Сон, квас и три бутерброда

Петрович проснулся оттого, что вспотел.
Дело было обычное, летнее — июль стоял душный, какой-то неправильный, без единого дождя за две недели. Но вспотел он не от жары. Вспотел он во сне, и это было странно, потому что Петрович за свои шестьдесят восемь лет как-то не привык, чтобы сны его до пота доводили. Снилось ему больше по мелочи: то двор, то метла, то соседка Клавдия с третьего подъезда, которая вечно забывала закрыть кран в подвале. А тут — вспотел.
Подушка была мокрая насквозь.
Петрович сел на кровати, потрогал её ладонью, вздохнул и посмотрел на будильник. Половина четвёртого. За окном было серо-сине и тихо. Даже вороны не орали — спали.
— Приснится же такое, — сказал Петрович в темноту. — Эх, сейчас бы кваску холодненького…
Он сказал это просто так, не всерьёз. Как говорят иногда никому, для себя. Квас у него был, в холодильнике, на дне — но это был квас из магазина, тёплый и разбавленный, и Петрович знал, что идти за ним на кухню — это дело на полчаса: пока дойдёшь, пока включишь свет, пока найдёшь стакан… Он уже почти откинулся обратно на подушку, как вдруг услышал тихий, отчётливый звук.
Звяк.
Петрович замер.
Звяк повторился — лёгкий, стеклянный, — и в этой тишине, в этой душной июльской ночи он прозвучал так, что у Петровича по спине прошёл холодок. Медленно, насколько мог медленно, он повернул голову к столу.
На столе стояла бутылка.
Литровая. С квасом. И вся она была запотевшая, покрытая мелкими капельками, как бывает, когда достанешь её только что из ледника.
Петрович смотрел на неё долго. Потом посмотрел на балконную дверь — заперта. Потом на входную — та в коридоре, за стеной, он бы услышал. Потом опять на бутылку.
— Ты откуда взялся? — спросил Петрович.
Бутылка не ответила. Только капелька медленно поползла по стеклу вниз, оставляя за собой светлый след.
Петрович подумал: «Соседка?» Но Клавдия с третьего подъезда в его квартиру никогда не заходила — у неё ключа не было, и вообще, она квасом никого не угощала, она больше по части жалоб в управляющую компанию. Подумал: «Старуха со второго этажа?» — та вообще не вставала. Подумал про участкового, но участковый был мужик серьёзный и без повода в гости не ходил, а уж с квасом — тем более.
И тогда Петрович подумал третью мысль, ту самую, которую он гнал от себя весь этот сон. Он вспомнил, что ему снилось.
Снился ему волшебник.
Снился не так, чтобы очень уж подробно. Помнилось ощущение, не картинка. Вот как будто сидишь ты напротив человека, и человек этот говорит с тобой долго, обстоятельно, как говорят с мастером, которому передают смену: вот тут так, вот тут так, а вот за этим присмотри. И хотя лиц не разглядеть, и слов не вспомнить, — а всё равно чувствуешь, что говорили с тобой всерьёз. Не просто так.
«Петрович, — говорил волшебник. — Устал я. Отдохнуть хочу. Месяц. По-человечески, понимаешь? В отпуск. Как все. Положено мне».
«А дела?»
«А дела на тебя оставлю. Ты ж не откажешь».
«Не откажу», — согласился во сне Петрович, и вот с этого-то согласия, видимо, всё и началось.
Он тогда во сне ещё удивился: почему на него? И почему на месяц? И какой он, к лешему, волшебник, если всю жизнь метлой машет?.. Но во сне вопросов не позадаёшь, во сне всё ясно и просто. Проснулся — и в памяти осталась одна фраза, будто в ней гвоздь:
«Месяц. Ровно месяц. Держи равновесие».
Петрович посидел ещё немного. Потом встал, подошёл к столу и взял бутылку. Холодная. Настоящая. Отпотевшая.
Он открутил крышку, понюхал — квас. Самый обычный, свежий, с лёгкой горчинкой. Глотнул из горлышка — и по всему нутру разлилось таким холодом, таким облегчением, что Петрович даже глаза прикрыл.
— Ну, — сказал он вслух, никого не имея в виду. — Ну надо же.
Он стоял в темноте, с бутылкой в руке, и в голове у него было пусто и легко, как у человека, который случайно узнал, что земля круглая, но пока ещё не понимает, что с этим делать.
И тут Петрович подумал ещё одну вещь.
А если к квасу — да бутерброд с чёрной икрой?
Он и сам не понял, зачем подумал. Икра была для него словом из другой жизни. Он видел её раз, может, два — у начальника конторы на Новый год, на большом столе, тонкими кружочками на белом хлебе. Тогда ещё Петрович подумал: «Красиво, но на один зуб». И вот теперь он стоял в своей комнате, ночью, с квасом в руке, и думал про эту икру.
Ну, не то чтобы он её хотел. Не в ней было дело. Просто вспомнилось.
— Нет, — сказал себе Петрович, — это уже глупости.
Он отвернулся, сделал шаг к кровати — и остановился.
Потому что услышал, как за спиной, на столе, что-то тихо стукнуло.
Он обернулся.
На тарелке, той самой, что стояла на столе пустая — она всегда стояла там, для яблока или для семечек, — лежал бутерброд. Белый хлеб, масло, и поверх масла — толстый, ровный слой чёрной икры.
Петрович замер.
Бутерброд был один.
«Мало, — подумал Петрович, сам не зная почему. — Надо два».
И тут же, легонько стукнув, на тарелке оказался второй.
«А лучше три», — подумал Петрович, и сам себе ужаснулся.
Третий появился.
Петрович стоял посреди комнаты, смотрел на тарелку и понимал, что всё это — не сон. Подушка мокрая. Квас холодный. Бутерброды настоящие. Он подошёл, взял один, откусил — и почувствовал, как масло тает под икрой, как хрустит хлеб, как солёное и жирное смешивается во рту в такую вкусноту, какой он не пробовал, наверное, с самого детства, когда после войны и хлеб-то был сладким.
Он прожевал медленно, как будто прислушиваясь к себе.
Потом поставил бутылку на стол. Сел на табурет. И сказал в темноту, ни к кому особенно:
— Ну и дела, Петрович. Ну и дела.
За окном начинало светать. Где-то на большом проспекте завёлся первый троллейбус и заскрипел, поворачивая. Пора было собираться на смену. Двор сам себя не подметёт.
Петрович допил квас, съел два бутерброда и завернул третий в газету — на работе пригодится. Потом оделся, взял метлу, стоявшую в углу, и вышел на улицу.
Утро было свежее, серое, пахло мокрым асфальтом и тополем. Двор спал. И только теперь, глядя на этот свой обычный, до последней трещинки знакомый двор, Петрович вдруг подумал — а вот сейчас интересно.
Как оно всё пойдёт.