Тень над Инсмутом

Посвящается Г.Ф. Лавкрафту

I

Не стану утверждать, что мой рассудок был крепок от природы, ибо всякий, кто хоть раз соприкасался с безднами, сокрытыми за тонкой завесой повседневности, знает: крепость духа — не более чем самонадеянная иллюзия, которую мы лелеем до первого столкновения с тем, что не должно существовать. Я пишу эти строки в стенах лечебницы для душевнобольных, куда был помещён после событий, о которых намерен поведать, и единственная причина, по которой я всё ещё держу перо в руке, — это надежда, что кто-нибудь однажды прочтёт мои записи и, быть может, избежит той участи, что постигла меня.

Меня зовут Артур Уилмарт. Я был антикваром, торговцем старинными книгами и редкостями, человеком сугубо кабинетным, чьи представления о мире ограничивались пыльными фолиантами, гравюрами и предметами, чья древность измерялась веками, но не безднами. До той осени я полагал, что знаю историю Новой Англии достаточно хорошо. Я ошибался — как ошибаются все, кто полагает, будто человеческое знание способно объять то, что существовало задолго до человека и будет существовать после того, как последний из нас обратится в прах.

Всё началось с письма. Оно пришло в конце сентября, когда деревья уже стояли в багрянце, а воздух стал сырым и тяжёлым, как могильная земля после дождя. Письмо было написано старомодным почерком, чернилами, выцветшими до цвета запёкшейся крови, и содержало просьбу, которая показалась мне тогда странной, но не более того: некто, подписавшийся Эзрой Маршем, умолял меня приехать в Инсмут, небольшой портовый городок на побережье Массачусетса, дабы оценить коллекцию книг, якобы доставшуюся ему в наследство от недавно почившего родственника.

Название города я слышал впервые. Оно не встречалось ни в одном из моих справочников, ни на одной из карт, что хранились в моей лавке. Это следовало бы счесть первым предупреждением, но я, ослеплённый обещанием редкостей, не придал сему значения. Уже тогда, впрочем, что-то в этом письме — не в словах, а в самой бумаге, в её запахе, в том, как она холодила пальцы, — заставило меня испытать смутное беспокойство. Я подавил его, как подавляют все подобные ощущения люди, гордящиеся своим рационализмом.

II

Дорога в Инсмут была долгой и утомительной. Поезд до Ньюберипорта, затем дилижанс до развилки, затем — верхом, по узкой, заросшей тропе, что вилась меж болотами и чахлыми рощами. Чем ближе я подъезжал к побережью, тем сильнее становилось ощущение, что я покидаю не только родные края, но и саму реальность, к которой привык. Пейзаж менялся: деревья становились корявыми, будто скрюченными от вечной сырости; трава — бледной, почти серой; воздух — густым, как сироп, пропитанным запахом соли, гниющих водорослей и чего-то ещё, чему я не находил названия. Птицы здесь не пели. Они сидели на ветвях, нахохлившись, и смотрели на меня немигающими глазами, в которых читалось нечто вроде понимания — но понимания чего?

Первый вид Инсмута, открывшийся мне с вершины прибрежного холма, не произвёл бы впечатления на человека, незнакомого с историей этих мест, — но меня, антиквара, привыкшего читать города как книги, он поразил до глубины души. Дома были старыми — не просто старыми, а древними, будто их возвели не переселенцы из Англии, а неведомые существа, чья цивилизация уходила корнями в те времена, о которых не сохранилось даже легенд. Архитектура была странной: крыши с необычным наклоном, окна, выходящие не на улицу, а во двор, стены, покрытые резьбой, изображавшей сцены, которых я не мог — и не хотел — понять. И повсюду — повсюду! — чувствовалось присутствие моря. Не как фона, а как хозяина. Море было здесь не пейзажем, а божеством, которому город поклонялся — молча, тайно, но всем своим существом.

Я въехал в город на закате. Солнце, красное, как раскалённый металл, опускалось в воду, и его лучи окрашивали улицы в цвет ржавчины. Немногие прохожие, встреченные мною, были странными: с бледной, почти прозрачной кожей, с широко расставленными глазами, которые они отводили, стоило мне взглянуть на них. Они не здоровались. Они не разговаривали. Они просто шли — медленно, шаркающей походкой, — и исчезали в дверях своих домов, и я слышал, как за ними закрываются замки, один за другим, будто город запирался от меня. От меня — или от того, что я мог принести с собой?

III

Дом Эзры Марша стоял на самой окраине, там, где земля становилась зыбкой, а воздух — солёным до горечи. Это было высокое, узкое строение, напоминавшее скорее маяк, чем жилище, с единственным окном на верхнем этаже и дверью, обитой железом. Хозяин встретил меня на пороге. Это был человек лет шестидесяти, но выглядевший много старше: лицо его покрывали морщины, глубокие, как трещины в скале; руки, которые он протянул мне, были холодными и влажными, будто он только что вынул их из воды; а глаза — глаза были самыми странными. Они не отражали свет. Они его поглощали.

— Мистер Уилмарт, — сказал он голосом, напоминавшим звук, с которым вода капает в пустой камень. — Я знал, что вы приедете. Я ждал вас.

— Вы писали мне о книгах, — ответил я, стараясь не выдать охватившего меня беспокойства. — О коллекции, которую вы хотели бы оценить.

— Да. О книгах. — Он улыбнулся, и улыбка его была странной: губы двигались, но глаза оставались неподвижными. — Входите. Они ждут вас.

Внутри дом был ещё более странным, чем снаружи. Стены были увешаны гравюрами, изображавшими морских существ — не рыб, не китов, а нечто среднее, нечто такое, что не должно было существовать ни в одном из известных мне бестиариев. Пол был покрыт досками, которые скрипели при каждом шаге, словно под ними что-то шевелилось. А воздух — воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным запахом, который я не мог определить, но который вызывал во мне тошноту и одновременно — странное, почти непреодолимое желание остаться.

Эзра Марш провёл меня в комнату на втором этаже. Там, на полках, стояли книги. Десятки. Сотни. Они были старыми — очень старыми, старше всего, что мне доводилось видеть. Их переплёты были сделаны из кожи, которая, как я с ужасом понял, была не кожей животных. Их страницы были исписаны символами, которые я не мог прочесть, но которые, казалось, двигались, когда я смотрел на них — медленно, как водоросли под водой. И среди этих книг лежал один том, который притягивал мой взгляд, как магнит притягивает железо: толстый фолиант в чёрном переплёте, без названия, без имени автора, с единственным символом на обложке — спиралью, уходящей в бесконечность.

— Эта книга, — сказал Эзра Марш, — досталась мне от моего отца. А ему — от его отца. И так далее. Мы храним её уже двести лет. Но мы не читаем её. Мы боимся.

— Чего вы боитесь? — спросил я, чувствуя, как холод пробегает по спине.

— Того, что написано внутри. — Он посмотрел на меня, и в его глазах я впервые увидел что-то человеческое — страх. — Но вы, мистер Уилмарт, вы — антиквар. Вы — учёный. Вы не боитесь книг. Вы их изучаете. Вот почему я написал вам. Я хочу, чтобы вы прочли её. Я хочу знать, что там. Я слишком стар, чтобы бояться, но слишком труслив, чтобы читать.

IV

Я не должен был соглашаться. Я знал это тогда — и знаю сейчас. Но что-то в этом доме, в этом городе, в этом воздухе лишало меня воли. Я взял книгу. Я открыл её. И я начал читать.

Первые страницы были написаны на языке, который я не знал, но который, к моему изумлению, я понимал. Это был не перевод — это было узнавание, будто я всегда знал этот язык, просто забыл, а теперь вспомнил. Текст повествовал о временах, предшествовавших появлению человека, о существах, обитавших в глубинах океана, о городах, построенных из камня, который не был камнем, о богах, чьи имена нельзя произносить вслух, ибо само звучание их разрушает разум. Я читал, и чем больше читал, тем сильнее становилось чувство, что я не читаю книгу — что книга читает меня. Что она проникает в меня, как вода проникает в трещины скалы, что она наполняет меня собой, вытесняя всё, что было мной прежде.

Я читал всю ночь. Я не заметил, как наступило утро. Я не заметил, как Эзра Марш приносил мне еду — я не притронулся к ней. Я не заметил, как за окном прошёл дождь, потом ещё один, потом ещё. Я читал. И мир вокруг меня менялся. Стены дома становились прозрачными, и за ними я видел океан — но не тот океан, что омывал берега Массачусетса, а другой, бесконечный, тёмный, населённый тенями. Я видел города на дне. Я видел храмы, построенные из кораллов и костей. Я видел существ, которые не были людьми, но которые были — я знал это — моими предками. Я видел правду.

И правда была такова: человечество — не вершина творения. Человечество — не более чем случайность, случайный росток на древе жизни, чьи корни уходят в бездну. Мы не одни. Мы никогда не были одни. И те, другие, — они ждут. Они ждали миллионы лет. Они будут ждать ещё миллионы. И однажды — быть может, скоро — они вернутся. И тогда те из нас, кто помнит, кто знает, кто читал книгу, — те встретят их как должно. Как родственников. Как хозяев. Как богов.

V

Когда я закончил читать, я закрыл книгу и посмотрел на Эзру Марша. Он сидел в углу, сгорбившись, и смотрел на меня с выражением, которое я не мог понять. Это было не удивление. Это было не восхищение. Это было узнавание.

— Вы поняли, — сказал он тихо. — Вы поняли всё.

— Да, — ответил я, и мой голос звучал странно — не как мой голос, а как голос человека, который говорит из глубины колодца. — Я понял.

— И что теперь?

— Теперь я должен вернуться домой. Я должен рассказать другим. Я должен...

— Вы ничего никому не расскажете, — перебил он меня. — Вы не сможете. Никто не поверит. А если поверят — что тогда? Что вы им скажете? Что мы — не единственные? Что мы — не венец творения? Что мы — просто пища для тех, кто ждёт на дне? Вы думаете, они захотят это услышать?

Я молчал. Я знал, что он прав. Я знал, что теперь, когда я знаю правду, я не смогу жить как прежде. Я не смогу смотреть на людей и не думать о том, что они — не то, чем кажутся. Я не смогу смотреть на море и не видеть того, что скрыто под его поверхностью. Я не смогу спать, не видя снов о городах на дне, о храмах из кораллов, о существах, чьи имена нельзя произносить.

— Что мне делать? — спросил я, и это был голос не антиквара, а ребёнка, потерявшегося в темноте.

— Ничего, — ответил Эзра Марш. — Просто жить. Как жили мы. Как жили наши отцы. Как будут жить наши дети. Знать — и молчать. Помнить — и не говорить. Ждать — и не торопить. Когда придёт время, вы узнаете. Мы все узнаем. А до тех пор — живите. Если сможете.

VI

Я вернулся в Аркхэм — так назывался мой родной город — через три дня. Дорога была такой же долгой и утомительной, как и в Инсмут, но теперь я видел её другими глазами. Я видел деревья, которые склонялись к земле, будто в поклоне. Я видел туман, который поднимался с болот, будто дыхание чего-то огромного, спящего под землёй. Я видел людей, которые шли по улицам, и думал: знают ли они? Догадываются ли? Или они — как я прежде — слепы, глухи и счастливы в своём неведении?

Я вернулся в свою лавку. Я сел за стол. Я попытался работать — но не мог. Руки дрожали. Мысли путались. Я смотрел на книги на полках — на книги, которые я собирал годами, — и видел, что они — ничто. Пустые обложки. Мёртвые буквы. А та книга — та, что я читал в Инсмуте, — была живой. Она дышала. Она помнила. Она знала.

Я начал видеть сны. Каждую ночь. Океан. Тёмный, бездонный, бесконечный. Города на дне. Существа, которые двигались медленно, как водоросли, и смотрели на меня глазами, которые были старше мира. Они не говорили — они думали, и я слышал их мысли. Они думали обо мне. Они знали меня. Они ждали меня. Они звали меня — тихо, настойчиво, неотступно. Я просыпался в холодном поту, и сердце моё колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

Я перестал выходить из дома. Я перестал отвечать на письма. Я перестал есть. Я сидел в своей комнате, запершись, и читал — но не книги, а свою память. Я вспоминал всё, что читал в той книге, всё, что видел, всё, что понял. И чем больше вспоминал, тем яснее понимал: правда не освобождает. Правда порабощает. Правда — это цепь, которую ты надеваешь на себя добровольно, ибо не можешь иначе. Я знал. И это знание разрушало меня.

VII

Через месяц меня нашли. Хозяйка лавки, приходившая за платой, обнаружила меня лежащим на полу, среди книг, которые я сорвал с полок в приступе безумия. Я кричал. Я говорил на языке, которого никто не понимал. Я звал тех, кто ждал на дне, и умолял их прийти — прийти и забрать меня, забрать туда, где я буду дома, где я буду среди своих, где я наконец перестану быть один.

Меня отправили в лечебницу. Врачи — добрые, заблудшие люди — сказали, что у меня «нервное истощение», «острая мания», «параноидальный психоз». Они давали мне лекарства. Они пытались заставить меня забыть. Но я не мог забыть. Я не хотел забывать. Ибо забыть — значит предать. Забыть — значит отречься. А я не мог отречься. Я знал. И это знание было единственным, что у меня осталось.

Теперь я сижу в палате с зарешёченными окнами и пишу эти строки. Я пишу их не для того, чтобы кто-то поверил. Я знаю, что никто не поверит. Я пишу их для того, чтобы оставить след. Чтобы кто-нибудь — когда-нибудь — нашёл их и прочёл. И, быть может, понял. Быть может, вспомнил. Быть может, узнал.

За окном — туман. Он поднимается с болот, как дыхание спящего. Он стучится в стекло, как будто хочет войти. Я не открываю. Я знаю, кто это. Я знаю, зачем они приходят. Они приходят за мной. Они приходят за всеми нами. И однажды — быть может, скоро — они придут. И тогда мы — те из нас, кто помнит, — выйдем к ним. И встретим их. Как родственников. Как хозяев. Как богов.

А пока — я жду. Я жду в своей палате, среди белых стен и запаха хлорки. Я жду и слушаю. Море зовёт меня. Оно всегда зовёт. И я отвечаю — тихо, на языке, которого никто не понимает:

— Я иду. Я иду домой.

VIII

Врачи говорят, что мне лучше. Говорят, что я «стабилизировался». Говорят, что скоро меня выпустят. Они улыбаются. Они ободряют. Они верят в то, что делают. Бедные, заблудшие люди. Они не знают. Они не читали. Они не видели.

А я — я вижу. Каждую ночь. Я вижу океан. Я вижу города. Я вижу тех, кто ждёт. Они говорят со мной. Они говорят без слов. Они говорят на языке, который старше человечества. И я слушаю. Я слушаю и понимаю. Потому что я — один из них. Я всегда был одним из них. Я просто не знал.

Теперь знаю. Теперь помню. Теперь жду.

И когда придёт время — когда завеса между мирами истончится, когда звёзды займут правильное положение, когда моря разверзнутся и выпустят тех, кто спал в глубинах, — я выйду из этой палаты. Выйду и пойду. Пойду к ним. Пойду домой.

А те, кто останется, — те, кто не знает, кто не помнит, кто не верит, — они будут кричать. Они будут молиться. Они будут просить о спасении. Но никто не ответит. Ибо спасать их некому. Ибо мы — те, кто знает, — уже не с ними. Мы — с теми. Мы — с теми, кто ждал.

И это — не безумие. Это — правда. Правда, которую нельзя вылечить. Правда, которую нельзя забыть. Правда, которая ждёт.

Ждёт.

Ждёт.

Аркхэм, Массачусетс. Лечебница Святой Марии. Палата № 13.

P.S. Записи переданы доктору Генри Армитеджу, лечащему врачу. Не подлежат публикации. Не подлежат огласке. Не подлежат.