Отправление в Мишанино. Этюд

Макар Максимович Донской.
ОТПРАВЛЕНИЕ В МИШАНИНО.
Этюд к повести “Мороз по коже”.


Пора отправляться. Осмотрелся. Ладный возок старинный… Край подгрызть успели вездесущие мыши…

Эдичка прикрыл глаза… Меняются клетки шахматной доски, кладутся короли, посылаются кони, неожиданно выдвигаются, и напористо жмут ферзи…

Нелегкая вязь смутно предвосхищаемой насмешки давила стыдом. Большое переживание, что встретится впереди… Угодить в теснину скорбных обстоятельств!?

Сердце тревожится… Стянуло ремнями ворот. Трясущиеся колени, немея и стеная, ждут горькой печали, недопонимания друзей, и клокочет вдалеке раздражение от местного, вредами сыпящего, деда.

И хмель в душе возник… Крупнова кличет Эдик.

— Кто там? — спросил он у Вавилы… — Дуняши, знамо, да Параши?!! Кого мне описал, красивы ль?

— На месте разберемся… — отвечает трудно тот, бойкотом вкривь дыша, бзик приметив.

Чушинский сквасился:

— Откроюсь тебе… Возле дворянок — отродясь не жил, богатых. Не тянуло меня к ним. Сам крестьянин я душой, сын городского лавочника… Уже пожившего в Москве, потянуло меня к простоте, к совести. Чужд я расчетов корыстных, прямо скажу.

На самом деле, Эдик все просчитывал. И все же, приходилось сходиться с теми, кто ему не нравился. Жизнь бобыля, никак не могла устроить неопытного в любви страдальца Чушинского… И богатством он вовсе не брезговал, и дворянок не чурался, а уж тем паче от знакомства с ними не зарекался…

Вавила поспокойнел.

И Эдичка запел тайною речью. “Порою, сударь, заметил я, вы мною тяготитесь… Сглажу. Что тут надо? Говорить кисельно, сладкоглаголивость подчеркивая позою”.

Тело его пришло в сокрушение, и он торопливо заплетаясь, и четвертями минуты замирая, до слезного уставившись себе в кадык, затем ненасытно и влажно тараторил без остановки.

— Пойми же… Не хочу прослыть смутьяном! Страшно представить себе, как от неожиданности вздрогнув, дивчины, все разом, удивленно повернут головы и скосят зрачки на меня, увидев иноземца, посланца Питэра, бесцеремонно ввалившегося на вечорки…

— Да, полноте! – Вавила помягчел. — Африканец уже ночует в чужих картах. Ах, друг, поверишь ли, нет таких трав, чтоб узнать чужой нрав.

Чушинский затаил грозу. Задрожали презрительно губы, стиснулись до боли белыми полосками благоразумные умолкатели.

07.09.2026.