Шведская художница из императорской россии

                Алексей Валерьянов

ШВЕДСКАЯ ХУДОЖНИЦА ИЗ ИМПЕРАТОРСКОЙ РОССИИ

 
    Это история о художнице Зое Лагеркранц, урожденной Корвин-Круковской.
Знакомство состоялось в конце 1976 года. Незадолго до этого я приехал в Стокгольм на службу в посольстве в должности атташе по культурным связям. Контакты между нашими странами успешно развивались, работы много, скучать некогда.
Мой предшественник покинул страну неожиданно и со скандалом – угодил в аварию за рулем в не совсем трезвом состоянии -уверенно и гордо въехал в цветочную клумбу в центре Стокгольма под изумленными взглядами полицейских. Слава Богу, обошлось без жертв.
 И дипломатический иммунитет не помог, пришлось бедняге срочно возвратиться на истосковавшуюся по нему родину. Мы так и не встретились для передачи дел. Какое-то время культурные связи между двумя странами были брошены на самотек.
Поэтому, когда я появился в шведской столице в качестве срочной замены, с документацией в отделе культуры царила неразбериха, и я, по мере сил, старался навести порядок и побыстрее разобраться - что к чему.
Наш посол Михаил Данилович Яковлев, пожилой, седовласый, коренастый и внешне суровый, был дуайеном - главой дипломатического корпуса, старшим дипломатом высшего ранга. Он находился в Стокгольме дольше своих коллег-послов из разных стран, аккредитованных в Швеции.
Человек незаурядный, и должности до Швеции занимал ответственные - министр иностранных дел РСФСР, посол СССР в Конго, Ираке, ректор института международных отношений, и, наконец, с 1971 по 1982 год — чрезвычайный и полномочный посол СССР в Швеции.
Несмотря на внешнюю суровость он не был злобным, обладал своеобразным чувством юмора. Хотя мог и наорать, когда был в гневе, а такое случалось нередко. Правда, потом быстро отходил. И мог забавно и к месту пошутить.
 К примеру, в резиденции была витрина, посвященная первому советскому послу в Швеции Александре Коллонтай. В ней выставлены документы, личные вещи Александры Михайловны - официальная одежда, туфли.
И как-то раз, когда мы проходили с послом мимо, он остановился, оглядел витрину с серьезным выражением лица и задумчиво произнес – я ведь тоже долго здесь работаю, может, и мне свои ботинки поставить?
 Посол и его супруга уделяли внимание вопросам культуры, и были всегда в курсе событий в этой сфере межгосударственных отношений.  И оба искренне любили общаться с яркими представителями различных искусств, когда те появлялись на скандинавском небосклоне, устраивали для дорогих гостей приемы, званые обеды и ужины. А таких персонажей приезжало в Стокгольм немало.
 Режиссеры Георгий Товстоногов, Сергей Образцов, Галина Волчек, звезды балета Ольга Лепешинская, Майя Плисецкая, Владимир Васильев, балетмейстер Юрий Григорович, дирижер Евгений Светланов, скрипач Владимир Спиваков, писатель Чингиз Айтматов – это лишь несколько имен, которые постоянно на слуху и в СССР, и за его пределами. И все они, конечно, желанные гости в резиденции советского посла.
Как-то в беседе вскоре после моего появления в Стокгольме он неожиданно изрек:
– Собираюсь представить вас известной русско-шведской художнице Зое Лагеркранц. Она дама сложная, но, надеюсь, вы найдете общий язык. А на мой недоуменный взгляд, мол, с какой стати искать с ней общий язык, пояснил: 
-  запланирована ее поездка в Москву, переговоры о выставке, организуемой министерством культуры и городскими властями. И еще она намерена написать портреты известных людей – артистов балета, ученых, государственных деятелей, служителей церкви. Придется нам всем этим заниматься.
Про себя я подумал – нам, значит мне.
 И еще, - добавил посол с легким ехидством, - у вашего предшественника   не очень получилось с ней поладить. Не сошлись характерами. Зоя Васильевна терпеть его не могла.   Не скрою, нрав у почтенной дамы колючий, резкий, человек она сложный.  И Россию любит, конечно, но по-своему. Если подружитесь, расскажет свою историю. Так что теперь вам и флаг в руки. -
Поручение посла несколько озадачило. Таких непредсказуемых персонажей мне до тех пор встречать не приходилось.
- Да, ты еще натерпишься с вредной бабкой, - стращали меня посольские аборигены. – Чуть что не по ней – побежит жаловаться Деду – таково неофициальное прозвище главы миссии.   - А они с супругой ей симпатизируют. Будешь всегда и во всем виноват ты, даже за разрушение Великой китайской стены и нашествие татаро-монголов.
 Еще запомни – «мадам Зоя» терпеть не может коммунистов, особенно тех большевиков, кто совершил Октябрьскую революцию.   Настрадалась от них выше крыши. Только в последние годы слегка оттаяла, подружившись с нашим Дедом и его «половиной». И старайся, по возможности, не перечить ей – здоровье сохранишь!
На следующий день состоялась наша «историческая встреча». 
Посол пригласил художницу на обед, на котором также присутствовали супруга, Евгения Ивановна и я.
Говорят, первое впечатление нередко верное. 
Пожилая седоволосая дама, слегка опираясь на трость, величаво вплыла в резиденцию, сопровождаемая секретарем посла, встретившего гостью у входа.  Прибыла она на автомобиле нашего посольства, отправленного за ней по распоряжению главы миссии. 
Волосы ее слегка отдавали голубизной, совсем как у Мальвины из сказки о Буратино.
Посольская чета расплылась в улыбках, дружеские объятия по русской традиции, - симпатия как той, так и другой стороны была явно взаимной.
Я отметил, что художница держится как истинная аристократка, причем не наигранно. С первого взгляда понятно, воспитывалась она не в церковно-приходской школе, а в престижном институте благородных девиц. И соответствующую осанку и манеры приобрела именно там.
  И еще подумал - с дамой надо держать «ушки на макушке».
  При этом вела себя она просто, не задирала нос, но, вместе с тем, в облике, манере вести беседу, было что-то такое, неуловимое, что присуще истинным аристократам. Врожденное качество, такому не научишь.
Нередко наши соотечественники, долго живущие за рубежом, начинают невольно или осознанно говорить на родном языке с акцентом.
Странно, но факт. То ли глуповато выпендриваются, изображая из себя полу-иностранцев, то ли деградируют. Скорее последнее. А, может, и то и другое.
 У «мадам Зои» такого не было – ее русский казался более грамотным и литературным, чем у всех нас, собравшимся за обеденным столом. Полувековая эмиграция абсолютно не повлияла на ее речь на родном языке.
Она, как я потом выяснил, знала французский, английский, прекрасно изъяснялась на шведском, что, впрочем, не удивительно, прожив полвека в этой стране.  Гражданство тоже у нее было шведское.
Величественная дама с нескрываемым интересом посматривала на меня - что за «кренделя» собираются ей представить?  Во взгляде вопрос – способен ли этот новый атташе по культуре организовать визит в Москву?
Обед прошел именно так, как и задумывалось - тепло, по-домашнему, без формальностей. Посол представил меня как молодого, но уже опытного дипломата, и с данного момента, подчеркнул он, окинув меня суровым оком, несущего за гостью персональную, абсолютную и безусловную ответственность. Во всем, что касается связей с отечеством. 
-  Убежден, Зоя Васильевна, вы найдете общий язык.  Алексей человек толковый, грамотный и несуетливый. –
— Это хорошо, что несуетливый. –
Художница благожелательно улыбнулась, и я вдруг осознал, что она вызывает у меня не настороженность после нелицеприятной характеристики, которую дали мои коллеги-дипломаты, да и сам посол, а невольную симпатию и любопытство.
 Я уже успел разузнать основные вехи ее биографии.
    Зоя Васильевна повидала многое за долгую, яркую и непростую жизнь, в которой отразились и царское время, и обе революции 1917 года, и первые годы советской власти. Учеба основам живописи во ВХУТЕМАСе, уроки у Кандинского, работа в Коминтерне.
Серьезные неприятности, арест, «застенки Лубянки».
 Затем – неожиданное освобождение, скоропалительный брак с лидером шведских коммунистов, переезд в Швецию, больше похожий на бегство, и полный разрыв с Россией.
 Овладение уникальным стилем живописи по золоту в Париже, долгие годы жизни в Стокгольме. Признание в Швеции и за ее пределами как уникального мастера создания картин на золотом фоне.
И наконец, во многом стараниями советского посла, символическое возвращение «на круги своя» - талант художницы признан на ее родине.
Захотелось узнать более подробно о жизненных перипетиях этой незаурядной личности, выслушать непосредственно от нее историю жизни в Советской России и дальнейшей судьбе.
- Я рада, Алёша, что именно вы будете заниматься моей поездкой и выставкой в Москве. Вы знаете нужных людей из министерства культуры?
В словах Зои Васильевны я уловил, как мне показалось, благожелательность.
- Да, я знаком и с шефом международного управления, и с начальницей отдела выставок. И переписку между посольством и министерством культуры по вашему предстоящему визиту я прочел. Ту самую, что началась еще до моего приезда в Стокгольм. Так что я в курсе. - 
- Какой толковый молодой человек, - похвалила она меня менторским тоном классной дамы, отметившей отличившегося школьника. - Я бы хотела все с вами подробно обсудить.  Хотя бы в общих чертах. Но сегодня, к сожалению, не получится.  Мы с мужем идём в оперу. –
И неожиданный вопрос-просьба.  - Не могли бы вы отвести меня домой?
- Если моя скромная машина вас устроит после «Мерседеса», на котором вы прибыли, - я к вашим услугам. По пути поговорим о ближайших планах. –
Посольская чета одобрительно улыбалась. Похоже, знакомство прошло удачно.
Так началась наша дружба, которая продолжалась почти четверть века. Конечно, это произошло не сразу, мы привыкали к друг другу постепенно. Все-таки большая разница в возрасте – мне слегка за тридцать, ей – немного за семьдесят.
И менталитет – что ни говори, нелегко русской дворянке, получившей образование в Петербургском Патриотическом институте благородных девиц, и советскому дипломату найти общий язык.
 Удивительно, но нам это удалось.
Когда подъехали к ее дому, Зоя Васильевна зазвала меня на чай. - Иначе, говорит, неудобно - получается, я использовала вас исключительно как шофера. Поэтому никаких отговорок не принимаю. -
Квартира художницы располагалась в центре, на набережной. Когда мы вошли в подъезд с улицы Катаринавеген, оказалось, что надо спуститься по лестнице на этаж ниже.
 Мелькнула мысль, что попаду в полуподвальное помещение. Однако, панорама из окон квартиры создавала впечатление, будто мы на высокой горе. Внизу, у подножья, залив, яхты, лодки, чайки – атрибуты живописного морского пейзажа «Северной Венеции», как нередко называют шведскую столицу.
Дом стоял на скалистом берегу, и окна выходили прямо на залив.
Вот такая необычная квартира. Обширная гостиная, повсюду картины. В углу – иконы, лампадка, у окна мольберт с незаконченным натюрмортом на золотом фоне. Уютная кухня-столовая, как это часто принято на Западе.
 Гостиная время от времени служила камерным выставочным залом, когда «мадам Зоя» устраивала презентацию с целью показать или продать свои творения стокгольмским поклонникам живописи.
Зоя Васильевна познакомила меня с мужем, архитектором Гуннаром Лагеркранцем, с которым счастливо прожила почти полвека. 
Гуннар оказался симпатичным  пожилым джентльменом, как мне показалось, обожавшим свою русскую супругу и изо всех сил стремившимся помогать во всех ее начинаниях. Он был и фотографом, и помощником, и организатором. Словом, на все руки мастер.
Художница всегда подчеркивала, что без мужа она как без рук.
К сожалению, вскоре Гуннар умер, оставив супругу совсем одинокой. Ни родственников, ни друзей не осталось. И понятно, почему она так дорожила дружбой с нашей посольской четой. По сути, Михаил Данилович и Евгения Ивановна были, пожалуй, самыми близкими людьми в ее окружении.
Зоя Васильевна много лет тепло общалась с митрополитом Питиримом, была его прихожанкой и принимала его дома во время поездок иерарха в Швецию.
В Москве, в  издательстве Московской Патриархии на улице Погодинке, которое возглавлял митрополит, в кабинете висел его портрет, написанный стокгольмской  прихожанкой.   
Ко мне и моей семье- жене и маленькому сыну она относилась как к друзьям, не сразу, конечно, через какое-то время. Зое Васильевне было необходимо общение с русской средой – не формальное, не официоз, а чисто человеческое. 
На людях «мадам Зоя» держалась, как мне казалось, немного высокомерно – этакая «боевая колесница», всегда в форме, острый взгляд, снисходительная улыбка, всегда все замечательно, но тоскливое одиночество время от времени проскальзывало в глазах и вызывало сочувствие.
Швеция, конечно, стала за долгие годы для нее вторым домом, художница прекрасно чувствовала себя и в Париже, и в Лондоне, и во Флоренции, но душа ее всегда стремилась в Россию. Не в коммунистическую, с большевиками, революционными солдатами и матросами, и Лениным, произносящим речь на броневике, и не в чуждую и непонятную советскую Россию, а в ту патриархальную, далекую, но близкую сердцу страну, где прошли ее детство и юность.
Мысленно она как бы жила между двумя мирами – реальным и эфемерным, существовавшим в далеком прошлом.
Через несколько месяцев после знакомства общение – не деловое, а дружеское, стало почти повседневным. Зоя Васильевна могла позвонить просто так, без повода, что-то рассказать, пригласить нас с женой на чай или на обед.
По моей инициативе я помогал ей в походах по магазинам за продуктами или иными покупками. В отличие от скуповатых скандинавов, она не смотрела на цены и покупала лучшее, хотя и не была миллионершей.  Так что лозунг «Красиво жить не запретишь!» – явно про нее.
  Потом – неспешные беседы за чаем и воспоминания о жизни в Царской России и смутном времени после Февральской и Октябрьской революций 1917 года.
Подробно рассказывала и о жизни в Париже, о встречах с интересными людьми. Она была принята в Королевском дворе Швеции, написала первый официальный портрет королевы Сильвии, который по праву считается одним из самых удачных изображений.
Иногда к нашим разговорам присоединялся Гуннар,  незаменимый преданный помощник   во всем.  Зоя с мужем имели небольшую, уютную дачу в престижном месте - пригороде Стокгольма на берегу Балтийского моря. Время от времени туда приезжали порыбачить посол с женой и еще пара дипломатов, которых она жаловала. Бывали у нее на даче и мы с женой.
В рабочее время я старательно занимался ее проблемами – организациями выставок в Москве, контактами с министерством культуры и любыми другими делами. Она обладала великолепным чувством юмора, что скрашивало взрывной колючий характер.
 Когда что-то не получалось, или шло не по ее сценарию, «мадам Зоя» становилась невыносимой, несдержанной, капризной, закипала как чайник, который забыли снять с плиты, ругала всех и вся, не выбирая выражений, но потом, конечно, отходила и меняла гнев на милость.
И, наконец, некоторые эпизоды из жизни, которые мне довелось слышать от самой Зои Васильевны.
Она оказалась прекрасным собеседником и рассказчиком.  Событий, людей, приключений, испытаний на ее долю выпало гораздо больше чем обычно приходится на одного человека.  Слушать всегда было интересно, память не подводила, а описание событий последовательное и красочное. Возможно, иногда она что-то преувеличивала, о чем-то недоговаривала или умалчивала, что-то придумывала. Творческим натурам свойственна склонность к преувеличению и фантазии.
 - Москва златоглавая, звонят колокола! …Конфетки, бараночки, словно лебеди саночки…Гимназистки румяные, от мороза чуть пьяные, грациозно сбивают белый снег с каблучка... Всеобщее веселье, искренняя радость.
     Когда слышу песню «Москва златоглавая», ее и сегодня нередко крутят на радиостанциях ретро-музыки, вспоминаю рассказы Зои Васильевны о безмятежном детстве.
Именно такую картину рисует воображение о счастливых временах, о праздничных гуляниях на Рождество, Пасху, о патриархальной московской улице Остоженке, с перезвоном церковных колоколов, бородатыми извозчиками на санях со скрипящими на снегу полозьями.
В атмосфере любви и заботы прошло раннее детство Зои Корвин-Круковской. Родилась она в 1903 году. Семья религиозная, юная девочка ходила с бабушкой по воскресеньям в церковь Святого Ильи недалеко от дома.
 В наших беседах она тепло вспоминала мать, бабушку, отчима, блестящего офицера русской армии, дослужившегося до высоких чинов. И когда он отправился на новое место службы  в Сант-Петербург,  семья последовала за ним. Случилось это в 1908 году.
Настала пора учебы. Дворянское происхождение давало юной Зое право на обучение в престижном учреждении - Патриотическом институте благородных девиц на Васильевском острове. Это женский пансионат, устроенный по образу и подобию знаменитого Смольного института. Там же она стала осваивать азы живописи.
Два раза в год вдовствующая императрица Мария Федоровна, патронировавшая учебное заведение, посещала институт. Зоя Васильевна вспоминала:
-представляете, я удостоилась чести читать стихи на французском самой императрице. До сих пор перед глазами каждое мгновение этого замечательного дня. Помню торжественный зал, императрицу Марию Федоровну и ее благожелательное к нам отношение. –
Санкт-Петербург был переименован в Петроград в августе 1914 года, когда император Николай II подписал об этом высочайшее повеление.  Причиной стали антинемецкие настроения в обществе, усилившиеся после начала Первой мировой войны. Немецкое (на самом деле голландское) название города сочли чуждым в условиях начавшейся войны с Германией. Город носил это имя до 1924 года, 
1917 год оказался судьбоносным для юной Зои, как и для всей России. Поначалу, ей казалось, жизнь идет по привычной колее – сумрачная питерская зима, учеба, семья, друзья, театры, светская жизнь. Все как обычно.
Потом, вспоминала Зоя Васильевна, все как-то резко изменилось, и город стал похож на кипящий котел. Занятия в институте благородных девиц прекратились, учениц распустили на каникулы, из которых они больше не вернулись. Институт закрылся, как оказалось, навсегда.
Стрельба на улицах, февральская революция, толпы вооруженных людей - «революционные солдаты и матросы», бунтующие рабочие и крестьяне, Керенский на трибуне в толпе восторженной публики.
Слово "свобода" звучало повсюду - магически, привлекательно-завораживающе, и непонятно, что имелось в виду. Для каждого свобода означала что-то свое.
      2 марта 1917 года император Николай II подписал отречение от престола в пользу брата Михаила. На следующий день от престола отрёкся и Михаил Александрович, передав решение вопроса об образе правления страной Учредительному собранию.
Российская монархия рухнула.
Зоя Васильевна вспоминала, что Александр Керенский, эсер, заместитель председателя Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, выступая на митинге, на котором девушка оказалась случайно, показался ей блестящим оратором, способным повести за собой народные массы. 
3 апреля 1917 года в Петроград   вернулся Ленин после почти десятилетней эмиграции. Его приезд стал одним из ключевых революционных событий того года.
Вечерами выходить из дома стало опасно, и, как вспоминала Зоя Васильевна, мать запрещала девочке даже подходить к окнам, опасаясь случайных выстрелов.               
В Петрограде многие паковали вещи и уезжали, отъезд больше был похож на бегство. Зоя с семейством тоже перебралась в Москву…
Москва была совсем не та, что раньше - патриархальная, купеческая, веселая. Дыхание революции обожгло и ее. Власть сменилась.
В один из дней, уже после октябрьских событий, в квартиру вторглись «представители революционных властей» – совсем как по булгаковскому «Собачьему сердцу» и сообщили, что квартира отныне будет коммунальной и хозяевам «щедро» предоставляется одна комната. Остальные отданы «нуждающимся пролетариям».
Жизнь продолжалась, и как-то приходилось приспосабливаться к новым условиям. Пришлось и семье Зои адаптироваться. Она продолжила образование в школе – было необычно, что мальчики и девочки учились совместно. Там она познакомилась с сыном архитектора Андреем Буровым, который, по ее словам, стал «первой платонической любовью».
Андрей убедил девушку продолжить занятия живописью в московском учебном заведении - ВХУТЕМАС (Высшие художественно-технические мастерские), образованном в 1920 году.
 Зое довелось присутствовать на уроках знаменитого уже тогда авангардиста Василия Кандинского, одного из основоположников абстракционизма. Его творчество радикально изменило представление о живописи, сделав главными выразительными средствами цвет, линию и форму.
Кандинский, по воспоминаниям Зои Лагеркранц, был учителем своеобразным. Ставил на стол деревянную лошадь или матрешку и заставлял студентов долго смотреть под классическую музыку.  Затем натуру убирали и надо было нарисовать по памяти.
Как признавалась Зоя Васильевна, влияния на ее художественное образования эти уроки не оказали.
Помимо учёбы приходилось думать и о хлебе насущном.
В 1921 году 18-летняя Зоя работала переводчицей на Конгрессе Профинтерна в Москве.
 И вдруг – арест, Лубянка, тюрьма. Оказалось, ее фамилия якобы схожа с фамилией террористки, замешанной в контрреволюционном заговоре. Было предъявлено обвинение в антибольшевистской деятельности.
Недоразумение вскоре разъяснилось, однако чекисты не торопились выпускать девушку.  Как говорится, действовали по принципу - если вы до сих пор на свободе – это не ваша заслуга, а наша недоработка. И мы ее исправим!
И тут случилась история, больше похожая на сказку, чем на быль.
Скандинавские делегаты, с которыми работала Зоя переводчицей на Третьем конгрессе Профинтерна в 1921 году, возмутились жестоким арестом девушки и поручили главе шведской делегации Карлу Чильбуму добиться ее освобождения.
Уговаривать шведа «броситься на амбразуру» не пришлось, оказалось, что он по уши влюблен в юную русскую переводчицу и готов сделать для ее освобождения возможное и невозможное.
Чильбум обивал пороги высокого начальства, ходил на прием к Вячеславу Менжинскому, начальнику Секретно-оперативного управления ВЧК, в составе которого были информационный, секретный, оперативный и иностранные отделы.
Зоя Васильевна с брезгливой гримасой на лице рассказывала об этой, мрачной странице своей жизни. Казалось тогда, спасения ждать неоткуда. 
Но чудо свершилось, пленница обрела свободу и с нее сняли обвинения. Она даже смогла возвратиться к прежней работе переводчицы в Коминтерне. 
С чувством искренней признательности за обретенную свободу Зоя написала благодарственное письмо своему спасителю.
И опять новый, судьбоносный поворот судьбы.  Ошалевший от любви главный шведский коммунист предложил возлюбленной руку и сердце. Иными словами – позвал замуж и уговаривал уехать в Стокгольм на постоянное жительство.
Девушка согласилась, хотя любви или даже привязанности к потенциальному жениху не испытывала. Только благодарность и симпатию. Но после пережитого кошмара возможность убежать от «всевидящего ока» чекистов казалась ей невиданной удачей.
И вновь проблема – оформление документов для выезда за границу.  Вспомнили дворянское происхождение, близкого родственника – царского офицера. Стоит ли выпускать девицу с такой «сомнительной» биографией за границу? Возможно, она все-таки контрреволюционерка?
 Новоявленный супруг отчаянно пытался решить проблему, искал поддержки влиятельных знакомых. Наконец, в декабре 1921 при содействии Г. Чичерина, М.  Литвинова и А.  Коллонтай Зоя выехала в Швецию. И лишь через полвека художница вновь оказалась в Москве.
Она описала потом свои злоключения в России, книжка издана на шведском. Ничего хорошего про новую власть в ней не было и быть не могло.
В 1923–1926 гг.  Зоя училась в Королевской художественной школе в Стокгольме у Оскара Бьерка, и по его совету стала подписывать картины «Zoia». Только имя, ни фамилии, ни даты. И этому правилу не изменяла никогда.
Завершив обучение в шведской столице, Зоя продолжила занятия живописью.  И не где-нибудь, а в самом Париже и в Италии, где сконцентрировалось огромное количество художников и художественных мастерских.
 Стоимость обучения в престижной парижской студии немалая. Но влюблённый в юную супругу Карл Чильбум был готов на все для ее блага.
 Однопартийцы, шведские коммунисты, шутили, что юная Зоя развалила коммунистическую партию изнутри. 
 Девушка оказалась весьма практичной, совесть ее по этому поводу не тревожила, и время во Франции и Италии она провела с большой пользой для себя.
Зоя Васильевна, рассказывая о парижском периоде своей жизни, расцветала как майская роза.
-  Представляете, Алеша, я там училась живописи, вела светскую жизнь, время весело проводила. Обо мне всегда ходили слухи и сплетни. Но вы им не верьте…
 И при этом загадочно улыбалась, и невольно возникала мысль – в ведь почтенная дама, наверное, была в молодости «не без греха». Судя по некоторым ее намеком, к Зое был неравнодушен Павел Дыбенко, супруг Александры Коллонтай, первого советского посла в Швеции. Были у нее и другие примечательные «воздыхатели».
Я заглянул недавно в википедию - интересно, сохранились ли фотографии Зои Корвин-Круковской в юности. И нашел одну – барышня в кокетливом кокошнике, чем-то напомнила врубелевскую «Царевну Лебедь».  Не внешностью, а позой, выражением лица. И понятно, почему у привлекательной особы было много поклонников, и главный шведский коммунист пал жертвой ее обаяния.
Впрочем, эти истории, звучавшие в ее устах почти как легенды, выдуманные или реальные - поклонники, романтические приключения в Европе - дела давно минувших дней.
           Во всяком случае, очевидно - пребывание в Париже и Флоренции повлияло на совершенствование мастерства, формирование манеры письма молодой художницы. Ключевую роль сыграл  японский художник Хугару Фуджита, живший тогда в Париже.
Он писал картины по серебру. Зоя была в восторге и попросила научить ее уникальному искусству. Фуджита поначалу отказал. Однако настойчивая девушка, как сказано в стихотворении Некрасова о русских женщинах, из тех, что «коня на скаку остановит», уговорила мастера - и он открыл секреты своего искусства.
Процесс занял около трех лет. Русская ученица решила, в отличие от наставника, писать картины на золоте и стала, возможно, единственной в мире художницей, овладевшей искусством живописи на золотой амальгаме 23 карат.
Однажды мне довелось присутствовать при этом процессе.
Зоя Васильевна действовала с точностью хирурга, обращение с тончайшими, почти прозрачными листочками золота требовало именно такого, ювелирного подхода. Сначала – грунтовка поверхности, затем самый сложный процесс – нанесение золотого покрытия с помощью пинцета и скальпеля.
 И я воочию убедился – не зря художница так долго овладевала ювелирным искусством у японского мастера, и картины ее называют «уникальными».
- Подготовить золотую основу живописи – полдела, - объясняла Зоя Васильевна. Самое сложное – живопись. Рисуя на золоте масляными красками, художник не имеет право на ошибку – невозможно что-то подправить, изменить, иначе безнадежно испортишь основу. Надо сразу писать, что называется, набело…
Вернувшись в Стокгольм,  Зоя через некоторое время развелась со своим изрядно надоевшим коммунистом и  вышла замуж на архитектора Гуннара Лагеркранца, с которым счастливо прожила более полувека.
Про Чильбума говорила так: я безмерно благодарна ему за свое освобождение и никогда этого не забуду. Но он не герой моего романа.
До 70-х годов она не имела никаких связей с соотечественниками. Да и у советских дипломатов не возникало желания налаживать отношения со столь одиозной персоной.
          Художница вспоминала, как возник первый контакт.
- Случилось это на торжественном приеме от имени королевской семьи по случаю визита в Швецию премьера Алексея Косыгина.  Там я познакомилась с Михаилом Даниловичем Яковлевым и его супругой Евгенией Ивановной.
 Мы подружились, стали общаться.  Посол буквально ввел меня в Россию, помогал с контактами, в организации выставок. Я благодарна судьбе, что она свела меня с этой замечательной парой. -
Именно Яковлев содействовал знакомству художницы с советскими министрами культуры - сначала с Екатериной Фурцевой, позже - с Петром Демичевым.
…Подошел к концу срок моей службы в Стокгольме, но дружба на этом не закончилась. Когда мы вернулись в Москву, периодически созванивались, беседовали по телефону.
Через пару лет возникла новая командировка, на этот раз в Хельсинки, Я нередко бывал по делам в Стокгольме, и всегда находил время навестить Зою Васильевну.
  У нас хранится несколько ее работ, подаренных за эти годы. Помимо картин, сохранилась объемная папка вырезок, каталогов, открыток, писем.
 В частности, набор открыток, выпущенных в СССР значительным тиражом по случаю выставки в Москве, цветная фотография первого официального портрета королевы Сильвии по заказу Королевского двора. и т. д. 
В начале 1982 года в Москве состоялась выставка картин Зои Лагеркранц, на которой представлены портреты Л. Брежнева, композитора А. Хачатуряна, академика Н. Семенова, балерины Майи Плисецкой в роли Анны Карениной, пейзажи старой Москвы и натюрморты.
 В 1992 персональная выставка состоялась в Лондоне, в 1997 – в Париже.
 Картины шведской художницы представлены в Национальном музее в Стокгольме, в Третьяковской галерее и музее Большого театра.
Бывая в Москве, Зоя Васильевна непременно останавливалась в гостинице «Националь» в центре столицы, в определенном номере люкс, забронированном заранее. И, конечно, лимузин всегда в ее распоряжении. Умела потомственная дворянка Корвин-Круковская «пустить пыль в глаза» и «показать товар лицом».
В один из визитов художницы в Москву я попросил ее освободить вечер от официальных мероприятий и деловых встреч и пригласил домой.  Она улыбнулась, увидев в гостиной свои натюрморты, виды Стокгольма, портрет сына, написанный перед окончательным отъездом из Стокгольма в Москву.
Зоя Васильевна умерла в почтенном возрасте 96 лет, в ноябре 1999 года.
Незадолго до печального события я позвонил в Стокгольм. Художница трудилась над очередной картиной, и была рада отвлечься на дружеский звонок из Москвы.
Острый ум, блестящая память, чувство юмора и поразительная работоспособность оставались при ней до последних дней.
- Ну, какой-то талантишко» у меня есть. Тут уж ничего не поделаешь. –
 Художница говорила с легкой усмешкой, без пафоса, будто мир ее немножко забавляет, и она ему чуть подыгрывает.
 Отрадно, что на склоне лет она не осталась в одиночестве. Ее опекало российское посольство.  Получилось почти по Экзюпери – «мы отвечаем за тех, кого приручили».
Понятно, речь не о том, чтобы «приручить» своенравную, строптивую русскую дворянку — это дело почти безнадежное, а о взаимной симпатии и уважении. Искренняя дружба у Зои Васильевны возникла и с молодым дипломатом, который занимался ее делами и выставками в России в 90-е годы.
 Она завещала свою самую дорогую реликвию– серебряный нательный крест, который берегла всю жизнь, его дочери. Этот крест был с ней даже во время заключения в лубянском остроге в 1921 году. 
И хотя Зои Васильевны Лагеркранц, урожденной Корвин-Круковской, давно уже нет, память об уникальной художнице сохранилась и в Швеции, и в России. О ней написаны книги, статьи, цены на ее работы растут из года в год. 
Налицо еще одно подтверждение тому, что жизнь талантливого творческого человека продолжается и после его ухода.