Экспонента свободы

Когда мне исполнилось шестнадцать, вскоре после Нового года и привычной январской оттепели, я тяжело заболела. Так вышло, что жила я одна в квартире, оставшейся от покойных бабушки и дедушки по отцовской линии. Впрочем, это совсем другая история. Но именно с этого одиночества всё, собственно, и началось.

Думала — отлежусь пару дней, попью чаю с мёдом и малиной, и всё пройдёт. Но становилось только хуже: раскалывалась голова, невыносимо давило в области скул. К вечеру субботы тётя, оценив моё состояние, отвезла меня в больницу к дежурному врачу. Назад я не вернулась — меня оставили в ЛОР-отделении на целых десять дней.

Узнав об этом, из Подмосковья примчался отец, а из другого конца города несколько раз навещала мама. Диагноз звучал серо и пугающе: двустороннее воспаление придаточных пазух, проще говоря — гайморит. Начались бесконечные антибиотики, капельницы, горы таблеток. Без снотворного уснуть не получалось, и именно тогда во мне поселилось страстное желание навсегда забыть об этой болячке.

Дней через пять, когда самочувствие немного улучшилось, я потянулась к книгам. В больничной столовой, которая служила еще и телевизионной комнатой, стоял шкаф — туда пациенты перед выпиской приносили прочитанное. Мой взгляд почему-то привлекла невзрачная, изрядно потрёпанная книжица в зелёном переплёте. Она называлась «Костромские каникулы», а на эрзянском — «Костромань оймсема шка». Позже я отыскала её в сети в открытом доступе.

Написал её, очевидно, физик-теоретик, глубоко посвящённый в тайны Природы. Выдумать такое, не пережив наяву, просто невозможно... Автор поднимал сложные философские вопросы о добре и зле, о подлинном смысле человеческой жизни. В центре же сюжета были две девушки, которые постоянно ходили босиком, чтобы острее чувствовать мир, крепче подружиться с Землёй-Матушкой и навсегда уберечься от хворей.

Под влиянием этой книги я и решила отказаться от обуви. Тем более что с главной героиней у нас обнаружилось удивительно много общего: мы были из одного города, одной национальности, носили одно имя, да и судьбы наши казались похожими...Выписавшись из больницы, я решительно спрятала тапочки и дома стала ходить только босой, в любое время года. К маю, став первокурсницей, решилась выходить так до ближайшей булочной, а вскоре и на долгие прогулки. Когда закончились занятия, весь июль я провела без обуви, вообще к ней не прикасаясь. Подруги, конечно, подшучивали, а я отговаривалась: «Больше в больницу не хочу!». Но моему примеру никто так и не последовал...Хотя, если задуматься, в каждой из нас, дочерей Земли, это стремление заложено самой Природой. Просто оковы прагматичной «Цивилизации», гибнущей прямо на наших глазах, навязывают нам совсем иные стереотипы...В «Каникулах» мне особенно запомнились рассуждения о Герде. Автор замечал, что во всех экранизациях «Снежной королевы» — кроме старого советского мультфильма 1957 года — девочку зачем-то обули. Режиссеры безжалостно вырезали ключевой эпизод, где Герда, будучи босоногой, проходит своего рода посвящение в чудесном саду колдуньи-цветочницы, где она провела так много времени, что успела вырасти из своего детского платьица.

И ведь какой потрясающий контраст: ты идешь по городу — аккуратно одетая, ухоженная, с чистыми, развевающимися на ветру волосами, но при этом босиком, с потемневшими подошвами!Бывали, скрывать не стану, и неприятные моменты. Однокурсник, с которым мы тогда встречались, изображал восторг, когда я гуляла с ним босиком по улицам. Но однажды мы зашли к нему домой. Мать, едва завидев нас на пороге, набросилась на сына: «Что это за бомжиху ты к нам привёл?!». На меня она даже не взглянула — лишь одарила косым, презрительным взглядом. Парень промолчал, не сумев ответить матери хоть сколько-нибудь достойно. Я выскочила из квартиры и бросилась бежать, а он даже не попытался меня догнать. Стоил ли он после этого звания мужчины?На четвёртом курсе я начала помогать Любаше, девочке из небогатой семьи, готовиться к ЕГЭ по математике. Занималась с ней бесплатно, разве что иногда оставалась у них на ужин. От репетиторства мне, будущему педагогу, видимо, всё равно никуда не деться. Но одно дело — за деньги натаскивать ленивых детей, чьи родители потом строго спросят за результат, и совсем другое — работать для души. Люба была моим особым, самым первым опытом: на ней я проверяла собственные силы.

В мае выдался жаркий день, а мои любимые босоножки порвались. Я сдала их в ремонт, а дальше пошла босиком — для меня это давно стало делом привычным.Захожу к Любаше в квартиру, привычно обтираю подошвы влажными салетками, а девочка смотрит на меня широко открытыми глазами.— Здравствуй, Люба! Ну что, позанимаемся?

— Здравствуйте, Надежда Александровна... — пролепетала она, не отводя изумлённого взгляда от моих ног. — А вы что, прямо по улице так шли? Разве можно?— А почему нельзя? — улыбнулась я.

И рассказала ей про порванную обувь, про повесть «Костромские каникулы» и про то, как этот чудаковатый метод помог мне навсегда победить хронический гайморит.— Тогда я тоже буду ходить босиком! — почти выкрикнула Люба. — Не хочу больше болеть!

Мы сели за учебники. Это было наше последнее плановое занятие. Позже я узнала, что Люба сдала математику на потрясающие 93 балла, да и по остальным предметам получила отличные результаты. С такими баллами её бы с руками оторвали в Москве — в МИРЭА или даже в МИФИ, но для её семьи жизнь в столице была финансово неподъёмной.В конце июля я шла по Полянской улице и вдруг увидела Любу. Какое же это было непередаваемое чувство — встретить свою ученицу босой, причем обуви у неё не было даже в руках! Значит, мой пример действительно заставил её разуться.— Здравствуйте, Надежда Александровна! — сияя, крикнула она. — Вот, я теперь тоже по городу только босиком!— Здравствуй, Люба! — улыбнулась я в ответ. — Расскажи главное: поступила?— Да! На бюджет, в Институт экономики нашего КГУ!

Признаться, я не совсем понимала её выбор, ведь экономистов у нас сейчас явный переизбыток. Но тогда я просто искренне за неё радовалась.— Слушай, Люба, — попросила я, — давай уговоримся: никакой «Надежды Александровны». Просто Надя и только на «ты». Идёт?— Я попробую... — смутилась она.

Метров двести мы прошли в молчании.— Надежда... Ой, Надя, — робко начала Любаша, — а давай гулять вместе? Будем ходить босиком и обсуждать всякие интересные вещи. У тебя так здорово получается раскладывать всё по полочкам.

— Конечно, я буду только рада.

— Знаешь, я тут заметила... — Люба снова немного замялась. — Одно дело, когда ты выходишь из дома в обуви, а потом снимаешь её и несешь в руках, и совсем другое — когда изначально выходишь абсолютно босой. Ощущения совершенно разные.— Кому, как не мне, это знать? В этом вся и суть!

Разница в возрасте у нас составляла всего пять лет, и с того дня Люба стала мне как младшая сестра. Мы зашли ко мне, попили чаю, а потом до самого вечера бродили по Костроме, наслаждаясь то прогретым асфальтом, то освежающей прохладой тротуарной плитки.

Люба без конца благодарила меня за то, что решилась на этот шаг. За месяц её подошвы привыкли и окрепли: мелкие камешки и щербатый асфальт, поначалу причинявшие дискомфорт, больше не пугали её. А мне было невыразимо приятно сознавать, что я помогла ей не только сдать сложный экзамен...В предпоследний день августа было тепло и безветренно. Асфальт уже не обжигал, а ласкал ноги мягким, уходящим летним теплом. Мы созвонились и отправились на прогулку — разумеется, сразу выйдя за порог босиком.

— Привет, Люба!— Привет, Надя!— Ну, рассказывай, как ощущения? — поинтересовалась я.

— Удивительный парадокс: кожа на ступнях грубеет, но чувствовать я стала гораздо больше и тоньше! — весело отозвалась Люба.— Ничего удивительного, — спокойно объяснила я. — Верхний слой кожи уплотняется, защищая ноги, зато нервные рецепторы под ним начинают работать на полную мощность.

— Поначалу было больно и непривычно жёстко, — призналась Любаша, — а теперь понимаешь: чем дольше ходишь босиком, тем это приятнее...

— Так и должно быть. Всё естественное лечит душу, а искусственное её разрушает. Знаешь, на первом курсе нас было двадцать человек. До бакалаврских дипломов дошли всего восемь: семь девчонок и один парень. И никто из нас не начал курить, не сделал пирсинг или татуировки — в отличие от тех же юристов и экономистов...— Да ну что ты, Надя! — смутилась Люба. — Мне все эти эксперименты над собственным телом глубоко чужды.— Вот и умница.— Жаль только, первого сентября придется обуваться, — вздохнула она. — Я так привыкла к свободе. Как вообще можно ориентироваться в этом мире, не чувствуя под ногами живую землю?

Мне тоже было жаль. Но против реальности не пойдешь: одно дело — каникулы, и совсем другое — университетские аудитории. К тому же в лабораториях, где проводятся электроизмерения или используются агрессивные химикаты, правила техники безопасности строго требуют закрытой обуви без высоких каблуков.Пролетел еще один год, и наступило странное «коронавирусное» лето 2020-го...Сегодня мы с Любой пробродили по городу весь день. Погода менялась, и всё вокруг казалось прекрасным: туманное утро, жаркий полдень и вечер, умытый теплым грибным дождем.

Мы шли, ловя босыми ногами то прикосновение мягкой травы, то ласку Матушки-Земли, то бодрящую шероховатость влажного асфальта.В это пандемийное лето мы вообще почти не обувались, даже когда наступали холодные дни. И сегодня, как всегда, мы разговорились:— Послушай, — я мягко потянула Любу за руку, уводя с забитого машинами перекрестка на тихий газон. — Ты всё-таки не жалеешь, что пошла на экономику?

Любаша вздохнула, смешно сморщив нос, и пальцами ног глубже зарылась в сочную, еще влажную после дождя траву.— Ой, Надя... Если бы я знала, какая это окажется профанация, близко бы к этому корпусу не подошла. Нам читают лекции так, будто экономика — это просто умение правильно заполнять бланки и считать чужую прибыль. Никакого масштаба!

— Знаешь, — улыбнулась я, вспомнив свои студенческие дискуссии, — один профессор из Университета Лотарингии рассказывал мне, что в Сорбонне и других ведущих вузах на экономические специальности вообще не берут гуманитариев. Только людей с базовым инженерным или физико-математическим образованием.

— И это единственно верный путь! — Любаша даже остановилась, глаза её азартно блеснули. — Экономические модели в реальности куда сложнее и капризнее чистой физики. Физика имеет дело с предсказуемой материей, а экономика — с живыми людьми, паникой, дефицитом. Но чтобы описать этот хаос, нужен мощнейший математический аппарат. А нас учат по верхам. Высшую математику урезали до формул из трех букв, а физики в программе и вовсе нет. Как можно строить прогнозы на будущее, если ты не чувствуешь фундаментальных законов природы?

Мы вышли с травы обратно на тротуар. Прохладная, шершавая плитка приятно покалывала огрубевшие за лето подошвы.— Но ведь законы-то везде одни, — подхватила я, увлекаясь её запалом. — Природа ленива и изящна, она не стала бы придумывать для людей отдельные правила.— Вот именно! — Любаша зашагала быстрее, активно жестикулируя. — Я потому и зарылась в учебники, хочу после бакалавриата сбежать в прикладную математику. Ты знала, что по-настоящему глубокие экономические процессы — например, распространение финансового кризиса или динамика спроса в условиях жесткой конкуренции — описываются сложнейшими дифференциальными уравнениями в частных производных? Второго порядка! Точно такими же, какими физики рассчитывают теплопроводность металлов, диффузию газов или колебание гитарной струны. Деньги «текут» по рынку точно так же, как тепло разливается по остывающей пластине!

Я залюбовалась ею. В этот момент она меньше всего походила на прилежную первокурсницу. Это был настоящий исследователь, который видит скрытые пружины мира.

— Красивая аналогия, — тихо сказала я. — Диффузия капитала. А как же барометрическая формула или закон радиоактивного распада?

— О, это моя любимая убывающая экспонента! — Люба рассмеялась, наступив на гладкий, принесенный откуда-то ветром камешек, и даже не поморщилась. — График, который стремится к нулю, но никогда его не достигает. Чистая магия. Нам на макроэкономике пытались объяснить это как «закон убывающей доходности», но ведь это глубже! Убывающей экспонентой можно описать абсолютно всё, что угасает или изнашивается. Перегорание лампочек в городе, усталость металла в станках, отказ сложной электроники... Да даже депопуляцию, когда в стране смертность начинает глушить рождаемость. Общество просто тает по закону распада атома урана.— Слушай, — я с уважением посмотрела на свою названную сестру, — и как ты сама, без лекций, до всего этого додумалась?

Любаша остановилась, балансируя босыми ногами на самом краю гранитного бордюра, и посмотрела на меня сверху вниз — открыто и очень серьезно.— Наверное, потому что я шла к этому босиком, Надь. Понимаешь? Когда ты заперта в жестких туфлях на резиновом ходу, ты изолирована от токов земли. А тут — миллионы рецепторов на подошвах каждую секунду бомбардируют мозг сигналами.

Горячий асфальт, мокрая глина, колкий гравий... Это же колоссальная, дикая стимуляция для нервной системы! Мозг начинает соображать в три раза быстрее. Я сейчас из-за этого параллельно пытаюсь общую физику по Савельеву освоить. Тяжело, но затягивает.— Ну ты даешь, Любаша, — искренне восхитилась я, чувствуя, как внутри разливается гордость за неё. — Знаешь что? Бросай Савельева. Раз уж ты нацелилась на серьезную науку и настоящие «диффуры», бери сразу Сивухина. Там глубина совсем другая.

— Возьму, обязательно возьму, — тихо, уже без прежнего запала, ответила Люба. Она соскочила с бордюра прямо в теплую лужицу, и мелкие брызги веером разлетелись по её щиколоткам. — Я просто поняла одну вещь... Я бы, наверное, вообще не смогла мыслить такими категориями, если бы не научилась чувствовать землю подошвами. Обувь делает мысли ленивыми и мягкими.

— Всё правильно, — я подошла ближе, чувствуя, как наши босые ступни погружаются в одну и ту же омытую дождем воду. — Физика — это ведь и есть наука о природе. Разве можно разгадать тайны планеты, отгородившись от неё толстой пластиковой подошвой?

Наше тело — наш главный инструмент. Пусть наши ноги огрубели и потемнели от городской пыли, зато они стали живыми.

Родителям Любы сначала трудно было объяснить, зачем ей всё это нужно. Но когда начался коронавирус, они её вдруг полностью поддержали. Мама вспомнила, как в советском детстве они все лета напролет бегали босиком по детскому саду и спокойно пили газировку из общего стакана в автомате за три копейки. И никто не болел — иммунитет был железный. А Люба теперь и представить не могла, как жить иначе.— Я уже не знаю, как можно дышать, не чувствуя живой Земли под ногами, — призналась она, поднимая на меня глаза. — Целый год я свободная, босая... И спасибо тебе за этот год!— За тебя можно только порадоваться, маленькая моя сестрёнка, — ласково сказала я.

Мы остановились, взялись за руки и обнялись. Люба легонько, шутливо наступила своими босыми ступнями на мои.— Ты моя старшая сестра, — прошептала она. — Я так долго о ней мечтала...