После Кипра

    История, которую я собираюсь вам поведать, берёт своё начало на Кипре в 2007 году. И, хотя уже прошло немало лет, но всё, что там случилось, до малейшей минуты врезалось в память мою острым осколком, и продолжало будоражить и колоть мой мозг до некоторой вполне определённой даты.
     Итак, с самого начала, и немного о себе.
По профессии я филолог, аспирант одного из московских университетов с 2005 г.; в настоящее время – кандидат наук и доцент. Моё дело – лекции студентам, научная работа, семинары, копание в библиотеках в поисках новенького из «старенького». Круг моих как служебных, так и неслужебных интересов, и, соответственно, научных обязанностей – английская поэзия шестнадцатого-семнадцатого веков, мои кумиры – Уильям Шекспир, Кристофер Марло, Бен Джонсон, Джон Донн, и т. д., и т. п.
     Но в то аспирантское время меня занимало несколько иное, и совсем не научная деятельность: моей слабостью, можно даже сказать, болезнью, был театр Шекспира: что может быть загадочней, и, тем не менее, эмоциональней, чем его пьесы? В 2007 году ежегодный театральный фестиваль «Шекспир в Курионе» проходил, как и всегда, в античном амфитеатре Курион на Кипре с 22 по 24 июня, представлялась «Комедия ошибок» моего кумира. И так случилось, что от кафедры (уж позабыл, за какие именно заслуги!) меня и ещё одного аспиранта направили на этот фестиваль. Предстояла работа на тему изучения исторических хроник и архитектуры Кипра как зоны столкновения христианского и мусульманского миров, что должно быть отражено в душе персонажа венецианского мавра Отелло внутренним расколом. И – заодно! – представить учёному сообществу и студентам формат и уровень театрального фестиваля, написать очерк, сделать необходимые фото.
     Неделя английских каникул на Кипре – как мне представлялось тогда; пьесы игрались в этом благословенном месте исключительно на английском, в котором я был далеко не последним!
     Мой подельник Сергей был вообще в щенячьем восторге: как всегда, полон энергии в изучении древнегреческих мифов, легенд, изысков от древнегреческих богов и героев, и просто-таки светился весь изнутри от того, что неподалёку, где-то в тридцати километрах от Куриона была скала Афродиты, сохранившаяся в первозданном виде, да и всё место ближайшего окружения этой легендарной скалы не было затронуто цивилизацией.
     Вся работа шла по расписанию (если это можно было назвать вообще работой), но было и два нерабочих дня. Прилетели в Лимасол двадцать первого, с 22-го по 24-е – театр в Курионе, потом неделя работы по основному профилю, 30-е июня – полноценный выходной, и вечером первого июля вылет в Москву.
     Сергей изнывал от жажды: скала Афродиты в каких-то тридцати километрах, а он тут занимается пустяками. Но всему свой срок: я хотел было привести собранный материал в выходные в порядок, но куда там! Сергей вцепился в меня клещом: ты что, в своём уме: скала Афродиты рядом, ты потом себе не простишь, и каяться будешь, что не побывал там; едем!..
     И вот авто нас везёт к легендарной скале; полчаса и мы уже на побережье. Сергей вёл фото- и видеосъёмку всю дорогу; на его лице можно было читать все впечатления от дороги, что-то совсем детское с примесью восторга; иногда он закрывал глаза, поднимал голову кверху, и встречный поток ветра (а ехали мы в стареньком кабриолете по его же настоянию) вовсю теребил его длинные русые волосы.
     Но, наконец, приехали; знаменитая скала вся как на ладони, вид вокруг совершенно пустой, никого и ничего. Иногда здесь останавливаются туристические автобусы на полчаса, выведут туристов, прочитают небольшую лекцию; некоторые особо упёртые в мифы совершат небольшое омовение – и назад. Нашего водителя мы попросили на часок задержаться, чтобы профессионально насладиться лицезрением этой достопримечательности. Но просто лицезреть для Сергея – дело совершенно невозможное. Он достал широченную сумку, в которой оказались маска и ласты, резиновая обувь на липучках и заявил, что не уйдёт с этого места, пока не совершит три круга под водой вокруг природно-мифологического памятника и не спрыгнет в воду с этой самой скалы.
   – Сергей, разбиться не боишься? Там, кажется, мелковато, да и камни.
   –  Побывать у скалы Афродиты и не искупаться рядом, и не прыгнуть с неё? Ну ты скептик!
И он стал напяливать на себя ласты и маску. Через десять минут, вдоволь наплававшись, вернулся, переобулся в резиновые тапки-«скальники» на липучках и ринулся в воду. Через пять минут он уже стоял на вершине скалы, крича «О-ла-ла!..» простирая руки в стороны и немного вверх, будто желая объять необъятное, и вдруг сгруппировался в комок, оттолкнулся с силой и прыгнул.
     Вышел из воды одуревающе счастливым:
     – Ну вот и я в когорте избранных! Мне даже показалось, когда входил в воду в прыжке, что Афродита втайне наблюдает за мной, смотрит сквозь пенные пузырьки, смотрит и улыбается. Дивные ощущения! Теперь давай и ты. Вот тебе маска и ласты, «скальники», и – вперёд! Конечно, сейчас не полнолуние и до заката далеко, но вдруг сработает? Обретёшь вечную молодость, встретишь свою единственную любовь, так что давай смелей! Я же поброжу по этой гальке; говорят, найти камень в форме сердца – к удаче в любви…
     Минут десять я спорил с ним, пытался отказаться; мол, не такой я спортсмен, чтобы прыгнуть так, как он, – но тщетно! Смалодушничал, и поплёлся в ластах к воде. Оказалось, что глубина у скалы небольшая, от метра до трёх, но до этих трёх метров надо ещё допрыгнуть. Внизу острые камни, дно неравномерное, где яма, где небольшие участки плоского дна, а прыгучестью особой я не отличаюсь, спортсменом никогда не был, всё возился со своими английскими пьесами, не то, что Сергей: кандидат в мастера по прыжкам в воду, и постоянно прогрессирует, защищая честь нашей альма матер на межуниверситетских состязаниях…
     Эх, была не была, подумал я и бросился в воду.
     И вот она, вершина скалы, и внизу безопасная точка приводнения, выбранная мною при плавании, но! – ощущение такое, что тебя приговорили к этому подвигу. Мол, совершишь прыжок, выплывешь живым и здоровым, так купишь ночь любви… как там её… с Клеопатрой; правда, на рассвете жизнь всё равно потеряешь: что, не видишь, сколько претендентов? Достойно погибнуть, это честь; прыгай, докажи, что достоин такой смерти! И тут же в памяти – Шекспир, насмехается будто надо мной, – будь он неладен, со своим вечным вопросом: «Быть тебе, аспирант, или не быть?»
     Всё это пронеслось мгновением, но Шекспир зацепил: ладно, за Шекспира стоит прыгнуть!
     Как летел, входил в воду, уже не помню, но… Отчётливо память сохранила видение:
Я лежу наполовину в воде, на этом же берегу, облокачиваясь локтями на прибрежную гальку, а передо мной – знаменитый образ Афродиты-Венеры Милосской, одной рукой прикрывающей грудь, второй поддерживающей спадающую одежду:
     – Кто ты, герой, зачем ты здесь, зачем нарушил уединение моей скалы?
Гляжу в её глаза и не могу оторваться: мягкие, сияющие, бирюзово-синего оттенка, с искорками, напоминающими блеск морских волн на закате под сиянием лунной дорожки, но немного ироничные; таким глазам свойственно говорить без слов, такие глаза выдают уже сами по себе образ человека, образ достойной, свободной личности, но искорки… Скольких же ты погубила, какими коварствами устраняла соперниц, какими способами подавала себя миру и богам?
    Под ногами её лежит наклонённая золотая чаша с вином; красное вино тонкой струйкой уходит в гальку, источая терпкий запах; внизу ниспадающей одежды змеится пояс призрачного розовато-оранжевого цвета.
     –  Так что, герой, почему молчишь?
     –  Не смею верить себе, богиня, поражен видением твоим…
     –  Хорошо, спрошу я: что ты искал здесь? Зачем очертил круг под водой, зачем прыгнул с моей скалы? Там, внизу, множество людей нашли себе смерть и увечья, так что же: ты искал этого?
     –  Нет, богиня, я…
     –  Только не лги. Я знаю, что ты хочешь сказать. Твой приятель слишком далёк от тебя и сам не понимал, на что обрекал своего коллегу. Самому же ему никогда не добиться желаемого: тот, кто готовится к подвигу годами, никогда не добьётся поставленной цели – обрести счастье, тем более такой цели; Что он знает? Цели обретения счастья как таковой не существует. Счастье – понятие нецелевое; оно либо есть, либо его нет, и лишь в конце своей жизни человек поймёт, счастливо ли он прожил свои дни, часы, мгновения, или нет. Ты же… Ладно, оставим это душе твоей. Единственное, что могу добавить на прощание: Счастье – понятие неуловимое, неосязаемое и не каждодневное; это и дар, и смысл, и поиск, и дорога; дорога к себе, к иным; это и отрешение, и власть, и жертвенность, и самосожжение души, памяти, совести в судьбе человека. А теперь я ухожу, но ты запомни мои слова. Прощай.
     Богиня вошла в воду, обернулась на меня; я неотрывно следил за её взглядом; улыбнулась одними глазами, мягкими, сияющими, бирюзово-синего оттенка, с искорками, напоминающими блеск морских волн на закате под сиянием лунной дорожки, и превратилась в морскую пену. Волны рассеяли пену передо мной большим мелкопузырящимся ореолом по форме, напоминающим сердце, и растворили его между мной и знаменитой скалой.
     Всё это, как мне показалось, длилось час, но вдруг я ощутил на лице холод и… очнулся. Сергей был рядом:
     –  Наконец-то, – проснулся!
На моей груди лежала куча окровавленных салфеток, лоб был перевязан шофёрским бинтом.
     –  Ну ты и прыгнул; перелетел промоину – и на камни; зачем?
     – Сколько я лежал… в забытьи?
     – Скажи спасибо случаю: моторка местных тебя подобрала почти сразу; а тут на бережку – минуты три. Как ты себя…
      Я поднялся; рядом со мной валялись пресловутые «скальники», шофёр издалека, с интересом наблюдал за нами.
     Ничего существенно опасного в себе не нашёл, лишь голова кружилась от пережитого, и от чего больше, понять было невозможно: видение Афродиты неотступно держалось в памяти; тошноты, как спрашивал Сергей, не было.
     На следующий день вернулись в Москву, и покатилась жизнь своим чередом. Через пять лет в моей судьбе случилось важнейшее событие: любовь ворвалась в мою душу. Настя была на пять лет моложе, я уже читал лекции, вёл семинары; мы познакомились как раз с ней на экзамене. Я экзаменовал, она отвечала. Запомнилась её робость в ответах на вопросы; непросто приходилось вытягивать из неё суть предмета, однако, как потом выяснилось, суть была в ином. Она старательно прятала от меня свои глаза и отвечала как-то заучено, механически, что ли. Видя её волнение, я предложил ей взять другой билет потом и сдавать экзамен последней: мы задерживали других студентов. Она как-то быстро согласилась и моментально выпорхнула из-за стола.
     В обычном темпе пройдя экзамены вместе с моим профессором, я вдруг под одним из билетов нашёл сложенную треугольником записку:
     – Эх, Вы… Настя знает предмет лучше всех; всё дело совсем в ином…
     Через год мы расписались.
Несколько лет проводили отпуска вместе, в основном посещали литературные места писателей-англосаксов, побывали во многих странах; были и в Средиземноморье. И как-то однажды взяли путёвки на Кипр. Неделя пляжного отдыха, экскурсии, и всё такое. И однажды в одной из экскурсий была предложена поездка для осмотра какой-то достопримечательности, пещеры, кажется, но с получасовой остановкой на побережье у скалы Афродиты.
     И вот оно, то легендарное место!
И я всё вспомнил; зашёл в воду, как тогда, после прыжка, прилёг, приподнявшись на локтях, упираясь в гальку. Подошла Настя; загодя надев купальный костюм, стала освобождаться от верхней блузки, расстёгивая пуговички спереди и спуская вниз; шорты сняла раньше.
     И вдруг меня как током пронизало:
     – Настя, что ты делаешь, остановись!..
Неумолимой волной накатил на меня весь тот бред, что я испытал в беспамятстве после прыжка со скалы, но Настя, осмыслив и восприняв мой вскрик иначе, подняла на меня глаза…
     И вдруг… Меня как магнитом притягивают её глаза, гляжу и не могу оторваться: мягкие, сияющие, бирюзово-синего оттенка, с искорками, напоминающие блеск морских волн на закате под сиянием лунной дорожки, но немного ироничные; таким глазам свойственно говорить без слов, такие глаза выдают уже сами по себе образ человека, образ достойной, свободной личности, но искорки... Как же раньше я этого не замечал…
     Под её ногами лежит наклонённая пластиковая бутылочка с водой, выпавшая, очевидно, из шорт, когда она их снимала; вода тонкой струйкой уходит в гальку; с нагретой солнцем гальки, слегка смоченной питьевой водой, исходит лёгкий полупрозрачный белый пар; внизу с ниспадающей блузки змеится пояс призрачного розовато-оранжевого цвета…


20. 09. 2026.