Двор это маленький мир

С утра Петрович вышел во двор и сразу понял: что-то не так.
Он всегда чувствовал это по звуку. Обычный двор шумит ровно: воробьи, мяч, качели, музыка из чьей-то форточки. А тут стояла какая-то неправильная тишина — не пустая, а настороженная. Как будто весь двор замер и слушает.
Он прошёл мимо первого подъезда. На лавочке сидела баба Нюра — одна. Всегда с Клавдией, а тут одна. Увидела Петровича и подняла руки, как поднимает их диспетчер, когда самолёты падают.
— Петрович, — сказала она медленно. — У нас подвал плывёт.
— Как плывёт?
— А вот так. Плывёт.
Петрович прошёл за дом и увидел.
Из подвального люка у второго подъезда бил фонтан. Не сильный, но уверенный. Вода шла через край, разливалась по асфальту и текла в сторону детской площадки. Возле лужи стояли трое: Гриша с авоськой, Вадик — тот самый Вадик, — и молодой мужчина из шестой квартиры, которого Петрович знал плохо, звали его Роман, работал в какой-то солидной конторе, вечно с портфелем.
Все трое смотрели на лужу. Все трое молчали. Так смотрят мужики на аварию: понимают, что делать что-то надо, но никто не хочет сделать первым.
— Так, — сказал Петрович, подойдя. — Кто вентиль выкрутил?
Ответом было глубокое молчание.
— Я не выкручивал, — сказал наконец Гриша. — Я мимо шёл.
— Я тоже мимо, — сказал Вадик.
— Я вообще из дома вышел, — сказал Роман и зачем-то поправил портфель.
Петрович посмотрел на них всех, вздохнул и пошёл к подъезду.
Вентиль на вводе у них был старый, ещё советский, тугих дел. Петрович его знал двадцать лет. Он взял из своей кладовки ключ, вернулся, залез в люк по щиколотку в воде — вода была холодная, — и провозился там минут десять.
Когда он вылез, вода уже не шла. Лужа расползлась по асфальту большой коричневой растяпой и никуда не хотела уходить.
Петрович вылез, вытер руки.
— А теперь, — сказал он, — все трое берёте вёдра. У Нюры в кладовке есть. У Вадима тоже. Кто не знает где — я покажу.
— Вёдра? — переспросил Гриша. — Петрович, у меня поясница.
— Поясница у тебя от балкона, где ты куришь и корточки сидишь. Вёдра тебе её выпрямят.
— А я на работу, — встрепенулся Роман. — У меня в девять совещание.
— Позвони с моего. У меня мобильник без денег.
— Ну это… я не могу с вашего, у меня городской номер…
— Роман. — Петрович посмотрел на него совсем спокойно. — Ты три года этот подвал сдаёшь в аренду — какому-то Васе с улицы, за чёрный нал. Вася у тебя оттуда всё вывез, что мог. И вентиль этот Вася последний раз крутил в тесном контакте с бутылкой. Я тебе не говорю, кто виноват. Я тебе говорю, что делать сейчас. Одно из двух: или берёшь ведро, или ты этот подвал теперь арендуешь только у себя.
Роман побледнел. Клацнул портфелем. И пошёл за ведром.
Работа пошла.
И — вот что странно и весело, если вдуматься, — как только Петрович раздал вёдра и сам взял одно, двор почему-то начал подтягиваться. Первым явился, конечно, Миша — услышал через форточку и пришёл, при ремне и при исполнении. Потом вышли близняшки из второго подъезда и попросили тоже ведро, потому что «мы справимся», и действительно справлялись. Потом приплелась Клавдия с двумя вёдрами наперевес и сказала, что смотреть, как мужики работают, она, конечно, любит, но не в такой же грязи.
К девяти часам утра у люка работало человек десять. Вода уходила всё быстрее, потому что воды становилось всё меньше. Кто-то из бабушек принёс из дома старый половик, чтобы черпать с ним. Кто-то — кипяток в термосе. Баба Нюра — ту самую знаменитую бутылку, которую она подобрала вчера и оставила на память.
— Между прочим, — сказала она, ставя бутылку на землю, — если б Гриша под ней не падал, я б её не подобрала.
Двор засмеялся. Гриша засмеялся тоже — впервые за много лет на него смотрели не с досадой, а с благодарностью.
К одиннадцати лужа была убрана. К половине двенадцатого Петрович отправил Романа в управу писать заявление и лично проверил, как он его пишет; Роман писал старательно, навалившись на подоконник, с таким лицом, будто сдавал экзамен по алгебре в шестом классе.
К часу дня Петрович сидел на своей лавочке. Рядом с ним стояло опустевшее ведро. Он даже не успел его занести.
Мимо шла Валентина Степановна — та самая, с квартирой, с маклером. Увидела Петровича, остановилась.
— Петрович.
— Чего?
— Я сыну позвонила. В Нижний.
— Ну?
— Он вот приезжает в субботу. Сказал — разберёмся с этими, — она повела рукой куда-то в сторону, всем сразу показав своё мнение о тех, о ком говорила. — Спасибо тебе.
Петрович кивнул.
— А вот эти вот, с папками, — Валентина понизила голос. — Они у нас тут ходили. Мимо твоего двора. Я видела. Двое, в костюмах. В крайний дом заходили. Или в наш заглядывали. Не пойму.
Петрович насторожился.
— Когда?
— Да вчера. Вечером.
Петрович посидел, подумал.
— Ладно, — сказал он. — Разберёмся.
Валентина пошла себе. Петрович остался на лавке.
Он смотрел на двор. Двор был большой, но в чём-то — очень маленький. Тут все всех знали. Тут баба Нюра знала, к кому ходит участковый. Тут Клавдия знала, кто из первого подъезда ночует не дома. Тут близняшки знали про всех собак. Тут кот соседский знал, у кого в форточке открыто.
Это был маленький мир. Настоящий.
И вот по этому маленькому миру, как по большой карте, шли люди с папками.
Петрович понимал, что это значит.
Он много раз слышал: точечная застройка, оптимизация, уплотнение. Он видел, как в соседнем районе площадку выпилили и построили офис. Он видел, как дворы сносили, а жильцов переселяли куда-то за кольцо. Всё это было далеко, в газетах и на бумаге. А сейчас это ходило по его двору в костюмах.
К вечеру Петрович собрался с духом и пошёл к Клавдии.
Дверь открыла Клавдия. У неё на голове были бигуди.
— Чего?
— Клав, — сказал Петрович. — Слушай. Вот эти, с папками. Ты что-нибудь про них знаешь?
Клавдия прищурилась — так она всегда прищуривалась, когда готовилась выдать то, что знает без всяких церемоний.
— Чего я не знаю, — сказала она. — Это не наши. Это из управы. Или повыше. Я их видела у Марины со второго — Марина с ними разговаривала. Я подошла, будто бы за солью. Она мне шепнула: хотят нашу площадку под застройку. Мол, плановое уплотнение. И ещё — они хотят снести гаражный кооператив.
Петрович помолчал.
— И что Марина?
— А что Марина. Марина в шоке. Она домохозяйка, у неё двое. Куда ей? А они ей суют бумагу. И говорят: или подписываете согласие, или уплотнение с принудительным изъятием.
Клавдия сложила руки на груди.
— А ты как думаешь, что у нас будет, Петрович?
Петрович думал недолго. Он почти сразу понял, что будет. Только не сформулировал ещё.
— А будет у нас двор, — сказал он. — Как был.
Клавдия посмотрела на него. И — не сказала «да ну тебя», как сказала бы ещё месяц назад. Просто посмотрела и кивнула.
Петрович пошёл домой.