Глава 5. Море

Корабль был маленький — одномачтовый, с командой из трёх моряков, которых Буми нашёл «по знакомству» (они были в тюрьме, и Буми их выпустил, потому что «тюрьма — скучное место, а море — интересное»).

Плыли два дня. Море было спокойное, серо;зелёное, тяжёлое, как расплавленный металл. Тоф сидела на палубе, потому что каюта качалась, и качка ломала её связь с землёй. На палубе, хотя бы, — дерево, а дерево дышало, и в этом дыхании было что;то от земли.

Сокка сидел рядом. Не потому что хотел — потому что она попросила. Не словами — молчанием. Она села, и он сел, и ни один не сказал, почему.

— Расскажи мне, — сказала она на второй день. Вечер. Солнце садилось — она не видела, но чувствовала тепло на лице, которое менялось, как масло на сковороде: горячее, жгучее, мягкое, прохладное. — Что рассказать? — Что;нибудь. Два года. Что делал. О чём думал. — О чём думал... — Он помолчал. — Строил. Деревню. Дома, лодки, водопровод — да, я построил водопровод. На Южном полюсе. Из льда. Это сложно, потому что лёд тает, а вода должна идти. Я потратил три месяца на расчёты. Ошибка — на полградуса — и всё рушится. — Ты любишь это. Расчёты. — Да. Я люблю, когда вещи — понятны. Когда можно разложить на части и собрать. Когда есть план, и план работает. В войне не было плана. Мы бежали, дрались, импровизировали. Я ненавидел это. Не потому что опасно — потому что непредсказуемо. Я — стратег. Мне нужна предсказуемость. — А я — нет. — Нет. Ты — нет. Ты живёшь в непредсказуемости. Тебе нравится. Ты чувствуешь мир, который не видишь, и доверяешь ему. А я — не доверяю. Мне нужно видеть. — Ты не видишь будущее, Сокка. Не видишь, что будет завтра. И всё равно — строишь. Планируешь. Зачем? — Потому что... — Он замолчал. — Потому что если не строить — то что останется? Разрушение. Война научила разрушать. Я хочу — строить.

Тоф молчала. Море качало. Корабль скрипел. И в этом скрипе — в этом деревянном, тёплом, живом скрипе — было то, что она искала: его голос. Не слова — голос. Ритм. Тембр. Тепло.

— Ты изменился, — сказала она. — Ты тоже. — Я — нет. — Ты стала тише. Раньше ты кричала. Теперь — нет. Ты говоришь тихо, и это страшнее, потому что раньше я знал, что ты злишься. Теперь — не знаю. Ты можешь злиться, можешь грустить, можешь... — Он запнулся. — Ты можешь чувствовать что;то, и я не понимаю, что. Раньше понимал. Теперь — нет. — Может, ты разучился. — Может. А может — ты научилась прятать. — Я не прячусь. Я — Тоф. Я не умею прятаться. — Нет, — сказал он. — Умеешь. Ты прячешь за злостью, за драками, за «Слепой Бандиткой». За всем этим. А за ним — ты. Настоящая. И я её не вижу. — Ты не видишь, потому что не смотришь.

Тишина. Море. Корабль. Два человека на палубе, и между ними — год и два года и всю войну и всю жизнь.

— Я смотрю, — сказал Сокка. — Я смотрю. Может, не туда. Может, не так. Но — смотрю.

Тоф не ответила. Но её рука — на палубе, на дереве — чуть сдвинулась. К нему. На сантиметр. На полсантиметра. На расстояние, которое он мог не заметить, но которое она заметила, потому что измеряла его не глазами, а всем телом.