Два брата

               
                Два брата



                DEUX FRERES A POLYTECHNIQUE

Статья под заголовком «Deux freres a Polytechnique» вышла в понедельник, 12 августа 2013 года.

Это был мой подарок на день рождения.

На 13-й странице газеты Paris-Normandie мы красовались все четверо — мама, Александр, Адриянчик и я, улыбаясь под нашим раскидистым нормандским инжиром.

Над фотографией стояло:

«Alexandre et Adrien, deux jeunes issus des ecoles eudoises, sont a la prestigieuse ecole Polytechnique.»

А прямо под снимком:

«Adrien, 19 ans, et Alexandre, 23 ans, entour;s de leurs parents.»

Чуть ниже, в самой заметке, журналист бодро констатировал:

«Alexandre et Adrien porteront tous deux le costume polytechnicien a la rentree. L’aine de 23 ans termine son parcours, le cadet, age de 19 ans, d;marre son cursus au sein de la prestigieuse ecole superieure francaise.»

Глядя на этот снимок, у любого случайного читателя должно было сложиться полное ощущение идиллии: какие счастливые, беззаботные родители! Всё-то у них течёт гладко, само собой. Им вообще не о чем беспокоиться: стой себе в саду под инжиром, собирай спелые плоды, а заодно и детей — один уже заканчивает великую школу, другой туда только вступает. Успевай только подставлять корзины.

Да, что касается инжира — тут спору нет. Дерево растёт само, само поспевает, и подвал у нас уже ломится от банок с вареньем.

А вот что касается мальчиков… здесь путь отнюдь не был «un long fleuve tranquille» — спокойной гладью реки. И мне хочется рассказать об одном дне, который навсегда, неизгладимым ожогом остался в моей памяти.

Не могу сказать, что вся их учёба запомнилась целиком. Память устроена иначе: она держится за вспышки, за отдельные ключевые эпизоды. Оба моих сына прошли через суровое горнило классов pr;pa в прославленном парижском лицее Louis-le-Grand.

В первый раз мы с женой попали туда на день открытых дверей. Разумеется, и монументальное здание в Латинском квартале, и само его историческое окружение подавляют величием. Но когда сразу у парадного входа ты видишь имена и портреты выпускников — цвет культуры, философии и науки Франции за столетия, — тебя охватывает странная смесь робости и растерянности: «Боже мой, туда ли мы вообще попали? Наше ли это место?»

Всех родителей и абитуриентов пригласили в просторный зал, уже до отказа заполненный народом. Мы сели на свободные места в ожидании выступления proviseur — директора лицея. К моему удивлению, многие вокруг переговаривались тихо и непринуждённо, словно старые знакомые из одного закрытого круга. Только много позже я понял, что это не было случайным впечатлением.

Речь директора была лаконичной. Он говорил о распорядке и методике — детали давно стёрлись из памяти. Но одна его фраза врезалась в сознание намертво, и я приведу её почти дословно:

    «Nous ne cherchons pas des enfants qui, au maximum de leurs capacites, obtiennent 20/20.

    Nous cherchons des enfants qui ont d’autres centres d’interet — le sport, la musique, etc. — et qui obtiennent de tres bons resultats.»

    («Мы не ищем детей, которые, выжимая свой предел, получают 20 из 20. Мы ищем тех, у кого есть другие жизненные страсти — спорт, музыка и многое другое — и кто при этом показывает превосходные результаты»).

Истинный, беспощадный вес этих слов я осознал значительно позже: сначала во время учёбы старшего, Александра, и ещё глубже — когда наступила очередь Адриянчика.

Но тогда, выходя из тяжёлых дверей лицея на парижскую брусчатку, я перебирал в голове всё услышанное.

С музыкой у нас был полный порядок. Оба мальчика серьёзно занимались фортепиано. Нам сказочно повезло с нашим другом Валерием, который учил их с ранних лет, пока сам не настоял, что им пора переходить в консерваторию Руана. Так что за рояль я не переживал: Александр даже успешно сдал выпускной экзамен третьего цикла.

А вот со спортом…

Адриянчик хотя бы плавал — во всяком случае, он исправно уверял меня в этом. А вот спортивные достижения Александра не оставляли нам ни малейших надежд на олимпийские пьедесталы.

До сих пор со смехом вспоминаю один случай. Какое-то время Александр  с другом Жаном ходили на футбольную секцию в соседнем городке. И вот однажды две наши семьи — четверо любящих родителей — стояли у кромки поля и заворожёнными, полными гордости глазами смотрели на своих сыновей. А наши мальчики тем временем продемонстрировали тактическую схему, равной которой мировой футбол ещё не видывал.

Встав плечом к плечу прямо в створе собственных ворот, они героически защищали эту позицию… буквально не сдвинувшись с места за всю игру! Они часто оглядывались на нас, ищущих их взглядом и пытавшихся хоть как-то их подбодрить, и мужественно держали оборону, кажется, так ни разу и не коснувшись мяча. Разумеется, команда с треском проиграла с разгромным счётом. Но наши дети были на поле! Пусть даже мне порой казалось, что они так до конца и не уяснили, с какой стороны поля их воротам грозит опасность.

К счастью, рояль с лихвой перевесил отсутствие спортивных кубков. Мальчики поступили.

На примере Александра мы уже неплохо понимали беспощадный внутренний ритм pr;pa. Скажу прямо: родителям детей, поступивших туда, да ещё и получивших место в интернате (а так сложилось у обоих наших сыновей), крупно повезло. Самим детям… пожалуй, чуть меньше. Но об этом испытании пусть они когда-нибудь напишут сами.

Я же хочу рассказать о дне, когда этот гранит дал трещину.

Шёл январь 2014 года. Только что закончились первые рождественские каникулы первого года учёбы Адриянчика. Наша мамочка уже вышла на работу, поэтому отвозить его обратно в Париж выпало мне одному.

Дорога из Нормандии пролетела незаметно. Наверное, я, как обычно бывает с отцами, включил свой менторский тон, читал нравоучения о прилежании и собранности и совершенно не разглядел, что творилось внутри у моего тихого мальчика.

Мы уже въехали в самое сердце Парижа. Оставались считаные минуты. Мы проезжали собор Нотр-Дам, пересекая Сену, как вдруг… Адриянчик разрыдался.

Он зарыдал навзрыд, в голос, всем телом. Схватился за меня обеими руками, сквозь душащие слёзы, судорожно выкрикивая:

— Не оставляй меня, папа! Я не могу… Я больше не хочу! Не бросай меня там! Папа! Папа!..

Я веду машину. Плотный трафик, центр Парижа. Мы на набережной. Остановиться негде физически — сзади напирает поток клаксонов. В голове мутится. Я пытаюсь удержать руль и одновременно осознать, что происходит. Я никогда не видел его в таком состоянии.

Лишь однажды, в далёком детстве, когда по требованию врачей нам пришлось оставить его одного в госпитале. Мы с женой тогда сквозь огромную застеклённую перегородку палаты видели, как наш крошечный сын бился кулачками в стекло, крича от ужаса, а его лицо искажала недетская боль. И мы оба, оглушённые тем же ужасом и слезами, с опущенными головами убегали прочь по больничному коридору — убегали от него, от врачей, от самих себя, потому что так было велено «для его блага»…

И вот теперь этот кошмар вернулся снова.

Каким-то чудом я дотянул до улицы Сен-Жак. Все, кто знает Париж, понимают это место: крошечный карман у ворот лицея для высадки пассажиров на пару секунд. Машины подъезжают сплошной вереницей: двери распахиваются, студенты выхватывают чемоданы, быстрые дежурные объятия, и машина тут же срывается, освобождая драгоценные метры следующим.

Но в ту секунду мне было плевать на весь Париж, на правила и на приличия. Перед глазами был только мой сын.

Я заглушил мотор, обнял Адриянчика изо всех сил, прижал к себе и пытался успокоить. Скажу честно: мы рыдали вдвоём. Я плакал от вида своего ребёнка, от собственного бессилия и от страшного непонимания: что делать? Развернуть машину и увезти его домой, спасая от этой мясорубки? Или заставить переступить порог?

Я не помню, какие слова я тогда нашёл. Что я шептал ему в то заплаканное, мокрое лицо — лицо, которое стоит у меня перед глазами прямо сейчас и которое я не забуду до последнего своего вздоха.

В конце концов мы вышли. Он взял свой чемодан и, сгорбившись, утирая слёзы, скрылся в тяжёлых дверях лицея.

Оставаться там дольше было нельзя — моя машина намертво заблокировала подъезд, и водители позади уже смотрели на меня с глухим раздражением. Я завёл двигатель и тронулся.

Как я сумел выбраться из хитросплетений парижских улиц на автостраду — знает один только Бог. Меня колотила жестокая нервная дрожь. Я физически задыхался за рулём. Едва вырвавшись за пределы кольцевой на трассу в сторону дома, я понял, что вести машину больше не в силах: туман перед глазами был не от погоды, а от непрекращающихся слёз.

Я свернул на обочину, заглушил мотор и упал на руль. Слёзы лились так же безудержно, как и у моего мальчика полчаса назад. Мне жизненно необходимо было услышать живой голос. Жена на работе, трубку взять не может. Наконец я дозвонился до своих близких. Они мало что поняли из моих сбивчивых, мокрых фраз, но кое-как смогли меня отпоить словами через телефонную трубку. Только тогда я нашёл в себе силы нажать на педаль и доехать до Нормандии.
Дома мы долго обгимались с женой, пытаясь успокоить друг друга и каждый по секрету самого  себя, что мы отправили сына не в самый строгий концлагерь - он все таки был в центре парижа и пользовался хорошей репутацией.

А спустя несколько месяцев, в конце весны, случился удивительный парадокс.

В мае я поехал в аэропорт Шарль де Голль встречать маму — бабушку мальчиков. Первое, что она категорически заявила, едва сойдя с трапа:

— Мы сейчас же едем к Адриянчику!

Сегодня я понимаю: это внезапное и твёрдое бабушкино требование родилось не на пустом месте. Тот мой январский крик в телефонную трубку с обочины автострады остался в её чутком сердце глубокой занозой. Для нас с сыном это уже переплавилось в будничную рутину борьбы, а она помнила.

Честно признаюсь, мне совсем не улыбалось делать огромный крюк из аэропорта в безумный центр Парижа вместо того, чтобы сразу свернуть на прямую дорогу к морю. Но спорить с бабушкой было бесполезно.

Мы приехали в лицей. Тогда ещё не было строгих протоколов безопасности — нас без лишних вопросов пропустили внутрь. Шли уроки. Мы тихо сели на каменную скамью в тенистом дворике, дожидаясь спасительного звонка.

И вот колокол прозвенел. Тяжёлые двери распахнулись, и сотни юношей и девушек гурьбой высыпали на свежий воздух. Я вглядывался в это колышущееся море голов, лихорадочно выискивая своего.

Наконец я увидел знакомый силуэт.

— Адриянчик! — закричал я, изо всех сил махая руками.

Он вскинул голову, замер от изумления и со всех ног бросился через весь двор к нам. Я не берусь описать ту сцену — эти объятия, слёзы радости и поцелуи с бабулей посреди шумного студенческого двора.

Товарищи Адрияна, выбежавшие вместе с ним и опешившие от такой картины, не стали держаться в стороне. Они подошли целой стайкой — открытые, улыбающиеся, с чистыми лицами. Подошли, чтобы вежливо поздороваться с семьёй своего друга.

Как сейчас помню: первым был Александр — замечательный парень, дружба с которым связывает моего сына и по сей день. И ещё несколько ребят, чьи имена время, увы, стёрло из памяти.

В этот момент я смотрел на Адрияна и видел перед собой взрослого, сильного, уверенного человека среди равных ему товарищей.

А в моей душе навсегда остался тот январский мост через Сену и мокрые глаза моего мальчика, для которого этот день сегодня — лишь смутный эпизод из старых отцовских рассказов.


Т.Д.