Глава 4. Кладбище. Падение

Гарри Рид — пилот, который вызвался эвакуировать их, — оказался ненадёжным. Не предателем — трусом. Он боялся Гидеона, боялся «Соединений», боялся всего, и страх сделал его марионеткой. Он потребовал ключи от вертолёта, которые забрал «Босс». Грейс пошла за ними. Нашла подземную лабораторию, где пациентов использовали как доноров крови — выкачивали, фильтровали, использовали. Она слышала разговор Гидеона с Зено. Анализ крови подтвердил: Грейс — та, кого они искали. Ключ к «Элпису».

Грейс вернулась с ключом. Они взлетели. И — заражённые прорвались к вертолёту. Один схватил Рида. Вертолёт потерял управление. Падал.

Леон видел, как вертолёт спиралью уходил вниз, к кладбищу рядом с Родс;Хилл. Он бежал — через двор, через ворота, по мокрой траве, и синдром рвал лёгкие, и ноги были свинцовыми, и мир плыл — но он бежал. Тридцать лет назад он бежал из Раккун;Сити. Сейчас он бежал к нему.

Вертолёт ударился о землю. Кладбище — старое, церковное, с надгробиями, которые кривились, как зубы старика. Из обломков выползла Грейс. С Эмили на руках. Эмили была в крови. Много крови.

Леон добежал. Упал на колени рядом с ними.

— Эмили, — сказала Грейс. Голос — ровный, но руки тряслись. — Эмили, ты слышишь меня?

Девочка не отвечала. Её белые глаза были открыты и не видели.

— Нужно остановить кровь, — сказал Леон. Он снял куртку, разорвал футболку, наложил жгут. Руки — красные. Её кровь на его руках. Тёплая. Детская. Слишком тёплая.

— Она умирает, — сказала Грейс. Не как вопрос. Как факт. Тот факт, который она произносила ровно, без интонации, потому что если дать интонацию — голос сломается, а он не должен ломаться. Не здесь. Не сейчас.

— Не сегодня, — сказал Леон.

Он поднял Эмили на руки. Понёс к часовне — единственному зданию, которое казалось целым. Грейс шла рядом, и в её лице — в том, как она смотрела на Эмили, на него, на дорогу — было то, что Леон узнал: вина. Она винила себя. За Рида. За Эмили. За всех, кто погиб, пока она искала «Элпис». Знакомая вина. Та, которую он нёс тридцать лет.

— Это не твоя вина, — сказал он.

— Я привела их сюда.

— Гидеон привёл. Не ты.

— Я могла не идти. Я могла—

— Ты не могла. Ты — Грейс. Ты не бросаешь людей.

Она посмотрела на него. Долго. И в её взгляде было то, чего он не видел раньше: благодарность. Не за спасение — за понимание. За то, что он не сказал «перестань себя винить». Он сказал «я знаю, как это». И это было больше, чем утешение.

Часовня была холодной, тёмной, с разбитыми витражами, сквозь которые лунный свет ложился на пол цветными полосами — красный, синий, золотой. Леон положил Эмили на скамью. Грейс села рядом. Девочка дышала — слабо, быстро, как птица.

— Она потеряла много крови, — сказал Леон.

— Я знаю.

— Ей нужно переливание. Госпиталь. То, чего у нас нет.

— У нас нет.

Тишина. Часовня. Лунный свет. Два человека и умирающий ребёнок.

— Расскажи мне про Раккун;Сити, — сказала Грейс. Внезапно. Тихо.

— Зачем?

— Потому что ты был там. Потому что ты — единственный, кто знает, каково это. И потому что я хочу слышать голос. Не свой. Твой.

Леон молчал. Потом:

— Я был новобранцем. Первый день. Город уже умирал, но я не знал. Я думал, что приезжаю на работу. Полицейский участок, значок, форма. А приехал в ад. Трупы на улицах. Твари в коридорах. Люди, которые были людьми вчера и стали — не людьми сегодня.

— Ты боялся?

— Да. Я боялся. Но я бежал, потому что бояться и стоять — это смерть. Бояться и бежать — это шанс.

— А теперь? Ты боялся сейчас?

— Да. Я боюсь сейчас. Синдром убивает меня, Грейс. У меня месяцы. Может, недели. Чёрные струпья — это не сыпь. Это некроз. Ткань умирает. Кожа, мышца, потом — орган.

Грейс смотрела на него. И в её лице — не жалость. Не сочувствие. Гнев. Тихий, тёмный, как лунный свет в часовне.

— Это несправедливо, — сказала она.

— Справедливость — не моя юрисдикция.

— Ты тридцать лет спасал людей. И они не могут—

— «Они» не знают. Правительство не знает. «Амбрелла» давно мертва. Синдром — сирота. Некому его лечить.

— Кроме «Элписа».

— Кроме «Элписа». Если он существует. Если Гидеон не врёт. Если мы доживём.

Грейс протянула руку. Не взяла его руку — положила рядом, на скамью. Как в кино, которое они не смотрели. Как жест, который был не приглашением, а присутствием. «Я здесь. Рядом. Не одна. Не один.»

Леон посмотрел на её руку. Потом — на неё. И положил свою рядом. Не взял. Рядом. Две руки на холодном дереве, между ними — сантиметры и всё.

Эмили застонала. Грейс повернулась к ней — мгновенно, целиком, всем телом. Леон — тоже. На секунду, на одну секунду, их руки соприкоснулись. Его — горячая от жара. Её — холодная от страха. Тепло и холод. Жизнь и смерть. Точка, в которой два человека, которые не знали друг друга двенадцать часов назад, стали ближе, чем многие становятся за годы.

Они не сказали ни слова. Не нужно было.