Чушинский на вечорках. Этюд

"Религия — не опиум для народа, кто этого не понимает, тот дурак, слабоумный, психотронутый, практически нарк, поскольку слеп, с него уже сняли скальп краснокожие тараканы-индейцы, и он видит через собственную макушку небеса!"


Макар Максимович Донской.
ЧУШИНСКИЙ НА ВЕЧОРКАХ.
Этюд к повести “Мороз по коже”.

Чушинский думал, ничего ему не оставалось, только поддакивать, — в неизвестности заключившись незнакомого деревенского уклада, — а вот все девки молчат и прозорливо взирают. “Может встреча с неведомым пугнула? Чей голос звонкий прокричал?!!”

Страх вызывающая к себе, Кузнецова, дерзкими помаваниями сообщающая остальным, дескать, будет миг… И они… — каждая из девиц, — всё ведь прекрасно понимают. “О, диковинка! Никогда не слыхивал о таком…”

Он среди них чужак. Понял Эдик отрешенность свою, откуль взялась… “Преданные нерадению девушки, живут одним днем, ночуют неизвестно где и с кем… Веселятся… Радость несусветная, опиумом наполнилось зрение, взгляды свербят, очей не отводят. Где застенчивость теперича отыскать? Другая почла бы себя шалавкой недостойною — распущенно на московского кавалера без паники смотреть”.

Молчанием стиснутый, Эдик Чушинский, внимательно наблюдает за собранием. “Живут в деревне… И нашли они тишину? Или же всегда боятся скрытой угрозы, выселения, верно… Им чего еще опасаться… Вид напуганный. Скрыть в себе покой, или же прятать за благорассудительностью тревогу… Постигать надобно — солнце — в их одеждах карнавально-посевных… Язычницы, словно шлепнулись на грядки — с другой планеты…”

И хлынул грубый гонор. “Оказать насилие и взять свое. Ведь мое же! Женщина — моя любая, без любви коли уж. А ежели с любовностью, тогда как собственность поимею ее… Увезу в город. Начну жить… С мальцами нянчиться…”

Заметил Эдичка, хоронится от него нестройная речь дружков его университетских, заговорщическая, с финалом прикладным — на вылет… Константин… Рот его слюнявый, толстогубо приоткрывшись, плотоядно растянулся жадными прихотями.  Не смыслит ни бельмеса, а вертится бесом. “Что ты оплакиваешь? Уставился, кабы меня теряешь?! ”

Присмотрелся к Крупнову. «Вавила? Этот омут! Сообразительный приятель, не сказать, что друг… Дорожный компас». Плотоядный бодренький парень, мрачного намека исполненный, медведь-шатун и то полюбезнее, как встретишь, окажется… Характера сызмальства мертвящего, мстительного… Напомнил не раз, Эдичке, — охотника, убивающего жертву…

Живое комнатное благолепие церковное представлено одной иконой, с заткнутыми за край тряпичными куклами… “Какое нахальство!..”

Озирнулся. Красный угол завешен рушниками, и лампада не затеплена…

Чушинский обомлел. «Так это ж… Часы, ходики… Образ померещился… Как так… О, Господи! Сердечное биение зашлось… Ай, задел! Да, кто ж там… Дьявол поди… Дьявол!” Безжалостная лошадь помчалась стремительно, понесла догадками… “И кукла ли?  Пришел небось послушать греховного глагола, нескромного… Вона, как зырит алчно… Любопытный, по всему видать… Вроде как, чудачок. Потешный…”

04.09.26.