Переживание пути. Этюд

Макар Максимович Донской.
ПЕРЕЖИВАНИЕ ПУТИ.
Этюд к повести “Мороз по коже”.


Арапчик, тот прямо показался Чушинскому чёртом, с усами подковкой, и крепкою статью. “И не такой уж он африканец, коль видится сине-морозного цвета, да и запорожским казаком. К нему, значит, едем… Хотелось же смеяться, дак хохма ушла, искать не стану… Плакать тож нет сил. Каково впереди? Вот дивчина узрела жениха своего в гадании, суженого… Любопытно сие! Даже весьма курьезно. Ну эти, возницы… Что укоряем, вижу. Укорно зырите… А чего таращиться? Ну, не городской променад у вас. И тщетны ваши попытки разыскать идеалиста!!! Забавами питаемся… — Эдичка Чушинский презрительно искривился ухмылочкой. — А силы много ль?! Ну, столько дерзости в плечах… — Тут он призадумался. — Ага, студеные годы пошли, этак сильнее вил в руках крестьян ничего нет, кажется. Вот мера веса. А совсем не прибранность, не мода, не театр, и даже не трактир. Церковь хоть еще слушают… Хотят, должно бы я чувствовал себя грешным перед ними, святыми праведниками деревенскими, косятся злыднями… — Эдик прослезился. — Туга накатила, что побежал бы… Пусть и волкам навстречу”.

Зимний возок почудился малоезженным, хрустальным домом для него, сказочным узором скованным. А внутреннее помещение напомнило арестантскую комнату отцову, маленькими зарешеченными окошками и простотой убранства… Запах гнильцы картофельной ослепляет и надолго отгоняет страсть амурную. Нечего тут смотреть. Дверную обшарапань зреть…

Как только дверь захлопнулась, и сани тронулись, нашло вдруг безумие, редко испытываемое неприятие замкнутого пространства.  “О, сложение обстоятельств! Ведь я ради вольного, — вне каморки московской, — отдыха выбрался, а меня заточили точнёхонько во гробе!? — Чушинский запричитал по-бабьи. — Ой, кабы за тридцать верст, тут и вовсе не доконаться!? Почему доверился малознакомому студенту? Исполнился твердой веры, что найду себе теплое местечко на вечорках и временное жилье… Мечтал порвать с нерешительностью…”

Эдичка непутевенько потянул носом спасительного, с холодцой,   кислорода из масенькой щелки; фыркая, передвинул шапку за макушку, и, вытерев красный вспотевший лоб, расслабился.

“Как быть? Что ж, пропащий?! Отсидеться в безопасном уголочке, и отхлынуть взад. А неохота трусом и фуфлыгою прослыть…”

Резко прихватило лбишко, пробрало беспокойством: “А ежели мозги приморозил?” Тело заныло. Зачесались ключицы… Скулы набухли, как от кулачного боя… Исчезло спокойствие в ногах и руках… Пузо надулось голодными резями. Голеностопы онемели, незримо прихваченные до самой кости, наверное не иначе как стальными кандалами… Приковалась и мигом одолела невыносимая боязнь заболеть… Пришлось нахлобучить шапченку, водрузив ее на прежнее место.

“Коли наглуплю… Выжимаю ручку, приоткрываю дверку и с возка долой… Подберут. Отряхнут. И обратно запхнут… К гадалке не ходи… Не стану кочевряжиться, как последний паршивец…”

19.09.2026.