Письма в будущее. Миниатюра

Есть те следы, что невозможно стереть человеку. Как предназначенные солнцу растения, они будут пробиваться вновь и вновь. И не важно, какая почва им при этом досталась — спустя время они станут способны исцелить даже Землю.

Потерев виски, Джи Ну вплотную приблизился к окну. Как только последний посетитель вышел из кабинета, он снова ощутил себя оторванным от мира.
Но не от мира природы. Тот уже давно был его проводником к самому себе.

Мужчина в который раз распахнул ставни в сад, и весеннее изобилие ароматов наполнило комнату. Лепестки отцветающей вишни закружили над письменным столом и, планируя, художественно украсили его записи.
Чувствительный к красоте взгляд мужчины привлекло необычное сочетание. Его большей частью интеллектуального труда и столь нежного прикосновения к тому природы

В последнее время Джи Ну ощущал усталость. Включённое взаимодействие с внешним миром, постоянные внутренние преобразования — всё это иссушило и несколько притупило его вкус.
Даже очень раннее осознание себя душой, находящейся в путешествии не давало сейчас привычного утешения.

Но была у Джи Ну своя тайная отрада, над которой не были властны ни годы, ни расстояние. Главное, что они всегда узнавали друг друга. Проходили параллельно, а если справлялись, то и держась за руки по всем волшебным, а порой и таким выматывающим маршрутам.
Это осознание прокатывалось по телу волной весеннего солнца, что являлось теперь уже не просто декоративным фонарём в небе, а было способно дарить реальное тепло и заботу.
Душевное родство помогало не проживать так остро чувство собственного одиночества. Ведь этот земной мир иногда обоим казался по-настоящему чуждым. Так давали о себе знать следы многочисленных выгораний.

«Это просто усталость, любимый… ты должен отдохнуть… поехали с нами».

Всплыли в его голове слова Риты, и он улыбнулся.

На миг Джи Ну снова ощутил себя тем островным мальчишкой. Вокруг бушевала стихия войны, и природа, погребённая её стальной, беспощадной тушей, сопротивлялась, как могла. А он, Джи Ну, несмотря ни на что чувствовал себя счастливым. Ему и его заново обретённой подруге открывались в тот момент волшебные двери. За грань боли, за грань шаблонов человеческого бытия. Даже за грань смерти в каком-то смысле.

Друзья из всех времён возвращали по капле свой опыт любви, что и делало их существование бессмертным. Началось освобождение от всего того, что лишает человека возможности испытывать сердечную радость — программ страдания, вины, разочарования и гнева.

Взамен, остро чувствуя и боль самой Земли, они вынимали из её прекрасного тела военные осколочки. Помогали той, как могли.

От этих воспоминаний у Джи Ну заныло сердце, и он ощутил себя чуть более живым. Но какая-то незримая, блуждающая по телу заноза всё же оставалась.

«Наверное, это Рита грустит».

Подумалось ему.

Джи Ну в который раз пожалел, что отпустил жену одну. Не поехал на остров с семьёй, вместо этого погрузившись с головой в работу.

Ему очень не хватало именно того солнечного тепла, а теперь ему стало казаться, что и Рите его тоже не хватает.

Взгляд мужчины погрузился в сад. Этот урбанистический оазис красоты и покоя был ему доступен, в основном, по вечерам.
Днём же он был окружён всевозможными столичными химерами — официальная работа в больнице на городской окраине, затем  частные приёмы в центре столицы. Коммерческая медицина росла, как на дрожжах, и столичное ";;;;" внедрялось во все области и его, Джи Ну, существования.

Ночью же Джи Ну снова планировал сесть за творческую работу —  дневник.
Там он описывал всё, что они с Ритой когда-либо переживали — как их, слегка приправленные волшебством, земные будни, так и прошлые путешествия, о которых ему рассказывала жена.
Рита добывала цветные стеклышки образов, а он с помощью слов и анализа собирал из них  сюжетную мозаику.

Воспоминания были и у него, но те казались чересчур обрывочными и походили на выцветшие тряпицы от некогда масштабного музейного полотна.

Джи Ну больше предполагал, чем реально помнил. Но зато он мог видеть кое-что сейчас — ему снились сны про будущее.
 В такие ночи он особо тесно соприкасался со своим волшебством и проживал при пробуждении почти детскую радость. Переполненный этим непривычным видением, словно бы всё ещё наблюдая из чужих глаз, мужчина нежно обнимал жену и садился записывать.

Пока образы не теряли прежнюю яркость, а мысли того, кем он только что был, — масштабность и ясность.
Но шлейф мистики от этого непривычного для него, изначального материалиста, состояния оставался.
Ведь к чудесам привыкнуть нельзя, их можно лишь на время обесценить.

Потому что человеческий разум слишком уж поглощён каждодневным бытом, утоплен в своём эмоциональном инфантилизме.

Подобное наблюдается даже у самых зрелых, помнящих себя душ. Бывало это и у друзей. Что-то вроде платы за возможность существования на Земле, когда они, забывая себя, начинали очередной цикл заново.

Зачастую, ложась в постель, Джи Ну просто забывался бесцветным сном до утра.

Но письма в будущее всё же копились. Дневник, наполняясь соками чувств или жмыхом фактов, полнел и раздувался.
Они с Ритой много раз тот перечитывали, переосмысливали и думали над тем, что же с дневником стоит сделать. Передать дочери или где-то спрятать, ведь они ещё не знали точно, когда смогут вернуться и сколько им будет дозволено знать.

Сегодня Джи Ну даже не вышел в сад. Зато съездил днём за билетом на завтрашний самолёт до острова. А после ухода пациента стал любоваться природой через стекло.
Луна уже долькой нависала над цветущими деревьями, и мужчина потянувшись, открыл захлопнутые сквозняком ставни.

К дневнику этой ночью он снова не притронулся. Уснув прямо в кабинете, Джи Ну провел ночь без своих цветных сновидений.
Лишь проснувшись от вскрика ночной птицы, мужчина на мгновение поднялся, чтобы закрыть окно.
А после снова забылся крепким сном.

На этот раз до утра.