Осторожнее с желаниями

Утро вошло в свои права быстро, по-летнему. К семи часам двор уже пах горячим асфальтом и пылью, воробьи дрались за корку у мусорки, а Петрович с метлой в руках шёл вдоль своего подъезда и думал о том, что жить, оказывается, интереснее, чем он предполагал.
Третий бутерброд лежал у него в кармане, завёрнутый в газету, и этим Петрович тихонько гордился. Не потому, что икра, а потому что он оказался человеком основательным: раз чудо — так надо и на потом оставить. Мало ли.
Двор у Петровича был небольшой, но многолюдный: два пятиэтажных дома буквой «Г», детская площадка с качелями без сиденья, гаражи, куда кто-то вечно ставил машину не там, где надо, и лавочка у первого подъезда, где с утра до вечера сидели бабушки. Бабушки были главные. Они знали про всех всё, и если чего не знали — додумывали, и додумки у них были точнее правды. Петрович с ними дружил. Он вообще дружить умел.
Первым делом он подмёл у подъезда. Дело привычное, руки сами делают, а голова — она отдельно. И вот как раз в этой-то отдельной голове и началось.
Подумал Петрович, что неплохо бы сегодня не приставала Клавдия с третьего подъезда. Она у него была как заноза: каждый день что-нибудь находила — то лампочка не горит, то вода отключена, то подъезд не тот. И всё это Петрович, конечно, был виноват лично.
И только он это подумал, как из-за угла вывернулась Клавдия.
Петрович внутренне подобрался: сейчас начнётся.
— Петрович! — крикнула Клавдия издалека.
Он вздохнул и обернулся.
— Ну?
— А я вот мимо шла, — Клавдия остановилась, поправила кофту на груди, — и подумала: чего я к тебе всё с жалобами да с жалобами? Ты мужик хороший, работает себе и работает. Воду вчера дали, лампочку в подъезде сын мне вкрутил. Всё хорошо. Я, собственно, за чем шла-то… Хотела квасу тебе предложить. У меня банка лишняя, застоялась.
Петрович открыл рот.
Потом закрыл.
Клавдия достала из сумки литровую банку домашнего кваса, сунула ему в руки и пошла себе дальше, довольная. Петрович стоял посреди двора с метлой под мышкой и банкой в руках и очень медленно начал кое-что понимать.
Он подумал, чтобы Клавдия не приставала, — и она не пристала. Мало того: она пришла с квасом. С квасом!
— Ох ты ж, — сказал Петрович.
Он поставил банку на лавку, сел рядом, вытер лоб. Мысль, которая его посетила, была простая, но от неё становилось не по себе: значит, всё, что он думает, — исполняется. Всё. Не только квас и бутерброды, которые он пожелал осознанно, а вообще — любая мысль, любое «хорошо бы», любое «вот бы»…
Дворничий мозг Петровича, привыкший за сорок лет работы думать о всякой ерунде вроде «хорошо бы метлу новую» и «хорошо бы пацаны снова не намусорили», встал перед проблемой.
Проблема была в том, что теперь нельзя было думать просто так.
Он это проверил почти сразу.
Мимо прошла баба Нюра, соседка с четвёртого. У неё были больные ноги, и ходила она тяжело, по-утиному. Петрович её пожалел. Просто пожалел, по-человечески, как жалел всегда: «Хорошо бы ей полегче стало». И баба Нюра вдруг остановилась, постояла, потом выпрямилась — удивлённо так, по-своему, — и пошла дальше уже без этой своей утиной походки. Ровненько. Даже спинку держала.
— Нюра! — не удержался Петрович. — Ты чего?
— А чего? — обернулась она. — Ноги-то, Петрович. Ноги-то мои! Будто и не болели никогда. Иду вот и думаю — с чего бы это?
— К погоде, — сказал Петрович.
— К погоде, — согласилась баба Нюра и пошла себе дальше, счастливая, ничего не понявшая.
Петрович посидел ещё.
Вот это уже было серьёзнее. Не квас. Человек.
Он поёжился. И тут же одёрнул себя: «Не думать об этом. Ничего не думать. Спокойно». И тут же с ужасом понял, что если сейчас изо всех сил не думать о чём-нибудь, то это самое «что-нибудь» и случится.
Он спешно подумал о хорошем. О чём-нибудь нейтральном. О бутерброде, что ли.
Вот тут и появился Костик.
Мальчик выскочил из пятого подъезда, с телефоном в руках, и ревел — не по-детски, а как-то взахлёб, беспомощно, будто у него внутри что-то оборвалось.
— Дядя Петрович! — закричал он, увидев метлу. — Маме звонят! Мошенники! Говорят, что я в больнице, что операция нужна, что сто тысяч срочно перевести! Я ей звоню — не берёт! Занято всё время! Они её держат!
Петрович всё понял сразу. Он таких историй наслушался — и от бабушек на лавочке, и по телевизору, и от жильцов, которых уже обманули. Схема старая, подлая и безотказная: берут человека на испуг, держат на линии, не дают опомниться и сбросить.
— Где мать?
— На работе! В парикмахерской на углу! Я туда бежал, а её уже нет, домой пошла!
— Значит, дома будет, — сказал Петрович. — Иди в подъезд. Стой у двери. Как придёт — сразу меня зови.
Костик кивнул и убежал. А Петрович остался стоять, глядя ему вслед.
И — подумал.
Не про наказание. Про предотвращение. Одно-единственное, аккуратное, почти шёпотом внутри себя: «Пусть не дойдёт».
Что там было дальше на той стороне провода, он не знал. По слухам, у мошенников в такие мгновения то банкомат зависает, то перевод отбивается, то голос пропадает, то им самим перезванивает оператор и вежливо интересуется, не заняты ли они чем-нибудь противоправным.
Как бы то ни было — через две минуты мама Костика подходила к подъезду, с телефоном в руке, недоумевающая, но живая. Она так и не поняла, что произошло. Только сказала сыну: «Что за ерунда? Откуда они вообще узнали, как меня зовут?» — и пошла домой, а Костик остался стоять и смотреть на Петровича.
Петрович положил ему руку на голову. Тяжёлую, шершавую, рабочую руку.
— Слушай сюда, — сказал он. — Ты молодец, что испугался. Только в следующий раз не реви в телефон, а вот сюда беги. Понял?
— Понял, — сказал Костик.
И побежал за мамой.
Петрович постоял. Погладил метлу. И пошёл мести двор.
Он мести не успел.
У гаражей, на старой машине, сидели знакомые уже лица: Вадик с приятелями. И не одни, а с четвёртым мужчиной. Мужчина был в кожаной куртке, лет тридцати пяти, с бритой головой, и звали его, как потом узнал Петрович, Игорёк. Из соседнего двора. Из тех, кто «крышует» гаражи: сборы, поборы, а не заплатил — колесо порезал или стекло разбил.
Игорёк говорил Вадику что-то негромкое, а Вадик кивал — нехорошо так кивал, торопливо.
Петрович остановился, пригляделся и понял: у Вадика требуют деньги. «Вступительный взнос». За то, чтобы «постоять за него, если что».
И Петрович — сам не заметил, как это вышло, — подумал.
Не так, как утром: аккуратно. А по-простому, по-мужски.
«Раз взялся взрослого из себя строить, а ума на это нет, — так становись маленьким. Малышом. Чтобы всё, как в детстве: нашкодил — отвечай. И штаны чтоб короткие, и пинетки».
Он даже не успел досчитать до трёх, как на Игорьке стала лопаться одежда.
Не по шву. По-дурацки. Резинка на трусах — слишком тугая. Носки — сползли в ботинки. Куртка — села на размер-другой и застегнуться больше не могла. Штаны — вдруг стали короткими, как в детстве на выпускной в детском саду. И вот на ногах у Игорька оказались пинетки. Розовые. С помпончиками.
Приятели Вадика сначала замерли, потом заржали — громко, до слёз. А Игорёк стоял красный, растерянный, и, кажется, вот-вот собирался заплакать. По-настоящему. Как маленький.
— Ты чего? — спросил Вадик.
— Я… — Игорёк шмыгнул носом. — Я не знаю. Я домой хочу.
И пошёл. Быстро. Прикрываясь курткой, которая по дороге всё норовила превратиться в комбинезончик с зайчиком. Вадик смотрел ему вслед, потом медленно обернулся — на Петровича. Прямо в лицо. И в его взгляде было что-то такое, чего раньше не было: понимание. Мальчик понял.
Петрович проводил Игорька взглядом и вздохнул.
— Ох, — сказал он. — Опять.
Он пошёл дальше по двору. И тут же наткнулся на новое.
Во втором подъезде жила тётка Люба. У неё был самый настоящий талант: она сдавала не свою квартиру. То есть свою, но после того, как ей в наследство достались ключи от старой, где никто не жил. И вот она эту пустую квартиру — сдавала. Разным людям. Одновременно. Семерым.
Об этом весь двор знал, и все вздыхали.
Петрович проходил мимо, а у подъезда стояли двое мужчин и женщина — приезжие, с чемоданами, — и ругались с тёткой Любой, которая говорила им: «Как вы вообще сюда попали? Я вас не знаю. Какие деньги? Я вас не знаю!»
И Петрович подумал.
«Ну раз она такая забывчивая — пусть совсем забудет, как это делается».
И тётка Люба вдруг осеклась. Огляделась. Посмотрела на чемоданы — с недоумением. Спросила у людей: «А вы, простите, кто?» — и по голосу было слышно: не притворяется. Забыла. Забыла, как обманывать.
Стояла такая же Люба, только с пустыми глазами, будто её только что вынули из себя прежней и поставили рядом. Приезжие переглянулись. Петрович подошёл.
— Вы это, — сказал он. — Пойдите-ка в управу. Там разберутся. И никому больше денег не давайте. Поняли?
— Поняли, — сказал один из мужчин, растерянно.
А тётка Люба стояла и плакала. Тихо так, по-старушечьи. Петрович её пожалел. Хотел даже подумать что-нибудь вроде «хорошо бы ей обратно себя», но тут же остановил себя: не лезь. Есть вещи, которые сами устаканятся. Ночью во сне Волшебник не давал советов — а вот это как раз был совет. Тихий, из-под пальм.
Петрович пошёл дальше, помахивая метлой.
День у него вышел на удивление славный. Он подмёл двор. Пообщался с бабушками на лавочке. Отогнал от качелей приезжих пацанов — просто отогнал, словами, без магии, и это было приятно. Погладил соседского кота. Дошёл до крайнего дома, где жила семья узбеков-дворников, помогавших ему зимой, и подумал — тихо-тихо — чтобы у них всё ладилось. И тут же увидел, как их младшая дочка вышла во двор с новым велосипедом, которого у неё быть не могло, и смеётся, и зовёт отца кататься.
Он не знал, был ли это он. Может, велосипед и вправду купили. Может, сосед подарил.
Петрович не стал проверять. Есть вещи, которые лучше оставить невыясненными.
К вечеру, ближе к сумеркам, усталый и довольный, он сидел на своей лавочке. Метла — рядом. Бутылка кваса из магазина — в руке. Двор шумел, жил, гонял мяч, ругался, мирился, пахло жареной картошкой из открытых окон.
И тут Петрович подумал — совсем неожиданно для себя, — что дело-то его, оказывается, не в наказаниях.
Дело в том, чтобы двор был.