Полосатые

1
– Итак, учительница литературы жаловалась, что ты не перестаешь смеяться, даже когда она тебя ругает? Представляю, как это ужасно. Я бы не вынесла. Она смогла только потому, что моложе меня.
«Конечно, моложе! На целых семьсот тридцать пять дней!» – подумал я без малейшей иронии, поскольку знал, что директрисе семьдесят семь лет, а учительнице языка и литературы – семьдесят пять.
– А почему она вообще должна была меня ругать? – мне требовалось показать свое удивление и при этом ни в коем случае не задеть директора. Пару секунд она молча в упор смотрела на меня, а затем отвернулась к окну. Я никак не мог определить, чего в ее взгляде было больше – ненависти или презрения.
– Вы даже не понимаете, почему?! Не думала, что вы такой… – она осеклась, не желая произносить следующее слово и продолжая смотреть в окно.   
Я понимал, что эта запинка не случайна. Директриса прекрасно знает границы, которые не рекомендуется переходить. Что ж, самоконтроль важен в любом возрасте.
– Тугодум, – коротко продолжил я за нее. Ответ прозвучал равнодушно. Я-то могу контролировать себя, а вот другие… Поэтому в таких ситуациях я просто обязан прийти на помощь, если даже выгляжу глупцом и простофилей.
– Вот именно, – с некоторым облегчением вздохнула директор. Встав с кресла и поправив узкое платье, она медленно направилась к кофеварке и бросила как бы невзначай:
– И заметьте, это слово произнесла не я. А вы. Я могла подумать, конечно. Мало ли что о чем человек может думать. Но произносить каждое слово непростительно. Хотя… иногда и приходится. Тугодум! – она произнесла последнее слово так, как если бы швырнула в меня чашку с кофе. Я даже удивился, что она так не сделала.
Я продолжал стоять, а директриса еще медленнее, чем раньше, вернулась и уселась в кресло. На таких высоких каблуках ей, видимо, неудобно долго стоять. Другие – только не я! – могли бы пожалеть её или посмеяться над ней. Например, за постоянные резкие движения левой руки (да, именно левой костлявой руки, и было впечатление, что правая рука –  запасная, на тот случай, если левая сломается прямо на глазах), когда она убирала падающие на глаза волосы. За походку, при которой казалось, что она вот-вот вывихнет ногу. За что, что она не садилась в кресло, а буквально падала в него со страдальческим и вместе с тем извиняющимся выражением лица, словно прося прощения за нарушение этикета. Ей хотелось держать спину ровной, даже садясь. Её короткие волосы были натуральными, но почему-то смотрелись как кучка щетины на голове дешевой куклы, каких еще надо отыскать в провинциальных домашних музеях. А глаза? Яркие-яркие до невозможности, видимо, чтобы подчеркнуть, что они находятся именно здесь, а не в каком-то другом месте лица. А может, у нее личные счеты с полосатыми?
«Нельзя так много домысливать. У меня просто случится сбой!» – подумал я. Решительно отказавшись высказывать сожаление и комплименты – это не входило в мои планы – я ждал, пока она снова заговорит.
– Извините, что не предложила вам ничего выпить,– ее очередная попытка уколоть меня.
– Понимаю. В моем возрасте нет особой необходимости в кофеине.
– Я тоже думаю, что такому молодому человеку кофеин противопоказан, – криво улыбнулась директриса, а потом ехидно заметила: – А воду выпили учителя, когда были здесь на мини-совещании. Потому не могу предложить и воды.
– Хм, – со странной интонацией продолжила она, не дожидаясь моей реакции. Ей явно хотелось смеяться, но она сдерживалась. – А воды вам, наверное, и не хочется?
Мне пришлось ответить:
– Не хочется.
Зазвонил телефон.
– Где? – с тревогой спросила директор по телефону.– Нашими или полосатыми? – произнеся последнее слово, она нервно посмотрела на меня. И вот сейчас в её взгляде отчетливо прочиталась ненависть. Я опустил голову и посмотрел на зеленую полосу на левой стороне груди. «Надо выглядеть жалким, чтобы успокоить ее. Что-то случилось. Возможно, ученики что-то у кого-то сломали. Или и того хуже», – решил я.
– Ну и хорошо, – директор повесила трубку. Она выглядела удовлетворенной настолько, что даже не скрывала высокомерия.
– Так почему учительница литературы должна была ругать меня? – спросил я, как только закончился телефонный разговор. Мне хотелось побыстрее покинуть кабинет директора. Конечно, я могу вытерпеть все её издевательства. Но что если она придумает нечто из ряда вон выходящее, до чего не додумался еще ни один идиот в мире? Будет ли тогда адекватной моя реакция? В конце концов, в мою задачу входит выслушивать обвинения и упреки, быть целью издевательств, громоотводом для неуравновешенных типов. Но, по возможности, я еще должен выполнять свои задачи в короткие сроки. У меня возможны сбои.
– Вот видите, чуть не забыла причину, по которой вас вызвала. Она ругала вас потому, что уже две недели вы не готовитесь к занятиям. Полное отсутствие интереса к предмету. Неужели так трудно выучить наизусть один сонет Шекспира? А если вам нравится восточная поэзия, так выучите что-то, хоть кусочек из еще более древнего Саади или Хагани, – её голос начал дрожать, а лицо – кривиться.
Минуту назад она выглядела триумфатором с презрительным взглядом. Ей, видимо, нужна очередная доза победы. Предыдущей надолго не хватило. Она из тех, кто нагнетает ситуацию изнутри. Внешний фактор – всего лишь повод. Именно в таких критических ситуациях я должен вести себя благоразумно, то есть робко, чтобы её не хватил удар или какой-то проводник в её сердце не вышел из строя.
Я знал все правила правописания и помнил наизусть сотни рассказов и романов. Мне ли не знать поэтов старины? Захотелось рассмеяться, но я не мог себе этого позволить. Не имел права. Единственное, что я мог ответить, было: «К следующему разу обязательно выучу». После моего вполне стандартного (вернее, дозволенного) ответа она уставилась на меня презрительно, но уже без ненависти (как часто у нее меняется настроение!).
– Вы даете слово, что зайдете к учительнице по литературе? Полностью готовым к занятиям? – твердо спросила она.
– Да, – выпалил я.
Она медленно откинулась на спинку кресла, словно боясь сломать спину. Сейчас она опять походила на победительницу, брезгующую присутствием рядом поверженного врага. Мое присутствие обременяло ее, и по правилам я должен был незамедлительно покинуть директорский кабинет. Но я ждал её команды, и она знала об этом. Поэтому и уставилась на меня, подчеркивая свое превосходство и мое ничтожество.
– Надеюсь, – наконец процедила она сквозь зубы и наклонила голову, давая понять, что собирается просматривать важные бумаги. Но при этом  забыла надеть свои толстые-претолстые очки.
– Я обязательно выучу,– повторил я.
– Надеюсь, я больше не увижу вас в своем кабинете по этому поводу, – незамедлительно сказала она, не поднимая головы и перекладывая костлявыми руками бумаги. Эти резкие рывки напоминали движения робота у конвейерной ленты. И когда я, повернувшись, направился к дверям, то чувствовал, как она сверлит глазами мою спину и с удовольствием швырнула бы в меня чем ни попадя,  даже бумажками со стола. Она будет ненавидеть меня еще больше в мое отсутствие. «У нее личные проблемы с полосатыми, и она не прочь еще раз встретиться со мной»,– решил я.

2.

Для позднего октября погода в тот день была прекрасной. Я должен был отправиться к Эслу, моему напарнику. Меня приставили к нему, и я должен был жить в его квартире четыре-пять дней, а может, даже дольше – в зависимости от того, каким будет его умонастроение («психическое состояние», как сказали бы врачи). Шел второй день моего поручения, и мне еще предстояло многое узнать  о своем напарнике. Естественно, мои работодатели могли бы снабдить более обширной информацией об Эсле, но не стали этого делать. У них своя программа. Я же не мог ничего требовать. Мое дело – подчиняться правилам, и я совершенно не настроен требовать для себя особых условий.
Думаю, мне надо подробнее объяснить суть моей работы. Я приставлен к Эслу, чтобы брать на себя всевозможные упреки, обвинения и даже угрозы, которые адресованы ему. Я своего рода «боксерская груша» для тех, у кого зуб на моего напарника.  Это не выбор Эсла, это требование закона.
Чего только не придумают юристы?! Сначала они запретили родителям шлепать детей или давать им подзатыльники, потом обязали детей немедленно сообщать, если кто-то из родителей повысит голос на несколько децибел (для этого детям выдали измерители уровня звука). И это не только в семьях. Нельзя было кричать и на чужого ребенка, даже если тот вдруг разбил ваше окно. А затем, наконец, ввели «систему отвода нагрузок от психически неустойчивых лиц». Ясное дело, пятнадцатилетний Эсл тоже состоял в списке «психически неустойчивых», так как не имел матери и долгое время воспитывался отцом-чудовищем (сам я его не видел). А я исполнял в этой системе роль его напарника. Таких, как я, в городе было немало, поскольку таких, как Эсл, становилось все больше. С каждым годом число детей, попадавших в категорию «психически неустойчивых», увеличивалось, пока не стало составлять большинство.
Вот поэтому нагоняй от школьной директрисы получил сегодня я. Она никогда не посмела бы не только ругать Эсла, но даже с гневом смотреть на него.
Идти до дома Эсла надо было полчаса пешком, и я не торопился. Не думаю, что и Эсл горел желанием видеть меня, молчаливо сидящего на диване в его квартире и наблюдающего за ним  боксирующим. У него ведь два занятия: или он, развалившись на диване, всматривается в экран с непонятными сценами, или боксирует с роботом. Я зашел в кафе под открытым небом у небольшого стадиона, обнесенного высокой сеткой, и заказал крепкий кофе.
– Он очень крепкий. Особенно для такого подростка, – заметила официантка, ставя чашку на мой столик, покрытый следами пролитого ранее кофе. Потом, заметив зеленую полоску у меня на груди, словно опомнилась и уверенным, несколько презрительным тоном добавила: – Хотя думаю, что для вас особой разницы нет.
– Нет, конечно, – спокойно ответил я. Хотел улыбнуться, но чего ради? Вежливость с официанткой – человеком, не имеющим даже косвенного отношения к Эслу – не входит в круг моих обязанностей. Подумаешь, ей не нравится моя полоска на груди! Да нас весь город не любит, но они обязаны терпеть наше присутствие, потому что мы здесь именно из-за их неполноценности. 
Впрочем, девушка была права, для меня крепость кофе не имела никакого значения. Меня совершенно не должно волновать и то, что столик весь в следах от кофе.
С места, где я сидел, можно было наблюдать за футболом на стадионе.  Там гоняли мяч девять подростков.  Маловато для того, чтобы даже на небольшом стадионе играть в оба ворота. Поэтому играли в одни ворота: набрать подростков на полные две команды – невозможная задача.
На поле были две команды по четыре игрока. За одну команду играли двое, на чьей одежде высвечивались синие полоски, за другую – один с такой же полоской. Обе команды забивали в одни и те же ворота, которые защищал «полосатый» вратарь. Я и сам был бы не прочь поиграть, но у меня свое задание. Мне поручено провести много времени у напарника в квартире, даже если  при этом я ничем не занимаюсь и как бы жду команды от самого Эсла (он должен что-то натворить, а я должен принять на себя укоры в его адрес). 
В первые десять минут я стал очевидцем всего одного гола, забитого командой с двумя «полосатыми».  Вратарь играл блестяще – на то он и «полосатый», чтобы отбивать мячи даже в немыслимых ситуациях. Я встал и зааплодировал, когда одна из команд попала в ворота. Забивший гол подросток повернулся ко мне с благодарной улыбкой. Гол этот мог так же удачно забить один из «полосатых», но вместо этого он сделал пас и создал возможность другому подростку легко попасть мячом в ворота. Я же хлопал вратарю за то, как удачно он отбивал мячи. Вратарь понял меня и с улыбкой потряс сцепленными кулаками.
Когда я садился обратно, то заметил мужчину лет сорока, который занимал столик слева в нескольких метрах от меня. Я бы его не заметил, если бы он не фыркнул и не стал что-то злобно бубнить под нос. Я подумал, что это он из-за того, как я среагировал на забитый мяч. Мне особенно запомнились его глаза – чуть прищуренные, глубоко посаженные, так, что и не разглядеть. Он смотрел на всех в упор – на официантов, посетителей, случайных прохожих. Без стыда. Словно сутенер, который уверен, что все женщины – проститутки. «У него такой взгляд, что невозможно избавиться. Этот взгляд – часть его тела, как глаза или руки», – решил я. И тут у меня возник другой вопрос: «А каково тем, кто живет с ним в одном доме?». Как жить рядом с человеком, чей взгляд вас страшит? «Должно быть, у него какая-то проблема», – начал домысливать я и уже сам попытался наблюдать за ним.  Он заметил, что я наблюдаю, и начал злиться. Встал со стула, опять что-то буркнул под нос. И только когда он взял со стола темные очки, до меня дошло: «Он осознает свой ужасный вид и, наверное, носит эти очки даже дома,  защищая родных от собственного жуткого взгляда».  И следом подумал: «А есть ли у него вообще семья?». Его походка, когда он вышел из кафе, мне кого-то напоминала – он шагал, словно закованный в кандалы, и ставил ноги чуть ли не под прямым углом  к земле. Руки его при этом развязно болтались. Да, он мне определенно кого-то напоминал…

3.

Пробыть в квартире Эсла мне придется несколько дней. Если к тому времени он исправится, мне найдут другого трудного подростка-напарника (сейчас вокруг все подростки трудные).
Доступа к его квартире у меня не было, и пришлось стучать. Открыв дверь, Эсл быстро вернулся в комнату, где состязался с роботом-боксером. Я вошел и сел на диван, ожидая, пока он устанет.  По-настоящему устанет, и ему ничего не останется, как, наконец, поинтересоваться моей встречей с директрисой.
Робот-боксер имел спортивную квалификацию выше, чем у Эсла, и тому приходилось лишь уклоняться от ударов соперника, а если повезет, отбиваться. Удары робота, конечно, не достигали лица или тела Эсла, иначе нанесли бы непоправимый урон. Боксерские перчатки машины останавливались, не доходя пары сантиметров до человека. Но благодаря особой технологии, Эсл все равно чувствовал то, что должен был ощущать истекающий кровью боксер.
Весь вспотевший, в широких трусах, Эсл выглядел смешно. Ему нравилось боксировать, в отличие от футбола, где он на глазах у всех мог послать мяч в ворота после отличного паса «полосатого» товарища. Одним словам, забить гол, который по плечу малолетнему ребенку. А здесь он специально настроил робота на более высокую квалификацию, чтобы научиться боксировать. Бокс между людьми запрещен уже лет семь. Ходят слухи, что скоро запретят и продажу роботов-боксеров, потому что даже бокс с роботом нарушает психику человека, делая его агрессивным.
Наконец Эсл устал, выключил робота и бессильно плюхнулся в пропотевшей одежде на диван. Я уже был готов к его вопросам и даже стал их домысливать: «Насколько директор была взвинчена при разговоре? Упоминала ли она непосредственно мое имя или обрушилась только на тебя?». А затем вопросы с целью меня задеть: «А она предложила тебе кофе? Или хотя бы воду?». Если он вдруг спросит про разбитые окна, то я пойму, что их тоже разбил Эсл, и что мне скоро придется отвечать и за этот его проступок (недавно были разбиты окна в учительской). Может, даже в полицейском участке.
– Ну и как прошла встреча с директором? Надеюсь, она не стала грубить, – начал Эсл, смотря не на меня, а на робота. Я только открыл рот, как Эсл быстро продолжил:
– Вот этот робот-боксер сильнее меня. Но сейчас он застыл и похож на статую. Вот я – человек, подросток, могу обездвижить робота. Но прибегаю к его помощи, чтобы научиться боксу. Понимаешь?
Он испытующе посмотрел на меня.
– Понимаю, – коротко ответил я.
– Ну ладно, расскажи, как там она себя вела? – спросил Эсл командным тоном.
– Ну-у…– протянул я, зная, что с Эслом надо говорить начистоту, он почувствует фальшь. Он сам должен решить, что делать дальше.– Она не стала грубить. Хотя была не прочь назвать меня тугодумом.
– Тугодумом? – удивился Эсл и расхохотался. – Ей же такое  непозволительно. Правда, если бы она сказала это обо мне. А о тебе, может, и сойдет.
– Нет, вслух она так, конечно, не сказала. Но явно подумала. Поэтому я озвучил это слово. И не ошибся. Она даже обрадовалась, что я сам так сказал. А следом повторила его.
Я замолчал, ожидая следующего вопроса. И дождался.
– Ты воспринял это слово как оскорбление?
– Нет, – коротко ответил я.
– Да, она очень хотела назвать тебя тугодумом. Могла бы и прямо сказать. Но поскольку ты мой напарник и представлял меня, она  воздержалась. Иначе косвенно задела бы меня.
Мысль Эсла не имела для меня совершенно никакого смысла. Мой ответ не удовлетворил его:
– Ну так она злилась или нет?
– Не особенно. Но заставила меня пообещать,  что к следующему занятию по литературе я буду готов.
– А ты будешь готов? – спросил Эсл и, взглянув на меня, истерично засмеялся.
Я молчал.
– Вот что творят законы! – фыркнул он и снова повернулся к роботу. –  С тебя взяли слово, что ты будешь готов. Я же, скорее всего, не буду. Тебя опять вызовут и поругают, потому что не могут ругать меня, даже чуть-чуть, мне это повредит. А там посмотрим.
Я молчал.
– Так она тебе предложила кофе или воду? – Эсл перестал рассматривать робота, повернулся ко мне и цинично улыбнулся. Люди лгут настолько, насколько им позволяют другие. Он же знает, предложила  директриса мне пить или нет. Но разве пропустит шанс поиздеваться надо мною?!
– Предложила.
Эсл снова рассмеялся, и в это время в дверь постучали. Он, подавляя смешок, жестом указал мне открыть дверь.
Я повернул ручку и застыл: на пороге стоял тот самый человек из кафе в черных очках, прикрывающих его страшные глаза. На его лице была фальшивая улыбка, заготовленная явно для кого-то другого. Увидев меня, он сначала опешил. Затем его лицо исказилось тоской, страхом, ненавистью – всем понемногу. Он сорвал с себя очки и запустил ими в меня.
Я сделал шаг назад, чтобы предупредить Эсла о злоумышленнике, но мужчина резко ударил меня кулаком в грудь, и я упал. Он продолжил бить меня – везде, где мог, особенно по голове. Перед тем, как потерять сознание, я услышал крик Эсла: «Папа!» и увидел, как он пытается оттащить мужчину от меня. Последней моей мыслью перед падением во тьму было: «Значит, это отец Эсла».

4

Пришел я в себя часа через два. Открыл глаза. Оказалось, я сижу на стуле, откинув голову, а передо мной стоит Эсл, глядя на что-то поверх меня. Слышу диалог между Эслом и кем-то за моей спиной.
– Он открыл глаза. Интересно, а память восстановлена? – Это Эсл. Его голос дрожит.
– Не беспокойся, – ответил твердый мужской голос. – Приборы показывают, что его память полностью функционирует. Он слышит тебя и все понимает. К нему скоро вернется способность говорить. Надо подождать, пока не гармонизируется работа всех частей его тела. Били в основном по голове, главному устройству, и была нарушена вся внутренняя связь. Электроника, братишка, электроника! Она и будет работать, пока твой друг не восстановится полностью, и система будет переналажена. К тому же ему надо перезарядиться. Это отнимет еще часа полтора.
Я не знал, о чем говорит этот мужчина, но он был прав в том, что с памятью у меня все в порядке. Я даже помню, как меня бил мужчина в темных очках и как Эсл старался помешать ему. А вот встать не могу, не чувствую ног. Не могу поднять и руки. Я их вижу, но словно они мне не принадлежат. 
– Ну что ж, я пойду, – продолжил незнакомый голос. – Отцу, да, собственно, и тебе беспокоиться не о чем. Машина будет работать. А вот говорить или уговаривать его придется тебе самому. Я тут не при чем. У меня свои проблемы с этими заменителями людей.
Эсл проводил мужчину, а потом вернулся на прежнее место и посмотрел мне прямо глаза.
– Ты помнишь, что случилось? Здесь, у меня дома?– тихо и робко спросил он.
Хотел сказать «конечно, помню», но прозвучал лишь щелчок в голове. Чтобы дать понять, что я его слышу, просто моргнул. Эсл улыбнулся мне, даже, кажется, чуточку прослезился. Хотя точно сказать не могу – зрение не восстановилось полностью. Во всяком случае, не думаю, что он прослезился только потому, что его напарник пошел на поправку. Мы ведь знакомы всего пару дней, к тому же моя задача, как и всякого «полосатого», состоит в том, чтобы принимать на себя обвинения за проступки Эсла. Думаю, что он беспокоился об отце, о том, как бы ему не зачли дополнительные обвинения.
– Это хорошо, что ты меня понимаешь! – Эсл просиял так, словно встретил лучшего друга. А вот сейчас я точно увидел слезы у него в глазах. Он явно беспокоился о моем состоянии, а от прежнего высокомерия не осталось и следа. В другой раз я мог бы изобразить радость, посмел бы даже обнять растроганного напарника. Но сейчас не мог ничего – наладка не закончилась.
– Я понимаю, что ты не можешь говорить. Но всё понимаешь. Это хорошо. Знаю, что вел себя с тобой по-свински. Для меня этот робот-боксер был ценнее, чем ты. У нас вообще не любят «полосатых». Ты знаешь почему? Думаю, знаешь.
Я знал, но мой ответ не должен был задеть напарника. А пускаться в подробные объяснения не мог. Не знал даже – моргнуть в знак понимания или нет. Поэтому просто смотрел на него. Лучше пусть продолжит изливать душу, а я иногда буду моргать, как бы поддерживая его монолог.
– Вы, «полосатые», – сложнейшие машины, последнее чудо техники, находитесь среди нас только чтобы заполнить пустоту, которую люди создают вокруг себя. Так требуют законы.
Да, отец у меня порой несдержан. Ну подумай, он потерял свою жену, мою мать, когда мне еще не было трех лет. Очень тяжело это перенес. Поэтому он такой нервный и вспыльчивый. Когда в детстве я падал и сбивал коленки во время игры, он злился, требовал быть осторожным. Мог накричать, но быстро успокаивался. Зато когда я болел, он не отходил от моей кровати, готовил еду, ухаживал за мной, как за самым дорогим сокровищем. Но власти считают, что отец не имел права не только кричать на меня, но даже упрекать в чем-то. С годами он становился все жестче, а его взгляд ужасал. Поэтому социальные службы  решили, что мы не должны жить вместе, хотя бы в течение полугода. Ему запрещено заходить сюда. А школа! Иногда вообще хочется бросить все и уехать куда глаза глядят. Учиться неохота. Но и преподаватели не могут меня упрекнуть или наказать. Закон запрещает.
Голос Эсла начал затихать, видимо, он решил, что его слова мне не слишком интересны. Я вспомнил, что должен моргнуть, и сделал это. Голос Эсла зазвучал с новой силой.
– Отцу было запрещено видеться со мной. А тут он пришел, и дверь ему открывает совершенно чужой человек. Даже не человек, а машина. Он разозлился на тебя. Возненавидел. Нас разлучили, потому что он, видите ли, на меня кричал. Меня якобы избавили от чудовища, нахождение с которым в одной квартире могло нанести мне психическую травму!
Оставшись один, я приютил кота.  Хотелось, чтобы дома был кто-то живой, а не только роботы. Однажды коту надо было несколько дней подряд делать уколы по настоянию ветеринара. Ветеринар показал, как держать кота – за лапки и шею, что было нетрудно. Не знаю почему, но на четвертый или пятый день кот яростно вырывался у меня из рук, и я не смог бы долго его удерживать для того, чтобы доктор сделал ему укол. Вероятно, я тогда был не в духе и сильно надавил на него. Ветеринар взял у меня кота, чтобы успокоить, прижал к груди и гладил. А кот спрятал голову у него под локтем. Я сидел на диване, а ветеринар стоял, держа кота на руках. Кот поднял голову и смотрел на меня глазами, полными страха, а потом опять спрятался. И сделал так еще пару раз. Раньше я не замечал в кошачьих глазах чего-то особенного. Они все казались мне одинаковыми, отличаясь только цветом. Я не мог в них ничего прочесть. А здесь мне показалось, что кот понял неизбежность укола, ему стало одновременно и страшно и стыдно за свой страх. Кот повел себя как человек. Я подумал, что кот, поняв, что другой человек в доме не живет,  сам стал похож на одного из нас. И знаешь, что случилось дальше?
Естественно, я не знал и некстати моргнул глазами. Это не возымело на Эсла никакого воздействия, и он продолжил:
– Меня лишили и кота. После укола коту стало больно, он вырвался из моих рук и побежал. А я – за ним. Ударился о ножку стола и сломал палец на ноге. Тогда было решено, что и кот не может здесь жить. Мне стало совсем тоскливо. У меня не было рядом совершенно никого близкого, перед кем было бы не стыдно показать слабость. И я хотел, чтобы отец вернулся. Пусть кричит, пусть будет нервным и усталым, но чтобы был рядом. Через три дня отец зашел ко мне. Незаконно. И первое, что он сказал мне: «Сынок, я тебе нужен». Я обнял его и расплакался, и он шепнул мне на ухо: «Ты тоже мне нужен». Вот так вот. Но когда мне приставили робота-напарника – тебя, он изменился совсем. Ему показалось, что ты сможешь заполнить пустоту, вызванную его отсутствием, и что через полгода  я предпочту тебя ему. Ему бы потерпеть, но он нетерпеливый. И тебя приставили ко мне так некстати.
Он помолчал, прошелся по комнате, виновато поглядывая на меня. Потом остановился передо мной и попросил:
– Я очень прошу, не говори, что это отец разбил тебе голову. Понимаю, что по инструкции ты обязан назвать его имя и изложить все обстоятельства произошедшего. Отец часто возмущался: «Человеческая жизнь стала настолько ценна, что людей перестали делать. Отношения между людьми идут через роботов». Я боюсь потерять его. А твое присутствие меня испортит окончательно. Мне же будет лучше, если за свои проступки я буду отвечать сам. Можно будет не отчитываться об инциденте с отцом?
Я моргнул. Не потому, что был согласен с его предложением. Я устроен так, что должен фиксировать все инциденты и докладывать о них. Но, моргнув, невольно создал у него мнение, что я поддерживаю его затею. Значит, так тому и быть – не в моих правилах подводить напарника, к которому приписан. Я моргнул снова (на сей раз в знак одобрения), и он обнял меня и расплакался. Я бы и сам расплакался, если бы был человеком.
И тут вдруг я вспомнил о директрисе с её неуклюжими повадками, с ее осторожностью в выборе слов. Но разве не может пожилая женщина иметь на что-то твердые взгляды и высказывать их, даже если сама выглядит странно? И разве она не имеет права прихорашиваться,  даже если окружающим это кажется смешным?
А как насчет отца Эсла, человека с отпугивающим взглядом? Ведь он сам понимает свою ущербность, потому и носит очки, скрывая глаза от тех, кого любит. Мне стало жалко этих двоих, да и не только их – всех людей! Вроде бы разумные создания, но из-за ложно понимаемой терпимости используют роботов в качестве посредников. Люди несовершенны во всем: в делах, которые свершают, в том, как выглядят, в знаниях и поступках. Даже в своих привязанностях. Не может отец быть абсолютно правым во всем – у него есть право на ошибки даже в отношениях со своими детьми. Но от этого он не перестает быть любящим отцом, даже если имеет ужасающий взгляд. И даже если иногда кричит. Проблемы людей не в их несовершенстве, а в том, что они не могут смириться с этим. Они хотят иметь жизнь без потерь, пусть даже небольших, без боли, без депрессий и неудач, чтобы никто на них не кричал и чтобы у них не было повода кричать на других. Как у машин.

***

Эсл был славным малым. Позже он отказался от своего замысла и сам доложил об инциденте в соответствующие органы. Посчитал, что так будет правильно. И сделал это, посоветовавшись с отцом. Они оба не захотели подводить меня, зная, что робот, нарушивший правила, подлежит утилизации. То есть – уничтожению.
И знаете, что самое странное? Неожиданно этот случай обрел широкую известность. В обществе (человеческом, потому что у роботов тоже есть общество) поднялась целая буря и волна поддержки в адрес Эсла и его отца. Говоря газетным языком, «…под давлением общественности роботов-напарников решили вывести из среды межчеловеческих отношений. Всех бывших «полосатых» перепрограммировали и направили в науку, промышленность, сельское хозяйство…». А меня решили поместить в музей в качестве экспоната, ставшего причиной пересмотра отношений между людьми. Но, учитывая заслуги, прислушались к моему пожеланию провести оставшуюся часть моей технической жизни среди людей. Согласитесь, так намного интереснее. И для меня привычнее.
А иногда я даже вижу Эсла. В конце замечу, как посторонний элемент в человеческом обществе, что зачастую люди не понимают свою значимость и важность для своих близких.