляд на Павла — тот лишь беспомощно и сочувственно пожал плечами. Ему тоже было больно, но они оба не знали, как научить шестилетнего ребенка справляться с жестокостью сверстников.
— Не слушай их, маленькая моя. Ты у нас самая красивая, самая умная и самая лучшая, — Елена нежно поцеловала дочь в лоб и подняла на ноги. — Карандаши взяла? Вот и порисуй в тихий час, ты же так это любишь. А вечером мы пойдем в парк и купим то самое клубничное мороженое. Договорились?
Аня не ответила. Она лишь шмыгнула носом, посильнее натянула на голову розовую шапочку и позволила маме взять себя за руку.
На улице Петербург встретил их мелкой, едва ощутимой водяной моросью. Дорога до детского сада «Колокольчик» занимала всего десять минут через дворы, мимо серых детских площадок и мокрых кустов сирени. Весь путь Аня шла молча, едва поспевая за быстрыми шагами матери и волоча ноги по влажному асфальту. Она не смотрела по сторонам. Ее пальцы внутри кармана куртки судорожно перебирали три карандаша, которые она успела вытащить из пенала перед самым выходом: чёрный, темно-серый и ядовито-бордовый.
Она знала, что Стёпка снова будет толкаться. Знала, что девочки демонстративно уйдут играть в другой угол группы. Но сегодня внутри её маленького, обиженного сердца вместо привычной обиды закипало что-то новое. Что-то тёмное и глухое, как тучи над Финским заливом.
Перед тяжелыми железными дверьми детского сада Аня остановилась и подняла на маму свои огромные, внезапно ставшие очень серьёзными глаза.
— Мама, — тихо сказала она. — Я больше не буду плакать. Я просто их нарисую.
Елена лишь рассеянно улыбнулась, подумав, что дочка так выражает свой детский творческий протест. Она ещё не знала, что карандаши в руках её маленькой Ани уже перестали быть просто игрушками.
________________________________________

                Глава 2

Тяжёлая дверь детского сада захлопнулась за спиной Елены, отрезав Аню от привычного, безопасного мира. В раздевалке старшей группы  пахло хлоркой, мокрыми шерстяными варежками и запеканкой.
— Новикова! Опять опаздываете! — резкий, скрипучий голос воспитательницы, Тамары Ивановны, заставил Аню вздрогнуть.
Женщина средних лет в поношенном вязаном кардигане стояла в дверях группы, скрестив руки на груди. Её лицо выражало крайнюю степень недовольства.
— Сколько можно повторять: приём детей до половины девятого! Из-за вас у меня сбивается весь режим дня. Живее переодевайся, каша уже стынет.
Аня ничего не ответила. Ей было обидно до слёз — ведь она не умела ходить быстрее мамы, не умела заводить будильник и уж точно не была виновата в том, что родители перед выходом на улицу часто не могут вспомнить, куда положили свои самые необходимые вещи. Причём тут она? Но спорить со взрослыми девочка не решалась. Опустив голову, она принялась неуклюже стягивать сапожки, путаясь в шнурках.
Когда Аня вошла в группу, кошмар повторился.
— О, бочка приплыла! — громко прошептал Стёпка, рыжий мальчишка с вечно ободранным носом и злыми, задорными глазами. — Смотрите, она сейчас весь проход загородит!
Дети захихикали. Аня заняла своё место за столиком и стала медленно есть ненавистную манную кашу. После завтрака она захотела поиграть в интересный конструктор, но стоило ей протянуть руку к пластиковым блокам, как Маша Цветкова — признанная лидер среди девочек — демонстративно сгребла всё себе.
— Это не для тебя, Новикова. Ты всё равно ничего построить не сможешь, только раздавишь.
Весь день прошёл как в тумане. Одиночество давило на плечи, а обида комком стояла в горле. Единственным спасением для Ани стало занятие по рисованию, которое началось сразу после полдника. Тамара Ивановна раздала детям плотные листы бумаги и баночки с гуашью, объявив тему: «Моя семья».
Аня выдохнула. Окунув кисть в тёплую воду, она забыла обо всём на свете. На её листке аккуратно, мазок за мазком, начали появляться мама и папа. Мама — в своём красивом бежевом пальто, улыбающаяся, с тонкими каштановыми волосами. Папа — высокий, в очках, держащий маму за руку. Аня вложила в этот рисунок всю свою любовь и тоску по дому. Ей казалось, что если она нарисует их очень хорошо, то они придут за ней пораньше.
— Ого, смотрите, что тут у нас! — над ухом раздался противный, глумливый голос Стёпки.
Он незаметно подкрался сзади и, прежде чем Аня успела среагировать, резко выдернул влажный листок прямо из-под её кисти.
— Отдай! Отдай сейчас же! Это мои мама и папа! — закричала Аня, вскакивая со стула. Глаза её мгновенно наполнились слезами.
— А ты попробуй, отними, толстуха! — выкрикнул Стёпка и с хохотом бросился бежать по группе.
Тамара Ивановна в этот момент вышла в раздевалку поговорить с нянечкой, поэтому Стёпку никто не остановил. Он носился между столами, размахивая рисунком, на котором ещё не высохла краска. Аня бежала за ним, задыхаясь от плача, протягивая вперёд пухлые ручки, но мальчишка был быстрее и уворачивался, упиваясь своей властью и жестокостью.
— Не поймаешь, не поймаешь! Корова на льду! — дразнился он.
Поняв, что Аня не отстаёт, Стёпка выскочил из группы в коридор и рванул в сторону туалета для мальчиков. Он был уверен, что девчонка туда ни за что не сунется — это было нарушением всех детсадовских правил.
Но Ане было плевать на законы. В этот момент для нее не существовало ничего, кроме растоптанной гордости и портрета любимых родителей. Она влетела в кафельный, пахнущий мылом туалет следом за ним.
Стёпка затормозил у раковины. Увидев, что Аня зашла сюда, он на секунду растерялся, но тут же на его лице появилось злое, упрямое выражение.
— Ах так? Ну тогда смотри! — крикнул он.
На глазах у Ани Стёпка с треском разорвал плотный лист бумаги пополам, а затем — ещё на несколько частей. Голова мамы отделилась от тела, папины очки порвались надвое. Стёпка швырнул обрывки прямо в унитаз и нажал на кнопку слива. Зашумела вода. Потревоженная краска размылась, превращаясь в грязные разводы, и остатки рисунка утянуло в канализационную трубу.
— Нет!!! — Аня закричала так сильно, что у неё перехватило дыхание. В отчаянии, не помня себя от горя, она бросилась на Стёпку, колотя его маленькими кулачками по груди.
— Эй, ты чего, дура?! Отвали! — испугавшись её бешеного напора, Стёпка со всей силы толкнул Аню в грудь.
Девочка не удержалась на ногах. На скользком кафельном полу её ноги разъехались, и она полетела назад. Раздался глухой, страшный стук — Аня ударилась затылком о тяжёлый фаянсовый край унитаза.
В глазах шестилетней девочки мгновенно потемнело. Боль обожгла голову и тут же угасла, сменившись глухой, липкой темнотой. Аня обмякла и осталась лежать на холодном полу, потеряв сознание.
Стёпка, тяжело дыша, посмотрел на неподвижное тело девочки. Его лицо бледнело с каждой секундой. Вокруг воцарилась зловещая, мёртвая тишина, нарушаемая лишь мерным журчанием воды в бачке.

Когда Тамара Ивановна вернулась в группу, её встретил приглушенный, испуганный гул. Дети сгрудились у двери коридора.
— Там Стёпка и Аня… Они в туалет убежали, и там что-то бахнуло! — наперебой защебетали девочки.
Сердце воспитательницы ёкнуло. Она быстрыми шагами направилась к мальчишескому туалету и распахнула дверь. На кафельном полу, неестественно подогнув ноги, лежала Аня. Из-под ее густых темно-русых кудрей медленно выползала тонкая, зловеще-алая струйка крови, пачкая светлую плитку.
Рядом, вжавшись спиной в раковину, стоял бледный как мел Степан. Его руки дрожали.
— Она сама! Она сама сюда прибежала, поскользнулась и упала! — испуганно закричал мальчик, едва завидев взрослую. — Я здесь ни при чём! Это всё она сама!
Тамара Ивановна похолодела. Не от вида крови — от страха за собственное кресло. В голове мгновенно пронеслась мысль: «Отец Степана — начальник районного отделения полиции, мать — влиятельный чиновник в отделе образования. Если раздуть скандал, меня сотрут в порошок вместе с садом».
Схватив обмякшую Аню на руки, воспитательница побежала в медицинский кабинет. К счастью, в коридоре никого не было. Там, под строгим взглядом дежурного врача, Аня наконец пришла в себя. Голова раскалывалась от тупой, пульсирующей боли. Ей остановили кровь, обработали рану и туго наложили марлевую повязку, превратив девочку в подобие раненого солдатика.
— Ну, Новикова, рассказывай, что вы там устроили? — строго спросила Тамара Ивановна, как только врач отошла к шкафчику за картой.
Аня, шмыгая носом и глотая слёзы, тихо рассказала всё как есть: и про отобранный рисунок, и про то, как Стёпа порвал портрет мамы с папой и спустил в унитаз, и как толкнул её, когда она пыталась вернуть остатки своей семьи.
Воспитательница поджала губы. Страх за собственную шкуру окончательно задушил в ней остатки педагогической этики. Она приняла сторону Стёпы.
— Так, Новикова, прекрати придумывать глупости, — ледяным тоном отрезала Тамара Ивановна. — Ты не имела никакого права заходить в туалет для мальчиков. И уж тем более — нападать на своего товарища Стёпу. Он защищался. Сама виновата, что поскользнулась на ровном месте. Скажи спасибо, что Степан не пострадал от твоих кулаков!
Для шестилетней Ани этот момент стал крушением веры в справедливость. Взрослые врали. Взрослые защищали злых.
Когда вечером испуганные Елена и Павел примчались в садик, Тамара Ивановна преподнесла им версию о «несчастном случае по вине самой Ани, проявившей агрессию». Врач настоятельно рекомендовал родителям забрать девочку домой и побыть на карантине, чтобы исключить скрытые последствия сотрясения. Елена, бледная от злости и тревоги, тут же взяла больничный по уходу за ребенком.

                Глава 3

Дома, в уютной квартире на Каменноостровском, Аня почти всё время молчала. Она сидела на своей кровати, обложившись подушками. На голове белел бинт, а в глубине карих, почти чёрных глаз затаилась глухая, леденящая душу обида.
Елена ушла на кухню варить суп, а Павел затих за компьютером. Аня дождалась, пока останется одна, и медленно вытащила из синего рюкзачка свой альбом. На первой чистой странице она занесла чёрный карандаш. Травма головы словно приоткрыла в её сознании какую-то запертую дверь. У неё вдруг возникло ощущение, что она не одна в своей комнате. Что кто-то рядом невидимо присутствует с ней. В голове возникали и отступали разные несвязанные между собой мысли, различные непонятные образы. Но одна страшная мысль не отступала и как набат била в её голове: «Убей! Убей! Убей»
Она жутко злилась на Стёпку. Обида горела в груди горячим, удушливым пламенем — ведь его даже не поругали, он не извинился перед ней, а Тамара Ивановна и вовсе сделала её виноватой. Аня очень хотела, чтобы он испытал то же самое, что и она. Чтобы ему было так же больно, страшно и одиноко.
Аня села за свой маленький детский столик, решительно вытащила из рюкзачка чистый лист бумаги и разложила карандаши. И она стала рисовать.
Чёрный грифель двигался по бумаге неестественно быстро, с сильным, яростным нажимом. Её движения были дёргаными, точными и пугающе уверенными для шестилетнего ребёнка. Вместо привычных кривых человечков на белом листе плотными, грязными штрихами начал проступать силуэт Стёпки. Но Аня не стала рисовать детсадовский туалет. В её воображении месть требовала чего-то более явного, открытого, чтобы все увидели его позор.
Она изобразила Стёпу лежащего на улице. Девочка яростно чертила серым карандашом полосы асфальта, очертания каких-то колёс и тяжёлого бампера машины, а затем взяла ядовито-бордовый карандаш. Резкими, рваными линиями она раскрасила лужу крови, растекающуюся из-под головы нарисованного мальчика прямо по тротуару. Точно такую же, какую она видела в первую минуту падения на кафельном полу, только гораздо, гораздо больше.
Когда рисунок был закончен, Аню резко заколотило. Лоб покрылся холодной испариной, а повязка на голове запульсировала от новой вспышки боли. Невидимое присутствие в комнате, до этого сгущавшее воздух, вдруг исчезло, оставив после себя лишь звенящую тишину и странный, едва уловимый запах озона.
Девочка обессиленно уронила карандаш, захлопнула альбом и спрятала его под подушку. Она свернулась калачиком и мгновенно провалилась в тяжёлый, беспамятный сон.
________________________________________
Следующее утро в квартире Новиковых началось необычно тихо. Аня спала долго и крепко, чего с ней не бывало со времен младенчества. Елена, тихонько приоткрыв дверь в детскую, лишь облегченно вздохнула: «Спит, маленький медвежонок. Пусть восстанавливается».
Около одиннадцати часов дня, когда Елена на кухне наливала себе вторую чашку чая, её мобильный телефон, лежащий на столе, бешено завибрировал. На экране светился номер родительского чата группы «Пчёлки». Елена поморщилась, ожидая очередных обсуждений штор или подарков, но, заметив количество пропущенных и панический тон первых сообщений, открыла приложение.
Экран заполнили испуганные выкрики и аудиосообщения. Елене потребовалось несколько минут, чтобы вчитаться в хаотичный поток текста и осознать страшную новость.
«Господи, какой кошмар! Прямо возле сада!»
«Да как это вообще возможно?! Водитель же тормозил!»
«Стёпочка... Жив хоть?!»
«Пишут, что скорая не успела... Из-под колес доставали...»
Елену обдало жаром. Сердце застучало где-то в районе горла. Она судорожно пролистала чат вверх, пока не наткнулась на официальное, сухое сообщение от заведующей детским садом:
«Уважаемые родители! Сегодня утром по дороге в детский сад произошло чрезвычайное происшествие. В результате дорожно-транспортного происшествия на пешеходном переходе трагически погиб воспитанник Степан С. На месте работают правоохранительные органы. Занятия в группе временно приостановлены».
Телефон выпал из ослабевших пальцев Елены, с глухим стуком ударившись о кухонный ламинат.
В этот момент из коридора раздался тихий шорох. Елена вздрогнула и обернулась.
В дверях кухни стояла Аня. На ней была просторная пижама с медвежатами, марлевая повязка на голове слегка съехала набок, открывая бледный лоб. Но больше всего Елену поразил взгляд дочери. В нём не было утренней заспанности или детского испуга. Огромные карие глаза девочки смотрели на мать с каким-то пугающим, глубоким умиротворением.
— Мама, — тихо, но отчетливо произнесла Аня. — Стёпа больше не будет меня обижать. Никогда.
У Елены по спине побежали ледяные мурашки.
— Анечка... Солнышко, ты о чем? — голос женщины сорвался на шепот. — Почему ты так говоришь?
Аня ничего не ответила. Она лишь слабо улыбнулась, повернулась и пошла обратно в свою комнату. Елена, движимая непонятным, первобытным страхом, бросилась вслед за ней. Она влетела в детскую как раз в тот момент, когда Аня забиралась обратно на кровать.
Внимание Елены привлек синий рюкзачок, валявшийся на полу, и торчащий из-под подушки край альбома для рисования. Сама не зная зачем, поддаваясь какому-то жуткому предчувствию, Елена подошла к кровати и решительно вытащила альбом.
— Лен, ты чего? — послышался из зала сонный голос Павла, который только что проснулся после вечерней смены.
Елена не слышала мужа. Она открыла альбом на первой странице.
С листа бумаги на неё смотрел мёртвый Стёпка, лежащий на тёмном асфальте в луже ядовито-бордовой крови. Рисунок был детским, но выполнен с пугающей, жестокой реалистичностью. Слишком точные пропорции колёс машины, слишком взрослая техника штриховки. И самое страшное — бордовое пятно вокруг головы нарисованного мальчика ещё слегка пахло свежим грифелем карандаша. Аня нарисовала это вчера. До того, как Стёпка сегодня утром вышел из дома.
Елена перевела взгляд с рисунка на дочь. Аня сидела среди подушек, обняв колени, и смотрела на маму.
— Я просто нарисовала правду, мамочка, — прошептала девочка.

Травма головы зажила удивительно быстро. Уже через несколько дней Аня чувствовала себя прекрасно, и врач без колебаний закрыл больничный. Елена была вынуждена вернуться к своим экономическим отчётам, а Павел вновь погрузился в исследовательскую работу. Как научный сотрудник Эрмитажа, он часами пропадал среди старинных архивов и артефактов, из-за чего часто казался домашним немного отрешённым от реальности.
Рисунок со Стёпкой Елена так и не решилась показать мужу. Она просто спрятала альбом на самую верхнюю полку шкафа, под стопки старого постельного белья. Ей отчаянно хотелось верить, что жуткое совпадение — лишь игра её воспалённого материнского воображения, а странные слова дочери — эхо пережитого стресса.
Когда Аня снова перешагнула порог группы «Пчёлки», атмосфера там была совсем другой. Трагедия со Стёпкой стала для детей огромным шоком. Они притихли, перестали беситься, а к Ане и вовсе больше никто не задирался — пухленькую девочку с серьёзным взглядом теперь обходили стороной.
Тамара Ивановна тоже старалась никак не упоминать о случившемся. Однако стоило Ане войти в раздевалку, как воспитательница посмотрела на неё с легким, едва уловимым трепетом. В глубине её глаз больше не было прежнего высокомерия — только смутная, необъяснимая тревога.
Ближе к обеду, чтобы хоть как-то отвлечь притихших детей от мрачных мыслей, Тамара Ивановна объявила урок рисования по плану.
— Ребята, сегодня мы будем рисовать цветы, — объявила она, стараясь говорить как можно мягче. — Давайте сначала вспомним, какие цветы вы знаете?
Дети вяло потянули руки, перечисляя привычные ромашки, одуванчики и васильки. Очередь дошла до последнего столика.
— А ты, Анечка, какой цветок хочешь нарисовать? — спросила воспитательница.
Аня подняла голову. Её огромные карие глаза смерили женщину таким тяжёлым, пристальным взглядом, что у Тамары Ивановны внутри всё похолодело.
— Гвоздики, — тихо, но отчётливо произнесла девочка.
В группе воцарилась тишина. Воспитательница сглотнула подступивший к горлу ком, поправила воротник кардигана и поспешила сесть за свой стол.
— Хорошо... Рисуйте, дети.
Аня взяла выданный ей листок бумаги. Её домашний альбом остался заперт в шкафу, но, как оказалось, сила крылась вовсе не в бумаге. Девочка уверенно вывела один цветок гвоздики, затем второй. Плотные бутоны на листе начали выстраиваться в ровный, аккуратный овал. Постепенно на бумаге получился венок. Закончив с цветами, Аня взяла чёрный карандаш и аккуратно прорисовала широкую траурную ленту, пущенную по контуру, а прямо в центре круга, с поразительной для шестилетнего ребенка точностью, изобразила лицо Тамары Ивановны.
Воспитательница, обходившая ряды, остановилась за спиной Ани. Посмотрев на листок, она почувствовала, как у неё перехватило дыхание, а челюсть буквально отвисла от ступора.
— Аня... Что это такое? — едва слышно выдавила она.
— Это веночек из гвоздик, — спокойно ответила девочка, даже не повернувшись.
— А кто это... в нём?
— Вы, Тамара Ивановна.
Вечером, когда Елена пришла забирать дочь, Тамара Ивановна встретила её у самого входа, бледная, с дрожащими руками. Она отвела мать в сторону и, нервно оглядываясь, зашептала:
— Елена Владимировна, у вашего ребенка явно не всё в порядке с психикой. Понимаете, травма головы... Её нужно срочно показать психиатру. Она рисует страшные вещи. Обратитесь к специалисту, пока не поздно!
Елена лишь растерянно кивнула, поскорее забирая дочь домой. Накатившая волна страха снова сковала её мысли.
...А ночью Тамаре Ивановне стало плохо. Она даже не успела дотянуться до телефона на прикроватной тумбочке — внезапно оторвавшийся тромб перекрыл легочную артерию. Ей было всего сорок лет.
Спустя несколько дней те из коллег, кто ходил на похороны, с лёгким удивлением рассказывали в кулуарах детского сада, что кто-то из дальних родственников принёс невероятно красивый, аккуратный венок из живых, свежих гвоздик. Точь-в-точь такой, какой за день до этого остался лежать на рабочем столе покойной воспитательницы, нарисованный детской рукой.

                Глава 4
В субботу вечером, когда Аня уснула, Елена больше не могла держать этот ужас в себе. На кухонном столе, в тусклом свете абажура, она разложила перед мужем первый рисунок из альбома — мёртвый Стёпка на асфальте — и нацарапанный на простом листке венок с лицом воспитательницы, который она тайком забрала из садика, пока в группе царила неразбериха.
Павел долго рассматривал пугающе точные штрихи. Как человек образованный, работающий в сфере науки и истории, он привык иметь дело с фактами, историческими документами, материальными артефактами и здравым смыслом. Он поднял глаза на бледную жену и покачал головой:
— Лен, это просто чудовищное совпадение. Да, у Ани открылся явный талант к рисованию после удара, такое бывает при лёгких сотрясениях — мозг начинает работать иначе. Она выплеснула свою детскую обиду на бумагу. А то, что мальчик попал в аварию, а у женщины оторвался тромб... Сама подумай, как карандаш на бумаге может физически остановить сердце или направить машину? Это стресс говорит в тебе.
Он не верил в мистику. Точно так же, как не верила в неё и заведующая детским садом. Накануне она действительно нашла рисунок с венком на столе покойной Тамары Ивановны. Даты на листке не было, но заведующая точно помнила, что видела его ещё при жизни воспитательницы. Она сильно удивилась, даже испытала мимолетный укол необъяснимого страха, но быстро списала всё на странные фантазии побитого ребенка и оставила листок на столе, откуда Елена в последствие и забрала его. Жизнь должна была идти своим чередом.
Однако Елена не находила себе места. На следующий день родители решили серьёзно поговорить с дочерью. Они сели на край ее кровати, и Павел мягко спросил:
— Анечка, солнышко, почему ты рисуешь такие... страшные вещи?
Девочка посмотрела на них своими огромными, внезапно ставшими взрослыми карими глазами.
— Я так вижу, — тихо ответила она. — Я просто рисую правду.
Елена сглотнула слёзы, прижала к себе пухлую ладошку дочери и спросила:
— Скажи, маленькая... а тебе совсем не жалко Стёпку? И Тамару Ивановну?
Аня замерла. В её глазах промелькнула не детская, а какая-то глубокая, застарелая боль. Она резко выдернула руку.
— А они меня жалели?! — в её голосе зазвенели слезы. — Когда меня все обижали, обзывали бочкой, отнимали игрушки? Стёпку никто не ругал! И Тамара Ивановна говорила, что я сама виновата!
Девочка не выдержала, уткнулась носом в мягкую подушку и горько, навзрыд заплакала.
Сердце Елены разорвалось от жалости. Желая успокоить дочь и окончательно доказать себе, что рисунки — лишь отражение детских мыслей, она приняла решение. Елена достала с верхней полки синий альбом, вложила его в руки Ани и ласково погладила её по кудряшкам:
— Ну тихо, тихо, маленькая... Всё прошло. На, держи свой альбом. Но давай договоримся: нарисуй теперь что-нибудь хорошее. Помнишь Диму?
Дима был двенадцатилетним двоюродным племянником Елены. Из-за тяжелой формы ДЦП мальчик с самого рождения был прикован к инвалидному креслу, никогда не ходил и почти не разговаривал. Аня видела его всего пару раз на семейных праздниках, но всегда смотрела на него с тихим сочувствием.
— Нарисуй, как Дима бегает счастливый по зелёной дорожке, — умоляюще попросила Елена, делясь своей самой заветной, несбыточной мечтой о здоровье племянника. — Нарисуй, как ему хорошо.
Аня шмыгнула носом, вытерла слёзы рукавом пижамы и вдруг улыбнулась. На её лице появилось чистое, светлое выражение.
— Хорошо, мамочка, — прошептала она, открывая чистую страницу. — Он будет не просто бегать. Он будет летать!
Девочка с воодушевлением принялась за работу. На этот раз она не использовала мрачные чёрные цвета. В ход пошли нежно-голубые, золотистые и белоснежные карандаши. В самом центре альбомного листка она изобразила Диму. Но он не стоял на земле. Мальчик парил в окружении пушистых, лёгких облаков и маленьких ангелочков с сияющими крыльями. Его лицо на рисунке светилось такой чистой, неземной радостью, какой Елена никогда не видела у живого племянника.
Елена заглянула через плечо дочери, всматриваясь в парящие среди ангелов облака, и почувствовала, как внутри всё сковал ледяной, первобытный ужас.
— Аня... — испуганно, срывающимся шепотом спросила она. — Где это он? Почему вокруг ангелы?
Аня подняла на маму сияющий, абсолютно счастливый взгляд и радостно ответила:
— Он в раю, мамочка. Ему там очень хорошо.
Утро следующего дня принесло известие, которое окончательно раскололо жизнь семьи Новиковых на «до» и «после». Телефонный звонок раздался слишком рано. Елена, едва взглянув на экран, где светилось имя её двоюродной сестры, похолодела.
Дима умер ночью. Тихо, во сне. Мать нашла его только утром. Самым поразительным и пугающим было то, что на лице мальчика, который все двенадцать лет своей жизни знал только судороги и боль, застыла мягкая, умиротворенная улыбка. Ему, действительно, наконец-то, стало хорошо.
В квартире Новиковых воцарилась глухая, зловещая тишина. Даже Павел, до последнего цеплявшийся за логику, факты и научный скептицизм, сидел на кухне, обхватив голову руками. Отрицать очевидное стало невозможно. Их шестилетняя дочь не просто угадывала будущее — она высекала его на бумаге, управляя жизнями и смертями людей. Но пока эта судьба складывалась исключительно негативно. Кого бы она ни изобразила, итог оставался один — кладбище.
— Во-первых, ни в коем случае не говори об Аниных  рисунках родителям Димы, во-вторых, мы должны забрать у неё всё, чем можно рисовать — глухо произнес Павел, глядя на жену воспалёнными глазами. — Карандаши, краски, фломастеры. Запретить ей, вообще, прикасаться к бумаге. Если она нарисует кого-то из нас... Лен, ты понимаешь?!
Елена лишь беспомощно кивнула. В тот же день они устроили в детской ревизию: спрятали все альбомы, изъяли даже цветные мелки. Ане сказали, что рисовать ей вредно, нужно дать глазкам отдохнуть. Девочка не спорила. Она лишь молча проводила родителей своим тяжелым, всепонимающим взглядом карих глаз.
Однако, человеческая натура слаба перед лицом безграничной власти. Прошла неделя. Жуткий шок от смерти племянника начал притупляться, уступая место прагматичным мыслям. Павел, который всю жизнь считал копейки на должности научного сотрудника Эрмитажа и понимал, что с их кредитами и ипотекой за квартиру на Каменноостровском им не рассчитаться до старости, поймал себя на одной меркантильной и безумной мысли.
«А что, если сила Ани не обязательно должна приносить смерть? Что, если она просто материализует то, что изображает?» — думал он, ворочаясь в постели глубокой ночью.
Вечером, когда Елены не было дома, Павел зашел в комнату к дочери. Он чувствовал себя последним подлецом, но искушение было слишком велико. Он достал из кармана спрятанную коробку карандашей и чистый лист.
— Анечка... Помнишь, ты говорила, что рисуешь правду? — тихо спросил он, присаживаясь перед ней. — А нарисуй папу. Только... радостного. Нарисуй папу с большим мешком денег в руке. Можешь?
Аня посмотрела на отца без удивления. Ей было всего шесть, и она любила папу. Она согласно кивнула, взяла карандаши и устроилась за столиком. В этот раз она рисовала без злобы, увлеченно и быстро.
Вскоре на листке появился Павел. Он широко и весело улыбался. В его правой руке красовался огромный холщовый мешок, на котором Аня старательно, выводя каждую цифру, написала: «1 000 000 рублей».
Павел, заглянув через плечо дочери, не удержался и тихо засмеялся.
— Ну, надо же... Анечка, а почему именно миллион? Почему не два, не три, не пять?
Девочка подняла на него чистый взгляд:
— Миллион — это же так много, пап. Больше в этот мешок не влезет.
Павел ласково потрепал её по кудряшкам, чувствуя, как с души отлегло. Он понял, что дети воспринимают мир иначе. Для шестилетнего ребенка миллион рублей — это что-то запредельное, космическое, способное решить любые проблемы мира. Павел спрятал рисунок в свой рабочий портфель, решив ничего не говорить жене. Он ждал чуда. Лотерейного билета, внезапной премии в Эрмитаже, клада, найденного в подвалах музея...
Чудо произошло на следующий день. Но оно оказалось не таким, как хотел бы того Павел.
В середине рабочего дня Павлу позвонили из больницы. Его мама, крепкая шестидесятипятилетняя женщина, которая никогда не жаловалась на здоровье, скоропостижно скончалась от внезапной остановки сердца прямо на дачном участке.
В первые минуты Павел, конечно же, никак не связывал смерть матери с рисунком Ани. Однако, в последствие, вся прошлая меркантильная радость Павла мгновенно испарилась, сменившись леденящим ужасом и чувством вины, которое теперь останется с ним до конца дней. Сила рисунка и здесь сыграла свою зловещую роль. Когда открылось завещание, выяснилось: мамина квартира полностью отходила его младшей сестре, которая там фактически и жила всю жизнь вместе с ней. А Павлу, согласно документу, полагался закрытый банковский счёт матери.
На этом счете, бережно откладываемый женщиной долгие годы, лежал ровно один миллион рублей — не считая мелких процентов, набежавших за всё время.
Павел стоял в кабинете нотариуса, держа в дрожащих руках бумаги. Деньги были у него… Миллион рублей. Но цена, которую он за них заплатил, была слишком страшной. Осознав всё это, Павел не смог сдержать эмоции и прямо в нотариальной конторе сжал кулаки и закричал криком раненого зверя:
--- Нееееееет!!!
Рисунки Ани не знали пощады — они всегда находили самый короткий и жестокий путь к исполнению.

                Глава 5
Павел окончательно сломался. Всю свою жизнь он опирался на логику и научные факты, но смерть собственной матери, принесшая ему миллион рублей, растоптала его скептицизм. Он понял: с Аней действительно что-то не так. Она и раньше рисовала обычные детские рисунки, но они никогда не влияли на чужую судьбу. Все эти мрачные, пугающие события начали происходить только после того, как Аня на минуту потеряла сознание в туалете детского сада, ударившись затылком о тяжелый фаянс. Та травма словно сорвала внутренний замок, выпустив наружу нечто жуткое.
Дрожащим от слёз голосом Павел рассказал Лене о своей горькой ошибке. Елена не стала кричать — у неё просто не осталось сил. Ужас перед собственной дочерью сковал супругов. На семейном совете они приняли жесткое решение: запретить Ане рисовать совсем. Никаких карандашей дома.
Елена лично отправилась к заведующей детским садом и умоляюще попросила не проводить с Аней уроков рисования. Но заведующая лишь снисходительно отмахнулась, не придав этим словам никакого значения: «Ваш ребёнок и так пережил стресс, а вы хотите лишить её творческой отдушины? Глупости».
Однако, скрыть происходящее не удалось. В детском саду слухи разносились со скоростью пожара. Дети, краем уха подслушав испуганные перешёптывания родителей дома, начали шептаться за спиной Ани, называя её ведьмой и убийцей. Большинство детей теперь панически побаивались Аню, стараясь даже не смотреть в её сторону.
Но были и те, в ком проснулся нездоровый интерес. Один мальчик, Миша, дождавшись, пока воспитательница отойдет, тихонько подсел к Ане:
— Слышь, Новикова... А нарисуй взрослого мальчишку-хулигана из моего двора? Он меня вечно пугает своей овчаркой. Нарисуй, чтобы эта собака его самого покусала, а?
Аня хмуро посмотрела на него и наотрез отказалась. Она не хотела быть чужим орудием.
Зато Маша — та самая симпатичная девочка, лидер группы — по-прежнему продолжала задирать Аню. Маша росла самовлюбленной и уверенной в себе, она даже успела сняться в эпизоде одного известного фильма и очень этим гордилась.
— И совсем ты не страшная, Новикова! Ты просто жирная уродина, и я тебя вообще не боюсь! — громко заявила Маша посреди группы, сунув руки в бока.
Аня подняла на неё свои темные, глубокие глаза, в которых мгновенно закипела яростная, обиженная злость.
— Я не уродина, — тихо, но с леденящей угрозой ответила Аня. — Это ты уродина.
— Да я самая красивая в этом саду и вообще! — фыркнула Маша, гордо вскинув подбородок.
— Вот сейчас ты и будешь уродиной, — прошептала Аня.
Её затрясло от гнева. Плевать на запреты родителей, плевать на всё. Аня резко выхватила со стола первый попавшийся листок бумаги и чужой карандаш. Быстрыми, царапающими движениями, от которых грифель жалобно хрустел, она стала набрасывать контуры. Девочка яростно подбирала цвета Машиной одежды, торопливо прорисовывая детали. Фигура и лицо обидчицы были готовы за пару минут.
И тут в голове Ани всплыл недавний рассказ Миши про злую, пугающую собаку. Пальцы девочки задвигались еще быстрее. Чёрным и грязно-серым карандашом она прорисовала вплотную к Маше огромный, оскаленный силуэт пса. Несколькими резкими, рваными штрихами она изобразила, как чудовищная собака кусает девочку прямо за лицо, разрывая кожу.
Закончив, Аня резко вскочила и ткнула рисунок прямо в лицо Маше.
Та мельком взглянула на каляки-маляки, брезгливо сморщила носик и громко засмеялась:
— Ха! Да ты рисовать-то даже как следует не умеешь! Уродство какое-то!
Но сила уже была пущена в ход.
Вечером, когда стемнело, Маша возвращалась с бабушкой домой из детского сада. Они мирно шли по освещенному тротуару, как вдруг из-за угла жилого дома показался мужчина, ведущий на поводке огромного, мощного пса бойцовской породы. Собака была без намордника.
Заметив бегущего ребенка, пёс резко, с диким рыком сорвался с поводка. Мужчина не удержал кожаный ремень. В долю секунды огромная серая масса налетела на Машу, сходу повалила ребенка на землю и мертвой хваткой, со всей силы вцепилась огромной пастью прямо в детское лицо.
Раздался истошный, раздирающий душу крик бабушки. Прохожие бросились на помощь, хозяин в ужасе избивал своего пса поводком, но разъярённую собаку долго, мучительно долго не могли оттащить от бьющегося в судорогах ребёнка. Кровь заливала серый петербургский асфальт, пачкая Машину куртку — точь-в-точь как на дневном рисунке Ани.
Машу в критическом состоянии увезла скорая помощь. Врачи боролись за её жизнь несколько часов. Девочка выжила, но её ангельское лицо было полностью, навсегда изуродовано множеством рваных, глубоких ран. Самым страшным было то, что из-за тяжести повреждений Маша полностью лишилась одного глаза. От её былой экранной красоты не осталось и следа.
                Глава 6
В квартире Новиковых разразился тяжёлый, надрывный разговор. Елена и Павел были в глубочайшем шоке — ужас от того, как их маленькая шестилетняя дочь хладнокровно калечит и меняет человеческие судьбы через свои детские рисунки, достиг предела.
— Аня, ты хоть понимаешь, что ты делаешь?! — голос Павла сорвался, в нём звенело отчаяние. — Из-за твоих рисунков... из-за тебя погибли люди! Твоя бабушка умерла! Дима, твой брат, погиб! Маша Цветкова осталась инвалидом на всю жизнь!
Аня сжалась в комок на стуле, её лицо мгновенно покраснело, а огромные карие глаза наполнились жгучими слезами.
— Я не хотела этого! — истошно закричала девочка, задыхаясь от плача. Она вскочила и яростно перевела стрелки на самих родителей. — Мама сама сказала, чтобы Диме было хорошо! А папа... папа просто попросил нарисовать его с мешком денег! Я не хотела, чтобы они умирали! Я же не знала!
Она разрыдалась еще сильнее, размазывая слёзы пухлыми кулачками по щекам.
— А Машка сама виновата! Что она ко мне пристала?! Зачем она говорила, что я жирная уродина, что я корова?! Я просто хотела, чтобы она сама стала уродиной! Чтобы она поняла, как это быть некрасивой!
Сердце Елены болезненно сжалось. Сквозь липкий страх пробилась бесконечная родительская жалость. Она бросилась к дочери, упала перед ней на колени и крепко прижала к себе вздрагивающее тельце. Павел, тяжело дыша, подошел и обнял их обеих.
— Ну тихо, тихо, маленькая моя. Ты очень красивая.  А для нас с папой ты самая красивая — шептала Елена, целуя Аню в мокрые кудряшки. — Мы верим тебе, мы знаем, что ты не хотела ничего плохого. Мы тебя очень любим. Но ты должна пообещать нам: просто пока не рисуй. Ничего. Пожалуйста, Анечка, ради нас.
Девочка, уткнувшись маме в плечо, лишь согласно и испуганно кивнула. Но в воздухе между родителями повисло молчаливое, тяжёлое понимание: держать Аню в обычном детском саду больше нельзя. Оставлять её среди детей, которые продолжат её дразнить и провоцировать, — это всё равно что сидеть на бочке с порохом.
А тем временем по Петербургу поползли мрачные слухи. Владельца собаки, искусавшей Машу, вызвали в отдел полиции для дачи объяснений. Мужчина, бледный и растерянный, то и дело вытирал пот со лба.
— Товарищ следователь, я клянусь вам, я никогда ничего подобного за своей Альмой не замечал! — оправдывался он, едва не плача. — Она у меня с трех месяцев. Добрая, умная немецкая овчарка, с детьми во дворе всегда играла. Я потому и гулял с ней без намордника, что она мухи не обидит! Что на неё нашло — я не знаю. Словно бес в собаку вселился, она как с ума сошла, на поводок и мои команды не реагировала...
Параллельно с официальным расследованием в родительском чате закипала настоящая "охота на ведьм". Мальчик Миша всё-таки проговорился родителям, что Аня Новикова днём нарисовала, как Машу кусает собака.
На следующий день Елена столкнулась с матерью покалеченной девочки, Натальей Цветковой, прямо у ворот детского сада. Наталья выглядела ужасно: заплаканное лицо, чёрные круги под глазами, безумный взгляд. Завидев Елену, она буквально перегородила ей дорогу.
— Это твоя девка во всём виновата! — хрипло, на всю улицу выкрикнула Цветкова, тыча дрожащим пальцем Елене в грудь. — Твоя Анька прокляла мою Машеньку! Она её нарисовала, и в тот же вечер на ребенка собака кинулась! Глаза у дочери нет! Ты понимаешь, моя дочь теперь без глазика навсегда. Твоя тварь её изуродовала!
Елена почувствовала, как внутри всё обмерло от страха, но аналитический ум экономиста заставил её выставить жёсткую психологическую защиту. Она расправила плечи и ледяным тоном возразила:
— В чём виновата? В том, что ребёнок нарисовал рисунок? Женщина, вы в своём уме вообще?! Сейчас двадцать первый век, не Средневековье! Вы ещё инквизицию тут устройте!
Наталья Цветкова сделала шаг вперед, её лицо исказилось от безумной, праведной ярости матери, у которой отобрали самое дорогое.
— И устрою! — прошипела она прямо в лицо Елене, заставив ту вздрогнуть. — Землю грызть буду, но вы заплатите за кровь моей девочки. Оглядывайтесь теперь, Новиковы. Обе.
Новиковы приняли единственно верное решение — полностью изолировать дочь. Елена взяла на работе неделю отпуска за свой счет, и они с Аней заперлись в своей квартире. Детский сад «Колокольчик» остался в прошлом, но липкое ощущение надвигающейся беды никуда не исчезло. Аня вела себя тихо: она послушно отдала родителям все свои рисовальные принадлежности, часами сидела в обнимку с мягким плюшевым китом и смотрела мультики. На её пухлом детском лице застыло выражение глубокой, не по годам взрослой покорности. Она держала обещание.
Тем временем Павел пытался спасти семью единственным доступным ему способом — через раскопки в науке. Как учёный-историк, он привык искать ответы в истории человеческой культуры. Вечером у себя дома расположившись за компьютерным столом среди стеллажей с книгами, он часами листал страницы и вбивал запросы в компьютер.
Сначала на ум приходили банальные сюжеты из массовой культуры: фильмы ужасов, проклятые фотографии, средневековые ведьмы и куклы вуду. Но всё это было плоским, поверхностным объяснением. Павлу, как учёному, требовался фундаментальный первоисточник. И тут его осенило.
Он подошел к дальнему шкафу, достал тяжёлый, потрёпанный том и бережно положил его на стол. Это была знаменитая работа Джеймса Джорджа Фрэзера — «Золотая ветвь».
Листая главу за главой, Павел наткнулся на то, что заставило его сердце забиться в бешеном ритме. Симпатическая магия, или магия подобия. Это был глобальный антропологический термин, описывающий древнейший, первобытный принцип человеческого мышления: «подобное вызывает подобное».
Древние люди искренне верили, что любое действие, совершённое с изображением человека или животного, зеркально отразится на реальном объекте. Павел вспомнил наскальную живопись в далёких пещерах: первобытные охотники с поразительной точностью рисовали мамонта или бизона, пронзённого копьем. Они делали это до охоты. Они верили, что, «убив» рисунок, они подчиняют себе судьбу живого зверя и гарантируют его смерть на реальной охоте. Куклы из воска в Древнем Египте, пронзённые иглами, фигурки врагов у средневековых алхимиков — всё это подчинялось одному закону подобия.
Павел откинулся на спинку кресла и снял очки, потирая переносицу. Руки его дрожали.
«Хорошо, это объясняет механику, — лихорадочно думал он. — Аня создает образ-подобие, и реальность прогибается под этот трафарет. Но как это работает физически? Почему эта древняя, мёртвая сила проснулась в его маленькой, доброй Анечке?»
Ответ крылся в той злополучной минуте в детсадовском туалете. Сильный удар затылком о фаянс, кратковременная потеря сознания... Медицина назвала бы это легким сотрясением или стимуляцией скрытых зон коры головного мозга. Но Павел, глядя на это через призму антропологии, понимал: травма буквально сорвала эволюционный замок. Тот самый замок, который за тысячи лет развития цивилизации заблокировал в человеческом мозге первобытные, ментальные механизмы влияния на реальность. У Ани этот блок просто отключился. Её детский, чистый и ещё не замутненный взрослыми сомнениями разум получил прямой доступ к энергии «магии подобия». Ребенок искренне верил в то, что чертит на бумаге — и вселенная беспрекословно подчинялась.
Но оставался главный, самый мучительный вопрос: почему всё исполняется в исключительно негативном ключе?
Павел вспомнил лицо Стёпки в луже крови, изуродованную Машу, умершую маму... Единственным светлым пятном был Дима, но и тот умер, пусть и с улыбкой. Почему сила Ани несла только разрушение и смерть? В поисках ответа Павел снова углубился в «Золотую ветвь». Древняя симпатическая магия никогда не была доброй сказкой. Первобытные люди использовали её для выживания, защиты и уничтожения врагов. В её основе всегда лежали сильные, базовые, почти животные эмоции: страх, гнев, жажда мести или отчаянное желание прекратить боль (как в случае с Димой). Сила Ани подпитывалась её первыми, самыми мощными потрясениями — яростной детской обидой и криком о несправедливости. Чернила её рисунков были замешаны на тёмных эмоциях, и потому магия подобия выбирала самый короткий, самый жестокий и разрушительный путь.
Вдруг тишину кабинета нарушил резкий, испуганный крик Елены из коридора квартиры:
— Паша! Иди сюда скорее! Господи, Паша!
Павел выскочил из-за стола, едва не перевернув стул, и бросился на зов жены.

                Глава 7
Вбежав в детскую, он замер на пороге. Елена стояла у кровати дочери, прижав ладони к губам, её глаза были расширены от ужаса. Аня лежала на спине, абсолютно неподвижно, словно в глубоком анабиозе. Её руки были раскинуты вдоль тела ладонями вверх, пальцы неестественно выпрямлены.
Девочка спала, но её губы быстро и сухо шевелились. Из них вылетал глухой, монотонный шёпот. Она раз за разом повторяла одну и ту же странную, чужую фразу, в которой не было ни одного русского слова:
— Иу-и эр зэш мут-ек... Иу-и эр зэш мут-ек...
От этих звуков у Павла по спине побежал ледяной пот. Будучи учёным-историком и изучая древние культуры, он мгновенно распознал фонетику: это было похоже на мёртвый, реконструированный язык древней египетской цивилизации. Словно чья-то чужая, первобытная воля использовала голосовые связки шестилетнего ребенка как транслятор.
— Господи, Паша, что с ней?! Помоги мне! — в слезах крикнула Елена и бросилась к кровати.
Она начала тормошить дочь, легонько хлопать её по бледным щекам и громко звать по имени:
— Анечка! Аня, проснись! Мама здесь! Солнышко, проснись!
Наконец, Аня резко, со всхлипом вздохнула, словно вынырнула из глубокой толщи воды. Её огромные карие глаза распахнулись. С секунду она испуганно дичилась родителей, а потом, разрыдавшись, изо всех сил бросилась на шею к матери.
— Мама! Мамочка! — захлебываясь слезами, отчаянно закричала девочка. — Я не хочу! Я не хочу никого убивать! Пожалуйста, мамочка! Какой-то дядя с красными глазами хочет, чтобы я снова рисовала. У него ещё голова как у льва.
Лена крепко прижала к себе вздрагивающее тельце дочери, баюкая её и глотая собственные слезы. Она гладила её по кудряшкам и шептала:
— Конечно, моя хорошая... Конечно, ты никого не будешь убивать. Тебе просто приснился страшный сон. Всё будет хорошо, доченька, всё закончилось. Мама и папа с тобой, мы тебя защитим.
Павел стоял рядом, чувствуя, как внутри него растёт глухая стена бессилия. Его теория о симпатической магии из «Золотой ветви» только что подтвердилась самым жутким образом. Сила, дремавшая в генетической памяти человечества тысячи лет, не просто проснулась в Ане после удара головы — она ломала детскую психику, подчиняя девочку себе.
Когда Аня, истощённая истерикой, наконец, заснула чутким, но спокойным сном, родители вышли на кухню. Павел налил жене стакан воды. Её руки так сильно дрожали, что зубы стучали о стекло.
— Больше нельзя ждать, Паша, — твёрдо сказала Елена, вытирая слезы. — К чёрту совпадения, к чёрту мистику. Завтра утром мы везём её к лучшему детскому психиатру. Травма головы запустила какой-то страшный процесс, галлюцинации, расщепление сознания... Нам нужны сильные медикаменты, чтобы просто заглушить этот кошмар в её голове.
Павел промолчал. Он согласился, понимая, что официальная медицина — это их последняя соломинка. Но в глубине души, вспоминая жуткое «Иу-и эр зэш мут-ек», учёный понимал: таблетки вряд ли смогут заблокировать то, что пришло из такой древней темноты.
                Глава 8
Частная клиника «Анима» располагалась в тихом историческом переулке неподалеку от Таврического сада. Здесь не было привычного для государственных больниц запаха хлорки и давящих серых стен. Кабинет ведущего детского психиатра, профессора Игоря Андреевича Берга, больше напоминал уютную гостиную: мягкие бежевые кресла, стены приятного фисташкового оттенка, стеллажи с дорогими медицинскими томами и коллекционными игрушками. В углу журчал декоративный фонтанчик, призванный успокаивать расшатанные нервы маленьких пациентов.
Перед тем как впустить Аню в кабинет, Елена и Павел провели с доктором короткую, но эмоциональную беседу в коридоре.
— Игорь Андреевич, умоляем вас, — бледная Елена судорожно сжимала сумочку. — У неё тяжелый посттравматический синдром. Что бы она ни говорила, как бы себя ни вела... просто не просите её рисовать людей. Никаких человеческих фигур, портретов или тестов типа «Дом-Дерево-Человек». Пожалуйста.
Пожилой профессор с аккуратной седой бородкой и умными, понимающими глазами за золотой оправой очков мягко улыбнулся и кивнул:
— Успокойтесь, голубушка. Я прекрасно вас понял. Фиксация на определенных образах после травмы головы — явление известное. Мы обойдем эти стимулы, связанные с прошлым травмирующим опытом. Приглашайте девочку.
Игорь Андреевич встретил Аню очень тепло. Он не стал садиться за свой массивный рабочий стол, а устроился на низком стульчике напротив неё, сразу стирая барьер между взрослым и ребенком.
— Ну, здравствуй, Анечка, — добродушно произнес он, протягивая ей маленькую шоколадную медаль. — Меня зовут Игорь Андреевич. Мы тут с твоими мамой и папой просто беседуем. Расскажи, как твои дела? Как голова, не болит?
— Уже не болит, — тихо ответила Аня, усаживаясь на край огромного кожаного дивана и по привычке поджимая под себя пухлые ноги.
Доктор начал задавать обычные для детского приёма вопросы: про любимые мультики, про то, что она кушала на завтрак, легко ли ей засыпать по ночам. Аня отвечала спокойно, без капризов.
— А чем ты больше всего любишь заниматься дома? — как бы между прочим поинтересовался профессор, делая едва заметную пометку в своем блокноте.
— Я люблю рисовать, — Аня подняла на него свои огромные, пугающе серьёзные карие глаза. — Но мама с папой отобрали карандаши. Потому что то, что я рисую… (Аня сделал паузу, подбирая нужные слова) даже если я хочу нарисовать что-то хорошее... потом происходит горе, несчастье.
Елена на соседнем кресле едва слышно охнула и впилась пальцами в ладонь Павла. Но Игорь Андреевич даже бровью не повёл. Для него, как для психиатра с тридцатилетним стажем, это был классический маркер детского магического мышления, обострённого стрессом.
— Вот как? — мягко подхватил доктор, не выказывая ни капли скепсиса. — Знаешь, Анечка, у художников бывает очень сильное воображение. Но давай мы попробуем перехитрить твои мысли? Люди — это скучно. А ты нарисуй мне природу, животных. Каких животных ты любишь? Те, которые живут далеко, в лесах или в жарких странах. Они ведь не могут прийти к нам в город, правда?
Аня задумалась. В её голове промелькнули воспоминания о вчерашнем страшном шёпоте, но мягкий голос врача внушал доверие.
— Хорошо, — согласилась она.
Игорь Андреевич протянул ей чистый лист плотной бумаги и коробку пастельных мелков. Аня устроилась за детским столиком. Родители затаили дыхание.
Девочка начала рисовать. Её рука двигалась плавно, без той яростной, царапающей агрессии, которая пугала родителей раньше. Сначала на бумаге разлилась глубокая, темно-синяя гладь лесного озера. Затем у края листа появилось раскидистое дерево, на ветку которого Аня усадила сову с огромными круглыми глазами. Чуть ниже, в траве, она аккуратно вывела маленькую, пёструю птицу — то ли цыплёнка, то ли перепёлочку. В самом центре, прямо у кромки нарисованной воды, Аня изобразила большого, величественного льва с густой золотистой гривой. Лев стоял на задних лапах и смотрел на сову. Аня ненадолго задумалась над рисунком и на ветке дерева изобразила навесной замок с замочной скважиной.
Закончив, Аня аккуратно отодвинула мелки. Рисунок получился на удивление красивым, мирным и абсолютно детским. Никакой крови, никаких чёрных лент.
— Прекрасно! — искренне восхитился профессор Берг, рассматривая работу. — Какая глубокая композиция. Анечка, расскажи, а почему именно эти животные?
— Сова — потому что она умная и всё видит в темноте, — спокойно объяснила Аня. — Перепёлочка — она маленькая, прячется в траве, чтобы её никто не обидел. А лев — он сильный. Он стоит у озера и охраняет их всех, чтобы никто не посмел на них напасть.
— Понятно, - задумался профессор.- А причём здесь замок?
Аня пожала плечами.
— Наверное, чтобы они не сбежали или их кто-нибудь не обидел.
— Чудесная терапевтическая аллегория защиты, — одобрительно кивнул доктор. Он отпустил Аню поиграть в игровой уголок в конце кабинета, а сам повернулся к бледным родителям.
— Ну что я могу вам сказать, дорогие мои, — негромко произнес Игорь Андреевич. — Никакой шизофрении или органического бреда я здесь не вижу. У девочки высочайший уровень эмпатии и классическая реакция вытеснения агрессии. После травмы и жёсткого буллинга в садике её психика нашла защиту в «магии»: она подсознательно связывает случайные трагедии (аварию мальчика, смерть воспитательницы) со своими мыслями, чтобы почувствовать себя сильной, а не беспомощной. Животные на рисунке — это её внутренний мир. Перепел — это она сама, запуганная. Лев — это вы, её защита.
Проффесор выписал рецепт на лёгкие детские успокаивающие капли и добавил:
— Моя рекомендация: полный покой. Будет лучше, если вы свозите её куда-нибудь отдохнуть на море. Никаких разговоров о смерти, никаких обвинений. Не запрещайте ей рисовать, это только усугубляет фиксацию. Но направляйте её творчество исключительно на неодушевленные предметы — пейзажи, натюрморты, сказочных зверей. Постепенно, недели за две, эта доминанта угаснет.
Родители тепло поблагодарили врача, чувствуя, как с души спадает огромный камень. Логичные, авторитетные слова психиатра наконец-то вернули их в русло нормальной, рациональной жизни.
Павел подошёл к столику, аккуратно свернул Анин рисунок с озером, совой, перепелом и львом и забрал его с собой, спрятав в портфель. Ему просто хотелось сохранить эту мирную картину как символ того, что кошмар наконец-то отступает.
________________________________________
Маме нужно было выходить на работу. Оставить Аню дома одну или с потрясённым горем Павлом она не решилась. В детский сад путь был закрыт навсегда, поэтому Елена нашла единственный компромисс: договорилась с руководством и стала брать дочку с собой в финансовый отдел. Но материнский страх заставил её пойти на крайние меры. Елена лично позаботилась о том, чтобы в кабинете и на диванчике в коридоре, где Аня будет проводить время, не было ни клочка чистой бумаги, ни карандашей, ни ручек, ни каких-либо иных письменных принадлежностей. Офисная канцелярия была заперта в сейф.
Аня сидела на мягком кожаном диванчике в коридоре, послушно и тихо. Она смотрела мультики на планшете и бережно прижимала к себе плюшевого розового единорожку. Это была её любимая игрушка, которую она сшила сама под руководством покойной бабушки — мамы Павла. Единорожек пах домом и тем временем, когда всё еще было хорошо. Аня иногда ласково гладила его по мягкой гриве, словно ища защиты.
В это же время на другом конце Санкт-Петербурга, в величественном здании Эрмитажа, Павел Новиков сидел в узкой исследовательской лаборатории, и его руки дрожали. Он взял с собой на работу невинный рисунок  Анечки, сделанный в кабинете психиатра. Из его головы ни на минуту не выходила та жуткая, гортанная фраза, которую дочь монотонно шептала во сне, раскинув ладони вверх.
Не выдержав, Павел поднялся на архивный этаж и постучал в кабинет своего давнего коллеги, ведущего специалиста по Древнему Востоку и египтологии.
— Помоги мне, — без лишних предисловий глухо произнес Павел, опустившись на стул и записав на листке запомнившиеся звуки: «Иу-и эр зэш мут-ек». — Что это? Какая это языковая группа?
Коллега долго изучал запись, поправляя очки. Он хмурился, шевелил губами, сверял фонетику по старым архивам, запускал профессиональные лингвистические программы в компьютере. Спустя два часа тяжелых поисков лицо египтолога внезапно побледнело, а по лбу прошлась испуганная тень. Он поднял глаза на Павла:
— Это поздний заупокойный диалект эпохи Древнего царства, Паш. Мёртвый язык. Дословный перевод этой ритуальной формулы звучит так: «Я нарисую твою смерть». Откуда у тебя это?!
Павел не ответил. Сердце в его груди рухнуло в ледяную бездну. Он молча достал из портфеля и разложил на столе мирный, детский рисунок Ани — тот самый, с совой, озером, перепелом и львом.
— Взгляни на это, — сиплым от ужаса голосом попросил Павел. — Что ты видишь здесь? Как ученый?
Египтолог склонился над листом. Сначала он видел лишь обычный детский рисунок. Но чем дольше он всматривался в композицию, тем сильнее округлялись его глаза. Он схватил карандаш и начал быстро набрасывать схемы на полях.
— Боже мой... Павел, твоя дочь не просто рисовала животных. Если перевести эти образы в древнеегипетские иероглифы, мы получим священную анаграмму. Посмотри сам! Озеро — в иероглифике это идеальный прямоугольник, передающий согласную букву «Ш». Дерево у воды, а точнее, его изогнутый навесной замок-ветка — это звук «З». Сова — классический египетский иероглиф, обозначающий звук «М». А маленький птенец перепела, прячущийся в траве — передает звук «У».
Ученый обвел буквы на черновике, соединяя их в единую цепь: Ш — З — М — У.
— Он замыкает корень имени, формируя полное, страшное звучание египетского бога — ШЕЗМУ.
Павел почувствовал, как комната вокруг него поплыла. Он уцепился пальцами за край стола.
— А что же лев? — выдавил он из себя. — Лев в центре, который стоит на задних лапах и смотрит на них?
Египтолог сглотнул сухой ком и посмотрел на Павла с неподдельным, мистическим страхом:
— Лев в древних папирусах — это детерминатив, смысловой маркер, который не читается как буква, но указывает древнему читателю, что предшествующее слово Шезму — это не человек и не предмет. Это имя жестокого демона загробного мира. Шезму — великий палач Осириса, бог убийства, крови и давильного пресса. Он рубит головы грешникам и выжимает их кровь, как виноградный сок.
Наступила мёртвая, звенящая тишина. Детский рисунок, который психиатр Берг назвал «аллегорией защиты», на самом деле был древнейшим зашифрованным клеймом демона-палача.
В этот момент у Павла в кармане бешено зазвонил телефон. На экране высветилось «Лена (жена)».
                Глава 9
Голос Елены в трубке был сорван на сиплый, панический крик. На заднем плане слышался какой-то гул, хлопки дверей и обрывки встревоженных мужских голосов.
— Паша, срочно приезжай... — задыхаясь, проговорила она. — Аня пропала!
Павел не помнил, как вылетел из кабинета египтолога, как промчался по величественным залам Эрмитажа и выскочил на Дворцовую набережную. В ушах до сих пор набатом стучали слова коллеги: «Шезму... демон крови и давильного пресса... Он рубит головы грешникам...»
До офиса Елены на Петроградской стороне Павел долетел на машине за пятнадцать минут, чудом не собрав все штрафы за превышение скорости. Он ворвался в здание финансового отдела. В коридоре третьего этажа царила суматоха: несколько сотрудников заглядывали в кабинеты, а у того самого кожаного диванчика стояла бледная, как мел, Елена.
На диване сиротливо лежал выключенный планшет и розовый плюшевый единорожек, которого Аня сшила вместе с покойной бабушкой. Самой девочки нигде не было.
— Лен, как?! Как она могла уйти?! — Павел подбежал к жене, хватая её за дрожащие плечи.
— Я не знаю, Паша, я не знаю! — разрыдалась Елена, утыкаясь ему в грудь. — Я заперла всю канцелярию, проверила каждый угол. Вышла буквально на три минуты к начальнику подписать отчет. Возвращаюсь — диван пустой. Мы уже проверили всю лестницу, туалеты, охрана смотрит камеры на центральном входе. Говорят, на улицу ни одна девочка её роста не выходила!
Павел огляделся. Его взгляд упал на игрушку. Он подошел к дивану и взял единорожка в руки. Внезапно его пальцы наткнулись на что-то твёрдое внутри плюшевого тельца. Павел нащупал шов на животе игрушки. Нитки в одном месте были свежеразорваны.
Просунув два пальца внутрь мягкой набивки, Павел вытащил наружу то, что Аня спрятала там еще дома, перед самым выходом. Это был огрызок простого черного карандаша и сложенный в несколько раз тонкий листок копировальной бумаги, украденный когда-то из папиных чертежей.
Аня обманула их. Демон Шезму внутри неё требовал завершения ритуала, и шестилетняя девочка нашла способ пронести инструмент.
— Паша, что это? — Елена в ужасе уставилась на черный огрызок в руках мужа.
— Она ушла не сама, Лен. Сила упрямо ведет её к тем, кто причинил ей боль, — сквозь зубы процедил Павел. Он повернулся к подбежавшему начальнику охраны. — Скажите, в здании есть места, которые не просматриваются камерами? Старые выходы, подвалы, чердак?
— Чердак закрыт, а вот старый архив в подвале... — замялся охранник. — Там сейчас ремонт, камеры отключены. Но туда вход только по магнитным картам сотрудников!
— Бегом туда! — скомандовал Павел, чувствуя, как внутри всё сжимается от первобытного страха.
Они спустились в цокольный этаж. Здесь было сыро, пахло известкой, строительной пылью и старыми бумагами. Тяжелая железная дверь в архив оказалась приоткрыта — замок был заблокирован подложенным обломком кирпича.
Павел толкнул дверь. Внутри огромного полутемного помещения, среди уходящих в темноту стеллажей, царила зловещая, мёртвая тишина. Лишь где-то в глубине капала вода.
Они прошли два пролета и замерли.
В самом конце прохода, в слабом свете одинокой пыльной лампочки, прямо на бетонном полу сидела Аня. Она устроила свой «алтарь» на одном из плоских деревянных поддонов для строительных материалов. Копировальная бумага лежала перед ней. В руке она сжимала чёрный карандаш.
Но самое страшное было не это. С обратной стороны стеллажа, прижав руку к стене, стояла Наталья Цветкова — мать покалеченной Маши. Её лицо было искажено безумным триумфом. Как она проникла в закрытое здание, сейчас не имело значения — горе и жажда мести сделали её изобретательной. В её правой руке тускло поблескивало лезвие тяжелого канцелярского ножа.
— Ага... Пришли, — хрипло прошептала Цветкова, заметив Павла и Елену. — А я нашла вашу ведьму. Я же обещала вам инквизицию, Новиковы? Нам не нужен суд. Она забрала глаз моей Машеньки, а сейчас я заберу её глаз. Око за око!..
— Наталья, стойте! Не подходите к ней! — закричал Павел, выставляя руки вперед и пытаясь заслонить жену. Он посмотрел на дочь. — Анечка, выбрось карандаш! Пожалуйста, не рисуй!
Но Аня словно не слышала никого. Её глаза были абсолютно чёрными, зрачки расширились на всю радужку. Она не смотрела на Цветкову, которая стояла в трех шагах от неё с ножом. Рука девочки двигалась по бумаге с бешеной, неестественной скоростью, вырисовывая контуры.
— Иу-и эр зэш мут-ек... — мёртвым, гортанным голосом зашептала шестилетняя девочка, и этот шёпот эхом разнесся под бетонными сводами подвала. — Иу-и эр зэш мут-ек...
Павел похолодел. Он понял: Аня не защищалась. Шезму, демон-палач, древняя магия подобия, запертая в теле ребенка, наконец-то получила идеальную, чистую мишень, наполненную яростью и жаждой убийства. И этот палач уже выносил свой приговор.
________________________________________
Наталья Цветкова действовала вслепую, ведомая безумным, выжигающим изнутри горем. Пока Павел и Елена пытались подойти ближе, она резким движением швырнула на бетонный пол архива бутылку с бензином, чиркнув зажигалкой. Пламя мгновенно охватило сухие старые папки, отрезая родителей стеной огня. Схватив за ворот испуганную, замёршую Аню, обезумевшая женщина бросилась к запасному выходу и потащила девочку по чёрной лестнице на самый верх — на чердак, к выходу на крышу.
— Вашу ведьму нужно сжечь! Очистить! — её крик, сорванный на хрип, разносился по задымленной лестнице.
Павел и Елена, задыхаясь от едкого дыма, кашляя и пробиваясь сквозь нарастающий хаос, бежали следом. Чердак, действительно, был закрыт на навесной замок, но Наталья сильным ударом ноги смогла сорвать старые навесные петли. Наверху, под самыми балками старого чердака, Цветкова прижала Аню к кирпичной трубе. В её руке была еще одна, маленькая бутылка с горючим.
— Не подходите! Я убью её! Сброшу вниз! Сожгу! — визжала она, заметив ворвавшихся родителей.
В этот момент пространство вокруг них изменилось. Воздух стал плотным, как смола. Густой, едкий дым от пожара внизу вдруг перестал рассеиваться через слуховые окна. Он начал неестественно сгущаться, закручиваться в зловещие спирали и обретать жуткую, монументальную форму. Из черноты вырисовались очертания исполинской фигуры, увенчанной львиной головой, а из клубов пара на несчастных людей уставились два огромных, ядовито-красных глаза. Это был Шезму. Божество крови и давильного пресса не калечило ради мести — оно пришло собирать свою жатву и окончательно забрать душу девочки.
Аня, всё еще сжимая в пухлых пальцах листок и чёрный огрызок карандаша, в ужасе закричала, глядя на тварь:
— Мама, папа! Этот дядя с красными глазами хочет, чтобы я убила Машу! А я не хочу! Хватит! Хватит!!!
Демон шагнул вперёд. Внезапно Наталья Цветкова осеклась. Её горло словно сдавила невидимая, стальная петля. Женщина захрипела, выронила бутылку, её пальцы судорожно впились в собственную шею. На глазах у Елены Наталья поднялась на несколько сантиметров в воздух, а затем её с дикой силой отбросило в сторону, прямо на груду старых досок. Она потеряла сознание.
Аня осталась стоять одна перед лицом первобытного ужаса. Демонический силуэт потянулся к ней, готовый подчинить её волю навсегда.
Павел, превозмогая страх, понял: это их последний шанс. Древний бог подпитывался рисунками Ани, бог убийства и наказания грешников уничтожал врагов своей маленькой жрицы. В голове Павла, как вспышка, родилась безумная, отчаянная мысль. Он вспомнил, что магия подобия работает в обе стороны — если образ создаёт проклятие, то образ может его и уничтожить.
Павел рванулся вперёд, выхватывая из кармана пиджака тот самый невинный рисунок с приёма у психиатра — лесное озеро, сову, перепела и льва. Он присел на корточки перед дочерью, вложил этот лист ей в руки, а пустую бумагу забрал.
— Анечка! На этом рисунке... лев — это и есть этот дядя! — перекрикивая гул огня, закричал отец. — Перерисуй его! Сделай так, чтобы он никогда больше нас не трогал! Ты ведь можешь, ты сильнее его!
В этот миг Шезму разъярённо взревел. Поток раскаленного, огненного воздуха пахнул прямо в сторону Павла. Мужчина вскрикнул и упал на пол чердака, закрывая лицо руками и получая тяжелые ожоги.
— Папочка!!! — в чистом, запредельном ужасе закричала Аня. Травма отца вытеснила из её души весь страх перед демоном. В ней осталась только одна сила — абсолютная, чистая любовь к родителям. — Я сделаю это!
Девочка упала на колени прямо перед наступающим дымным монстром. Она расправила на полу рисунок, сделанный в кабинете профессора Берга. Времени подбирать цвета не было, да и нечем. В её руке был только чёрный, зловещий карандаш. Но теперь она искренне верила, что сможет управлять Шезму.
Аня не стала стирать льва. Она сделала нечто гораздо более гениальное для ребёнка.
Быстрыми, уверенными движениями она начала дорисовывать детали прямо поверх золотистого хищника. Вместо того, чтобы бороться с демоном, она решила вернуть его туда, откуда он пришёл. Аня обвела фигуру льва жирным чёрным контуром, превращая его контуры в тяжёлую, массивную гранитную плиту. Сверху она нарисовала огромный, глухой амбарный замок с толстой цепью, которая опутывала льва со всех сторон.
Но главным штрихом стало само лесное озеро. Аня яростно заштриховала чёрным карандашом пространство под лапами зверя, прорисовывая глубокую, бездонную воронку, уходящую в самый низ листа. Она нарисовала, как цепи утягивают каменного льва на самое дно, в непроглядную тьму, а сверху гладь воды закрывается тяжелыми, глухими волнами. Прямо над запертым замком Аня твердо провела жирную чёрную черту — финал. Точку.
Как только грифель карандаша с хрустом сломался на последней линии, на чердаке раздался оглушительный, потусторонний треск, похожий на раскат грома.
Исполинская фигура демона Шезму содрогнулась. Его красные глаза вспыхнули в последний раз, но теперь в них был не триумф, а дикий, первобытный страх перед волей ребенка. Клубы чёрного дыма, формировавшие его тело, со страшной силой потянулись назад — не в подвал и не на крышу, а прямо внутрь листа бумаги, словно бумагу превратили в мощнейший пылесос. Дым засасывало в нарисованную Аней воронку на дне озера.
Через секунду всё было кончено. Дым исчез. Воздух на чердаке внезапно стал чистым и прохладным, а зловещий запах озона сменился обычным запахом гари от пожара, который уже вовсю тушили приехавшие внизу пожарные.
Елена подбежала к мужу, помогая ему подняться, а затем они оба бросились к Ане и крепко прижали её к себе. Девочка тяжело дышала, но её глаза снова стали прежними — тёплыми, детскими, карими глазами их маленькой дочки. Вся пугающая зрелость и мёртвый шёпот ушли навсегда.
Павел взглянул на рисунок, который Аня всё ещё держала в руках. На плотной бумаге больше не было льва. В центре лесного озера, под мирно сидящей совой и прячущимся перепелом, чернел глухой, намертво запертый каменный саркофаг, закованный в цепи и навсегда погребённый под толщей воды. Древний палач был пойман в ловушку собственного закона подобия и заперт в нарисованной тюрьме до конца времен.
Аня посмотрела на обожжённое лицо отца, очки спасли его глаза. Затем на маму, и тихо, с облегчением прошептала:
— Всё, папочка. Я закрыла его в озере. Он больше никогда не придёт.
________________________________________
Эпилог
Судебное разбирательство по делу Натальи Цветковой длилось несколько месяцев. За поджог здания и похищение ребенка ей грозил реальный и очень суровый срок. Однако, учитывая её невменяемое от горя состояние, тяжелое положение покалеченной дочери и, самое главное, полный отказ Новиковых от каких-либо юридических претензий, суд проявил снисхождение. Наталья получила несколько лет условно и была приговорена к выплате крупного денежного штрафа.
Маше Цветковой за это время сделали несколько сложнейших пластических операций в клинике в Германии. Немецкие хирурги сотворили чудо — они буквально по кусочкам восстановили ткани и вернули лицу симметрию, но от былой кукольной красоты, увы, мало что осталось. Вместо киноэкранов Машу теперь ждали долгие, изнурительные годы реабилитации и постоянная работа с детскими клиническими психологами.
Павел Новиков вскоре выписался из больницы. Ожоги на лице и руках затянулись, оставив лишь едва заметные бледные отметины — напоминание о той страшной минуте на чердаке. Новиковы наконец-то смогли вернуться к своей тихой, размеренной семейной жизни в квартире на Каменноостровском.
Вечерами, когда Аня засыпала, Павел часто сидел на кухне с женой и вполголоса продолжал делиться своими учёными размышлениями. Жена спросила у него:
— Паша, ну вот почему? Почему какое-то древнее египетское божество проснулось здесь, в России, в двадцать первом веке, и подселилось именно к нашей Анечке?
- Если верить в реинкарнацию,- ответил Павел, - то всё встает на свои места. Возможно, в какой-то из прошлых жизней Аня была жрицей Шезму. Истории известно, что отдельных, больших храмов у этого бога не существовало. Но культ его жил в кулуарах, и, возможно, Аня была одной из его немногих, преданных служительниц. А травма головы просто пробудила эту древнюю, спящую генетическую память.
Елена лишь качала головой, убирая со стола чашки.
— Паша, главное, что это в прошлом. Анечка заперла его на дне того нарисованного озера, и пусть он там и остаётся.
Рисунок, сделанный в кабинете Берга Павел лично увез в Эрмитаж и запер в самом глубоком, бронированном архивном сейфе, куда не было доступа ни одной живой душе.
Ближе к лету Павел, уставший от питерской сырости, шутливо предложил:
— А не поехать ли нам всей семьей в отпуск в Египет? Посмотрим на пирамиды, Луксор...
Елена и Аня переглянулись и в один голос твёрдо отрезали:
— Нет! Только не туда! Хватит нам уже этого Египта на всю жизнь!
В результате долгожданный отпуск они провели на Чёрном море, в солнечном Сочи. Они много гуляли, дышали морским воздухом, ели клубничное мороженое и были абсолютно счастливы. Аня снова начала рисовать. Теперь на её белых листах появлялись самые обычные, немного кривые детские дельфины, пальмы, замки из песка и яркое солнце. И эти рисунки больше никоим образом не влияли на чью-либо жизнь. Сила ушла, оставив ребёнка в покое.
1 сентября Аня пошла в первый класс одной из петербургских школ. Новая форма, большой рюкзак и пушистые банты в тёмно-русых кудрях очень ей шли. Школьные дети оказались совсем не такими задиристыми и жестокими, как в детском саду. Аню приняли хорошо, и она быстро нашла подружек.
Лишь один раз, на большой перемене в конце сентября, местный задира Вовка Черкасов решил подколоть пухленькую Аню. Он демонстративно встал посреди класса, указал на неё пальцем и громко крикнул:
— Эй, Новикова! Если ты сядешь на этот стул, он под тобой точно сломается!
В классе повисла тишина. Но Аня даже не подумала плакать. Она медленно повернулась к обидчику, расправила плечи и посмотрела на него своими огромными, внезапно ставшими грозными карими глазами.
— Ещё раз ты так скажешь, — ледяным, отчетливым шепотом произнесла шестилетняя девочка, — и я нарисую твою смерть.
Вовка Черкасов замер. До него, как и до многих в районе, доходили смутные, пугающие городские легенды про странную девочку из «Колокольчика», которая могла нарисовать несчастье любого человека. Он посмотрел в её темные, немигающие глаза и... панически испугался.
— А-а-а-а! — истошно завопил Вовка, бледнея на глазах, резко развернулся и со всех ног пустился наутек из класса, едва не сбив в дверях учительницу.
Вдогонку улетающему по коридору хулигану раздался дружный, звонкий смех Ани и её новых одноклассников. Кошмар закончился. Маленькая Аня Новикова больше не была беззащитным перепелом в траве — теперь она умела защищать себя сама.

   (продолжение следует)