Судьба пескаря

Берег Красивой Мечи в субботний вечер представлял собой филиал одесского Привоза, только без баклажанов и арбузов. Пятьдесят рыбацких душ, рассевшись живописным амфитеатром у слияния излучины реки и ручья, являли миру высшую форму демократии и всеобщего счастья.

Здесь седой школьный учитель биологии, смешно размахивая руками, запросто и подробно объяснял слесарю-сантехнику разницу между дождевым и навозным червём, а тот, не оставаясь в долгу, весело намекал учёному товарищу, где самое место этим важным и таким необходимым тварям.

Солнце, завершая субботнюю вахту, уже клонилось к горизонту: его последние лучи лежали на воде ровным, остывающим золотом. Зеркальная гладь, нарушаемая лишь редкими кругами, отражала небо с такой точностью, что казалось — там, внизу, существует второй, перевёрнутый и загадочный мир. И в этом двойном сиянии бодро скакали гусиные и пузатые поплавки, то ныряя по самую макушку, то ровно выдавая дробь радостной поклёвки.

Удилища большей частью являли собой обычные бамбуковые палки, лежащие одним концом на берегу, а другим упиравшиеся в рогатины в воде.

И за каждым удилищем, в метре, полутора от берега, клевало. Клевало так, что у самого чёрствого сердцем гражданина защекотало бы в носу от беспричинной радости. Одна за другой рыбки выдёргивались из воды мелкой звонкой монетой — той самой разменной валютой нехитрого рыбацкого фарта, которую река щедро отсыпала каждому, кто согласен был сидеть и ждать сколь угодно долго. Солнце, уходя, золотило каждый улов, и на секунду казалось, что река и сама природа расплачивается с рыбаками не ершами, а чистым, только что отчеканенным светом.

Ловился, разумеется, ёрш и изредка пескарь. Всех, конечно, интересовал именно ёрш — маленький, колючий, склизкий и бессмысленный, как статья в энциклопедии о пользе геральдики. Наживку он хватал азартно, жадно, словно ему выдали талон на последний ужин перед концом света. А пескарики шли приятным довеском — не столько рыбакам, сколько их домашним барсикам, которые сбегались к реке с ближних дач, как профсоюзные делегаты на бесплатный буфет.

Пакеты набухали скользким серебром, и в воздухе уже плыл фантомный запах потрясающей ухи из ерша — той самой, ради которой, вероятно, и был придуман Создателем выходной.

Байки вились над водой густым комариным звоном. Едкие штучки, отточенные десятками и сотнями подобных вечеров, непринуждённо проникали в уши соседей и не причиняли им ни малейшего вреда. Идиллия полного и окончательного счастья была такой яркой и показательной, что просилась в павильон ВДНХ с табличкой: «Широкие народные массы овладели техникой любительского лова».

Учитель, которого здесь все звали Семёнычем, хлебнул из чьей-то кружки, поднял палец и вдруг, глядя поверх очков, начал петь — тихо, но получалось, что на весь берег:

— Эхо долгой удачи — аванс рыбный добыть,
Артист голавль азартный поможет окуню всплыть…

— Семёныч, а ну ещё! — крикнул кто-то. — Про пескаря да про судьбу его горькую!
— А Семёнычу больше и не надо, — вставил слесарь, утирая слезу умиления. — Ему бы кружку да табаку — он и до утра продержится, и стихами нас завалит.
— Хватит, хватит! — берег и смеялся, и протестовал. — Семёныч, ёрш же сейчас на глубину уйдёт, и будет у нас не уха, а одна поэзия!

— Ах, голавль… а после — овал волны! — не унимался певец, качаясь над берегом, уже не столько поющий, сколько дирижирующий невидимым оркестром.

— А чем плоха рифма? — обиделся учитель. — Рыба — она тоже тянется к духовному, к свету. Может, она именно от моих стихов и клюёт!

— Духовная пища котам под хвост, — отрезал сосед. — Ты нам лучше скажи, у тебя там червь ещё живой или уже тоже стихи сочиняет? А голавль он верховой и на середине реки играет всегда и сюда не приближается никогда.

Ёрш, судя по всему, всё же остался: слишком уж весело ему было слушать эту бессмысленную болтовню, и он продолжал атаковать поплавки ещё азартнее.

Никто до поры не обращал внимания на одного монолитного парня, который тоже находился на излучине берега, но чуть с краю.

Рослый детина с чёткими уверенными движениями человека, который привык, что пространство расступается перед ним само, вдруг резко поднялся и шагнул к своему странному чехлу. Раздался треск, который быстро промчался по спокойной глади реки. Громкий, жалобный, какой-то даже музыкальный. Это под ногой гиганта скончался чей-то забытый садок.

Пятьдесят голов повернулись разом, как подсолнухи к внезапному солнцу. Слесарь выронил папиросу, учитель забыл лекцию про важность червей, а ёрш, кажется, на секунду перестал клевать из чистого любопытства.

В руках у парня уже сверкнул в лучах вечернего солнца спиннинг, явная стоимость которого тут же вызвала на берегу тихое, но единодушное уважение, смешанное с классовой ненавистью.

Быстро, по-хозяйски он насадил пескаря, которого, видимо, и ловил на самом деле и которого успел разглядеть весь берег, и зашвырнул его так далеко — метров на тридцать, почти на середину прекрасной реки, туда, где кончалась зона ершей и начиналась территория неведомого и таинственного.

Берег притих, но лишь на время — рыбацкая публика оценила номер сразу.
Ничто так не сплачивает коллектив, как чужак с дорогой вещью, которая не желает работать. Когда же выяснилось, что большой поплавок пришельца без единого кивка уже второй час, берег начал нарастать звонким хохотом, так что коты, караулившие улов, опять тревожно отступили в сторону дач.

— Эй, командир! — кричал кто-то осипшим от счастья голосом. — Там уже живец умер, мужик, возьми моих — тут целый пакет.
— Смотрите, у него поплавок уже второй час даже не чихнул, — добавили ещё. — Может, ему лягушку насадить?
— Может, он к ГТО готовится, — предположил другой. — Норматив по дальности заброса.
— А может, — вставил четвёртый, — человек просто не в курсе, что рыба здесь, а не в Воронежской области.
— И пескарь у него, поди, уже мемуары пишет, — вздохнул школьный учитель. — «Как я провёл последний час своей жизни».

Уже оба берега излучины хохотали, и это был самый весёлый вечер из многих подобных. Смех катился вдоль воды волнами туда и обратно, ерш от этого смеха не пугался нисколько и продолжал клевать с удвоенной энергией у всех, кроме одного.
А потом всё кончилось, стихло, оборвалось разом, и, кажется, даже лягушки замолчали. И начался второй акт представления для рыбацкого амфитеатра.

То, что произошло, никто не увидел, а скорее почувствовал. Вода в том месте, куда уходила леска (большого поплавка уже не было видно), как будто вздохнула и зашевелилась. Гладь поднималась и опускалась так, будто кто-то огромный устал лежать на дне и теперь ворочался, устраиваясь поудобнее.

И тут же всё исчезло. Зеркальная гладь сомкнулась над местом происшествия, быстро восстановилась и стала опять вечерним зеркалом. Казалось, что всё закончилось и, возможно, даже ничего и не было. Берег, ещё секунду назад затаивший дыхание, снова зашевелился, зашумел, кто-то даже хмыкнул: «Померещилось».

— Эх, да ушла агромная рыбина дном…
— Ага, голавль агромный, поплавок оторвал, вероятно…

Слесарь и учитель неуклюже пытались озвучить происходящее, но их слова упали в плотную и звонкую тишину. Весь берег опять был прикован взглядами, ушами и всем вниманием к тому, как на глубокой воде происходит нечто таинственное и мистическое.
Река опять вздохнула, всплеск могучего хвоста — и спиннинг изогнулся дугой, толстая леска натянулась струной и пошла неспеша в катушку.

И началась борьба. И это была не рыба — это был посланец, выпущенный из глубины с явным намерением разнести и спиннинг, и легенду о спокойной реке.

Пятьдесят человек перестали дышать. Пятьдесят пакетов с ершами, осиротев, лежали на берегу, и никто уже не вспоминал об ухе. Все смотрели на этот короткий, но величественный танец судьбы. Парень трудился из всех сил, тащил, вываживал, перехватывал, как будто пытался удержать за хвост уходящий поезд, который к тому же набирал скорость, не желая останавливаться, и волочил за собой все вагоны рыбацкой удачи. И он это сделал — вытащил его.

Сначала из воды показалась голова — широкая, бронзовая, с глазами, в которых читалось всё сразу: и удивление, и обида, и лёгкое презрение к происходящему.
Потом и всё остальное — огромное, сильное, немыслимое для этой тихой реки. Берег не ахнул. Берег просто тихо выдохнул, как выдыхает человек, которому только что показали чудо, а он не знает, радоваться или завидовать.

Голавль. Красивый, с ярко-красными плавниками в вечернем солнце, широкий, как лопата, мощный, как сам мужик, в полтора, если не в два локтя длиной. Царь. Хозяин. Император этой реки, вышедший поприветствовать своего удачливого рыбака.
Он лежал на траве, судорожно разевая рот, а парень, отцепив крючок, поднял его, огромного, за жабры.

Посмотрел. Усмехнулся. Затем нагнулся и без единого слова, без тени торжества на лице, бросил назад, в мутную воду, пескаря-живца. Получившего приключений на целую жизнь: побывать на крючке, повисеть над бездной, заглянуть в пасть огромному хищнику, а потом, полуживым, уйти в глубь реки, унося с собой историю, которую никто и никогда не узнает. И возможно, завтра его съест окунь или щука, но уже без театральных пауз.

Но сегодня пескарь узнал за короткое время, как смеётся, терзает и балует судьба, какие бывают зигзаги удачи, и кто получает приз.
Узнал то, чего не знал весь берег: удача — штука весьма переменчивая, и иногда выживает и выигрывает не тот, кто быстр и огромен, а тот, кто сумел вовремя выйти из игры, не дожидаясь финала.

Уже забыв про пескаря, не сказав ни слова, не подняв головы, словно был один на всём белом свете, парень закинул приз в багажник и уехал.
Тишина на берегу Красивой Мечи не рассеивалась. Она лежала плотная, ватная, неприличная. Солнце, устав за день, укладывалось в облака. И каждый из пятидесяти думал о своём.

Учитель думал, что ему и коту хватит ершей с пескарями, и такого огромного голавля он даже не донёс бы домой. И вообще надо довольствоваться синицей в руке, то есть самым необходимым, а чрезмерное — это от лукавого.

Слесарь — о том, что спиннинг, оказывается, явно стоит своих денег, и зря он вчера прокутил достаточно много из своей зарплаты. Молодой парень в шляпе думал о том, как бы рассказать эту историю так, чтобы не выглядеть в ней дураком. Некоторые гоняли похожие мысли: вот это обмен — взамен крохотного пескаря получить огромную рыбину, и с каким почётом встретит вся семья такого рыбака.
Но была в этой тишине и общая, невысказанная мысль, похожая на занозу под ногтем. Парень, над которым они два часа упражнялись в остроумии, взял и уделал весь берег, поймав ту единственную рыбу, ради которой вообще стоило приходить на реку.
Все они только что стали свидетелями случайной, нелепой и совершенно незаслуженной удачи. И до сих пор висела перед глазами картинка с красавцем-голавлём.

И было в этой тишине ещё кое-что — смутное, как комариный писк над ухом: никогда уже не будет таких прекрасных вечеров, полных настоящего, всеравенского счастья. И виноват, разумеется, не мужик, а само время, которое незаметно, но бесповоротно меняет правила — и на реке, и на берегу, и везде в жизни.

И никто совершенно не думал о судьбе того самого полумёртвого живца. О маленьком, забытом пескаре, который ушёл в холодную неизвестность, один на один со своей болью и невероятным, почти человеческим недоумением.

Он не знал, что был единственным, кто покинул этот берег живым, но без права на историю.
Он плыл в темноте, оглушённый, помятый, но живой, и спрашивал — у реки, у судьбы, у самого себя: «И что это, в конце концов, было?»