Двенадцатый сон или Как я провёл лето

Для литературной игры  http://proza.ru/2026/07/08/314 Основные темы: №49 Дачное и № 51 Сны.
Присутствуют мотивы тем: №7 Пленэр, № 29 Соседи, №43 Если бы.., №44  Тихая охота, № 45 Автопортрет, № 48 Ключи, № 50 Осенние мотивы.
Вскользь затронуты темы: №1 Тень, №9 Телефон, №11 Взгляд, №23 Мимолётное, №27 Пуговица, №46 Кофе, №52 О странностях времени.
Итого задействовано шестнадцать тем.

Это шутка, если что.


Дачный сезон закончился, мы возвращаемся домой. Осенние мотивы уже скользят неуловимыми приметами: носовым платком в кармане, шерстяными носками на ночь и бесконечными кабачками.

В свете фар мелькнула чья-то тень, и таксист, ругнувшись, вильнул в сторону.– Заяц, мать его! – и покосившись на нас в зеркало, спросил добродушно: – Чего в ночь-то поехали? В лесу опята пошли, я бы вам днём такие грибные места показал!

– Собирались долго, – вздохнула жена, и они завели разговор о прелестях тихой охоты, о жизни на природе вдали от городской суеты и о странностях времени: – Казалось бы, вот только что... и уже... не успели оглянуться...

В общем, что-то ностальгическое и банальное. Я же подумал о том, как удивится Толян, услышав из моих уст красивое слово «пленэр».

Соседскую дачу снимала художница, и её веранда была увешана акварелями и карандашными набросками. Среди них выделялся большой автопортрет: в нагромождении геометрических фигур выглядывал один глаз, вместо рта – замочная скважина и три руки, в одной из которых зажата вилка. Впервые увидев это произведение искусства, я подумал, что вилка здесь неспроста: именно благодаря ей с портрета исчез второй глаз. Жена сказала, что я дебил и что ей за меня стыдно. Оказывается, я подумал вслух.

А ещё эта художница изучала японский язык. Теперь я знаю не только, что за штука этот «пленер», но и кое-что из японского. Например, слово «бака» с ударением на первый слог – Толян ни в жизнь не догадается, что это. А это, между прочим, японское ругательство. Легко запомнить: вроде как «бяка» по-нашему.

В предвкушении встречи с закадычным другом (завтра с утречка на рыбалку с ним двинем) я решил вздремнуть. Достал из загашника двенадцатый дачный сон. Я их нумерую, чтобы потом легче было находить и пересматривать.

Вот бы Толяну показать! Там такое... разное, в общем. К сожалению, сон – вещь индивидуального пользования, его нельзя передать другому, только рассказать. А это уже не то.

Первую часть можно пропустить, там ничего привлекательного – так, лабуда всякая: комариный писк над ухом, тыквы с трёхэтажный дом и кабачки, кабачки... Возможно, зимой я с ностальгическим удовольствием буду пересматривать начало двенадцатого сна, но не сейчас.

Всё. Началось самое интересное.

Художница в платье, напоминающем кимоно, разливает кофе из зелёного эмалированного чайника. На веранде весь дачный бомонд: дядя Паша с ведром огурцов, Кузьмич с новенькой газонокосилкой, Шурочка в телогрейке и с кабачками за пазухой, и ещё кто-то незнакомый в шляпе. А нет, это пугало. Я не понял, откуда оно взялось, в первом прокате его не было. Ну, неважно.

Появляется бородатый хозяйкин племянник в одних шортах и просит закурить. Ни у кого нет, и он матерно выражается. У него толстые ляжки и мешки под глазами от беспробудного отдыха. Наяву жена утверждала, что это вовсе не племянник. В реальности он мне неприятен без эксцессов, а во сне – с эксцессами, поэтому я бью ему морду.

– У Шурочки какой-то особенный сорт кабачков, – шепчет жена, – обрати внимание.

Я обратил. Если бы у нас выросли такие кабачки, я бы тоже таскал их с собой по гостям.

Все пьют кофе и закусывают дяди Пашиными огурцами.

Художница, уже без платья, напоминавшего кимоно, заунывным голосом читает заунывного Бродского. Бомонд вместе с племянником исчез, мы остаёмся наедине – пошла заключительная часть двенадцатого сна, ради которой я, собственно, в него и погрузился.

Одноглазая художница протягивает мне свободную от вилки руку... В замочной скважине (которая вместо рта) торчит связка ключей... Символизм, так сказать...

И вот тут я не понял. Из угла неожиданно доносится визгливый голос, совсем не по сценарию: – Это не заунывность, а уникальная философская концепция! Ключи к поэзии Бродского. Ключи!

Я растерянно оглядываюсь. Взгляд фокусируется на фигуре в шляпе. Кто вообще пустил в мой сон пугало? А он, гад, тормошит меня и настырно интересуется про ключи – где они, мол.

– В замочной скважине, – говорю, –  где же ещё?

Жена осведомляется, не идиот ли я. Оказывается, это она тормошит и спрашивает, куда я дел ключи от дачи.

Объясняю, что оставил их на прежнем месте, в дровянике, как договаривались с Павлом. Он приедет, заберёт оставшиеся кабачки и привезёт ключи.

Жена успокаивается, а я отматываю сон назад.

Кузьмич с газонокосилкой... Не то...

Шурочка с кабачками... Ещё немного...

Художница – уже без платья... Та-ак... Пошли стихи...

И тут выскакивает пугало с белыми пуговицами вместо глаз и кричит противным голосом: – Бака!

Я опять ничего не понял. Какая к чёрту бака? Там всё не так должно быть!

– Спишь, что ли? – жена толкает меня в бок, – Воду, говорю, слил из бака?

– Конечно же слил! Из бочки тоже! И вообще, из всех ёмкостей, какие нашёл, даже из собственного организма! – Я закипаю, как тот эмалированный чайник.

Жена обижается и отворачивается.

Снова отматываю сон.

Нарываюсь на племянника. Он смотрит недобрым взглядом и просит закурить. Не упускаю возможность ещё раз набить ему морду. Уф-ф, полегчало.

Мимоходом присматриваюсь к Шурочкиным кабачкам.

Наконец заключительная часть.

Мы с художницей наедине... Она без платья... Снова Бродский...

Пытаюсь постичь концепцию, незаметно оглядываясь по сторонам.

«...засыпанного новою золою!» – трагически провозглашает художница, и я замираю в ожидании, потому что знаю, что это последняя строчка, и дальше последует...

– Золой, золой!
Передо мной возникло пугало собственной персоной. Нарисованный красной краской рот растянулся в зловещей улыбке.

Японский городовой! Сквозь сон слышу голос жены, орущей в телефон: – Да, золой! Прямо на грядку с чесноком! Я каждую осень так делаю! Всё отбой, здесь связь плохая!

Погружаюсь обратно...

Так. Художница на месте. Пугало тоже. Пристально смотрю на него и тихонько говорю: – Не вздумай...

–Не вздумай завтра улизнуть куда-нибудь! Будешь помогать мне кабачки чистить, икру буду делать.


Дачный сезон закончился, мы возвращаемся домой.