Криминальная психиатрия. Часть 6

                ТОТ, КТО ОБЕЩАЛ СПАСТИ.



                Глава 1. Женщина, которая вернулась.




   Таисия узнала кресло раньше, чем прочитала сообщение об убийстве. Она сидела за машинкой, придерживая край чужого свадебного платья, и ждала, пока перестанет дрожать правая рука. Такое случалось, когда долго работала без перерыва: большой палец начинал подёргиваться, игла уходила в сторону, и приходилось распарывать уже проложенный шов. Телефон лежал возле коробки с катушками. Подруга прислала ссылку с коротким вопросом: «Это не возле твоего старого дома?»

На фотографии был двор за двухэтажным кирпичным зданием, грузовой автомобиль и вещи, вынесенные под навес. Снимали из-за ограждения. Люди на переднем плане закрывали почти всё, однако между плечом мужчины в форменной куртке и открытой дверцей машины виднелась часть кресла: высокая спинка в коричневом кожзаменителе, металлический подлокотник и светлый прямоугольник на боковине.

Таисия увеличила изображение.

Прямоугольник оказался полоской ткани, которой кто-то прикрыл разошедшийся шов. На общем снимке её можно было принять за блик. Таисия знала, что это ткань. Знала, какого цвета нитки на обратной стороне, хотя сейчас их не было видно.

Машинка продолжала негромко гудеть. Она не сразу поняла, что держит ногу на педали, а игла работает на одном месте, собирая белый шёлк в тугой комок. Отпустила педаль, попробовала поднять лапку и уколола палец. Кровь выступила возле ногтя, упала на платье.

Таисия смотрела на красную точку и не могла вспомнить, чем её выводят.

Из кухни позвали:

— Тась, тебе чай налить?

Она не ответила.

Сестра вошла в комнату с чашкой, увидела испорченную ткань и поставила чай на подоконник.

— Что у тебя?

Таисия протянула телефон. Сестра прочитала заголовок, пробежала глазами несколько строк, посмотрела на фотографию.

— Ты же не в этом районе была.

— Я не знаю, где я была.

— Ты говорила, за городом.

— Я говорила, что не слышала машин.

Сестра замолчала. Между ними уже случались такие разговоры: одна помнила то, что было сказано, другая — сколько сомнений пришлось отбросить, чтобы вообще суметь что-нибудь произнести. Потом обе жалели, что начали.

Таисия снова взяла телефон, увеличила кресло до расплывшихся квадратов.

— Тут моя заплатка.

Сестра наклонилась ближе.

— Тась, на таком снимке…

— Я её пришивала.

Она сказала это негромко, но сестра выпрямилась.

В комнате пахло нагретой машинкой, утюгом и чем-то сладким: утром они пекли яблоки, потому что племянник отказался есть их сырыми. За стеной работал телевизор. Таисия слышала каждый звук отдельно и никак не могла соединить их в привычную квартиру, где десять месяцев пыталась снова научиться спать.

— Не закрывай дверь, — попросила она.

Сестра, уже собравшаяся выйти за водой, остановилась.

— Я и не собиралась.

Таисия прижала уколотый палец к ладони. На экране под фотографией стояло название посёлка в Пермском крае. Дальше сообщалось, что в здании бывшей ремонтной мастерской обнаружено тело женщины, а задержанный мужчина проверяется на причастность к другим преступлениям. Журналист несколько раз упоминал дело Лосева.

Таисия прочитала текст до конца. Потом ещё раз, медленнее, задерживаясь на каждом слове, которое могло означать, что найденная женщина была жива, когда её вынесли.

Таких слов не оказалось.

Ратников получил её обращение на следующий день.

Оно пришло вместе с пересланной ссылкой, номером прежнего заявления и тремя фотографиями шрамов на предплечьях. В сопроводительном сообщении женщина написала, что живёт теперь в другом регионе, уже давала объяснения после своего исчезновения и просит не звонить её бывшему мужу.

В конце стояла отдельная строка:

«Я не хочу ещё раз доказывать, что меня не надо возвращать к человеку, который назвался моим спасителем».

Герман перечитал её, открыл вложения и попросил соединить его с сотрудником, принявшим обращение. Тот сообщил, что женщина говорила спокойно, настаивала на регистрации и несколько раз спрашивала, кому передадут материалы. Фамилию Ратникова назвала сама: видела его в репортаже после суда над Лосевым.

— Почему именно ему? — спросили её.

— Он слушал того, который выжил.

Герман позвонил по указанному номеру. Ответили не сразу.

— Таисия Павловна Нестерова?

— Да.

Он представился и спросил, удобно ли сейчас разговаривать.

— Зависит от того, что вы будете спрашивать.

На заднем плане слышался ровный стук швейной машинки, затем прекратился. Таисия сказала кому-то, что выйдет в коридор.

— Вы написали, что узнали кресло на фотографии.

— Я написала, что узнала свою работу.

Герман подвинул к себе чистый лист.

— Расскажите, пожалуйста.

— Там разошёлся шов. С правой стороны, если сидеть. Из него торчало что-то жёсткое, царапало руку. Он принёс иглу, нитки и кусок старой рубашки. Велел зашить.

— Кто принёс?

Она не ответила.

— Мы можем пока говорить только о кресле, — сказал Герман.

— Тогда не спрашивайте о другом.

Он услышал собственную поспешность и отложил ручку.

— Хорошо.

Таисия описала повреждение, величину заплаты, место, где ткань пришлось подвернуть вдвое. Под кожзаменителем находилась треснувшая пластина; убрать её она не могла, только закрыла, чтобы больше не резало. Нитка была зелёная, слишком тонкая для такой работы, поэтому она складывала её в несколько раз. Светлый кусок ткани брала не сама.

— По фотографии вы можете быть уверены, что это именно то кресло?

— Нет.

Ответ последовал сразу.

— Поэтому и звоню. На снимке не видно. Поднимите заплатку — там будет кровь. Моя. Я поранилась об эту штуку ещё до того, как зашила.

Герман записал её слова, не обещая, что кровь сохранилась и что её удастся исследовать.

— Вы рассказывали о ремонте раньше?

— Да.

— Это есть в ваших объяснениях?

— Я не знаю, что там есть. Меня тогда спрашивали, почему я не убежала, если мне дали иглу.

Встретиться Таисия согласилась в тот же день, но попросила, чтобы в комнате не было большого стола между ней и дверью. Это условие передали без обсуждения. Когда она вошла, Герман показал, где можно сесть, и предложил выбрать самой.

Ей было тридцать семь лет. На фотографии в приложенной копии документа она выглядела мягче, полнее в лице. Сейчас щёки впали, волосы были коротко подстрижены, на запястье виднелась резинка с налипшими нитками. Таисия пришла в обычной джинсовой куртке и принесла сумку, из которой торчала папка с медицинскими бумагами.

Сестра осталась в коридоре по её просьбе.

Агнию Герман представил отдельно, объяснив, что она врач и может помочь провести разговор так, чтобы не перегрузить Таисию. Женщина несколько секунд смотрела на неё, потом спросила:

— Вы будете решать, можно ли мне верить?

— Нет, — ответила Агния. — Если вы согласны, я останусь. Если вам удобнее без меня, выйду.

— Останьтесь. Только не объясняйте ему за меня.

Агния кивнула.

Таисия поставила сумку возле ног и достала папку. На первом листе стояла дата обращения за медицинской помощью, на другом — номер зарегистрированного заявления. Документы она разложила в определённом порядке и рассердилась, когда один соскользнул со стула.

— Здесь всё время нет места.

Герман придвинул небольшой столик. Она молча переложила на него бумаги.

Десять месяцев назад Таисия жила в Пермском крае и брала заказы на ремонт одежды и перетяжку небольших предметов мебели. Работала дома, иногда выезжала на замеры. Заказчик нашёл её через объявление. Первую встречу она помнила хорошо: магазин строительных материалов, дневной свет, мужчина с хозяйственной сумкой, несколько фотографий мебели на телефоне. Он не торопил, спросил цену, согласился оплатить дорогу.

Во второй раз она села в его автомобиль.

— Номер я записала, — сказала Таисия. — Все думают, что нет. А я записала и сестре отправила.

— Машину установили?

— Да. Только потом оказалось, что не его. Он её брал на несколько дней. Мне так сказали.

Дальнейшее она рассказывала с длинными остановками. Помнила дорогу, запах сигарет, попытку открыть окно. Не могла уверенно назвать момент, после которого перестала понимать, где находится. Очнулась в помещении с низким потолком, трубой возле стены и тем самым креслом.

Герман не просил её восстановить провал. Уточнил, что она видела после пробуждения.

— Свою обувь. Она стояла далеко, возле двери.

— Вы могли встать?

Таисия посмотрела на него.

— В первый раз — нет.

Она потянулась к манжете, но Агния сказала, что показывать повреждения сейчас не требуется. Таисия всё равно закатала рукав, словно уже начала действие и не могла остановиться. На коже остались неровные светлые полосы.

— Это вы уже присылали, — негромко напомнил Герман.

— Я знаю.

Она опустила рукав.

О насилии в тот день подробно не говорили. Таисия сама обозначила границу, и Герман записал, какие материалы нужно получить прежде, чем возвращаться к этому. Но о кресле она рассказала почти без перерывов. На нижней перекладине болталась гайка. Когда мужчина проходил рядом и задевал ножку, металл коротко дребезжал. Заплата закрывала повреждение возле локтя. В спинке, ниже плеча, прощупывалась круглая твёрдая деталь.

— Я потом в мебельном магазине ходила и трогала кресла, — сказала она. — Хотела понять, что за модель. Продавец решил, я выбираю. Стал объяснять, на каком удобнее спине.

Она потёр ладони о джинсы.

— Я ему чуть не врезала. Он же ничего не сделал, а я еле удержалась.

Агния спросила, нужен ли перерыв.

— Не сейчас. Сейчас я могу.

Герман вернулся к заплате.

— Почему он попросил вас зашить?

— Я испачкала рукав. Сказала, что там торчит железка. Он разозлился, что я раньше не сказала.

— Что именно произнёс?

Таисия долго смотрела на край столика.

— «Я же не хочу, чтобы ты тут вся порезалась».

Агния не двинулась. Герман записал фразу.

— Вы говорили ему, что хотите уйти?

Таисия усмехнулась, и усмешка оказалась страшнее слёз.

— Он сказал, сначала надо прийти в себя. Что в таком виде меня нельзя отпускать к людям.

На третьем часу, с учётом двух перерывов, они дошли до возвращения.

Таисия не помнила весь путь до больницы. Сохранились свет над входом, чья-то рука под локтем, мокрый коврик, на котором скользили подошвы. Мужчина разговаривал с сотрудницей приёмного отделения. Объяснял, что нашёл женщину у дороги.

— Он стоял рядом со мной, — сказала она. — Нормально разговаривал. Даже куртку с меня снял, чтобы врачу удобнее было.

— Вы сказали, что это он вас удерживал?

— Сначала нет.

Герман подождал.

— Он наклонился и спросил, помню ли я адрес сестры.

В комнате стало тихо.

— До этого вы ему адрес называли?

— Нет. Но он смотрел мой телефон. Я видела. А потом там, в больнице, он сказал название улицы.

Таисия сжала резинку на запястье и натянула её на пальцы.

— Я кивнула. Он погладил меня по голове. При всех.

Она поднялась так резко, что стул задел стену.

— Мне нужно выйти.

Агния встала следом, но не пошла за ней без приглашения. Таисия остановилась в дверях.

— Вы можете со мной. Только он пусть не идёт.

Герман остался в комнате.

На столике лежала медицинская выписка. Он не стал читать её дальше, пока Таисия не вернулась и не разрешила забрать копии. Вместо этого позвонил Светличной, передал описанные особенности кресла и попросил немедленно связаться с коллегами в Пермском крае. Заплату нельзя было распарывать между делом, как обычный ремонтный шов. Требовалось зафиксировать её состояние и отдельно решить, как исследовать, не потеряв возможные следы.

Потом он снова открыл исходную фотографию.

Светлая полоска за плечом сотрудника занимала несколько десятков пикселей.

Таисия вернулась через двадцать минут. Умылась, но глаза оставались сухими. Агния принесла ей воду и села на прежнее место.

— Я сказала потом, — произнесла женщина. — Уже когда он ушёл. Не в ту минуту. Позже.

Герман спросил, кому именно.

Она назвала медсестру, если правильно помнила имя, затем описала врача. После этого приезжали сотрудники, брали объяснения. Мужчину, доставившего её, установили: он оставил данные и телефон.

— И что было дальше?

— Он сказал, я всё перепутала. Что увидела его первым, когда очнулась, вот и решила.

Таисия наклонилась вперёд.

— Понимаете, я и сама потом начала думать: вдруг? Там ведь всё время было темно. Не совсем темно, лампа горела, но лицо я видела не всегда. А в больнице он другой. Чистый, спокойный. И я после всего не могла даже объяснить, сколько дней прошло.

— Вы поддерживаете своё прежнее заявление?

Она посмотрела на него с такой усталостью, что Герману захотелось взять вопрос обратно.

— Я его не забирала.

Он кивнул и записал это.

До отъезда из региона Таисия несколько раз приходила давать дополнительные объяснения. Её телефон нашли в машине, в которой она ехала на заказ; владелец автомобиля подтвердил, что передавал её знакомому. Однако помещение не установили. Мужчина называл другой маршрут, объяснял знакомство заказом, отрицал удержание. В тот момент у следствия оставались существенные пробелы, которые не удалось заполнить. Из рассказа Таисии нельзя было понять, какие именно действия проводились и какие решения принимались: это предстояло выяснить по материалам, а не по её впечатлению от разговоров.

Она переехала к сестре. Развелась. Начала работать под другой фамилией в объявлениях, оставив прежнюю в документах.

— Муж думал, я уехала с любовником, — сказала она. — Когда вернулась, сначала поверил. Потом стал спрашивать одно и то же. Почему села, почему не кричала, почему не ткнула иглой. Будто он придумывал способ, как мне всё это отменить.

Она посмотрела на Агнию.

— А я ему отвечала. Каждый раз. Хотела, чтобы он понял.

— Сейчас вы общаетесь?

— Только по вещам. Поэтому я и написала: ему не звонить. Он опять скажет, что предупреждал.

В конце разговора Герман объяснил, что обращение свяжут с прежними материалами и новым делом, что с ней согласуют дальнейшие контакты. Таисия слушала, не выражая облегчения.

Уже в дверях она обернулась:

— Там женщина погибла?

— В сообщении говорится об обнаружении тела. Подробности я пока получаю от коллег.

— Я не про подробности.

Герман встретил её взгляд.

— Да.

Таисия кивнула, будто услышала то, что давно знала, но ещё могла не принимать.

— Она могла раньше меня там быть?

— Пока не знаю.

— Узнайте.

С местным следователем Глебом Черкасовым Ратников разговаривал вечером. Тот находился в здании, где нашли погибшую, и на заднем плане периодически слышались голоса.

— Обращение получил, — сказал Черкасов. — Кресло уже упаковано отдельно. Заплату вижу на снимках осмотра. Цвет ниток по телефону подтверждать не буду, сейчас специалист подойдёт.

Герман передал номер прежнего заявления.

— Поднимаем, — ответил Черкасов. — И сразу скажу: газетам не верьте. Они уже Лосева сюда привязали, а у нас ещё личность женщины не установлена.

— Откуда сравнение?

— Положение тела. Посадили в кресло, перед ним столик, на столике чашка. Кто-то услышал, остальные дописали.

Герман посмотрел на свои записи.

— Тело в том кресле, которое на фотографии?

— Да.

— Рядом были другие?

— В помещении мебель разная. Часть на ремонт привозили, часть он сам собирал. Поэтому и проверяем владельцев.

— Задержанный кто?

Черкасов назвал имя и фамилию: Арсений Валерьевич Туманов, сорок четыре года. Бывший водитель, занимался перевозками и скупкой старой мебели, арендовал часть мастерской. Сведения о прежней работе и передвижениях ещё собирали.

— Что говорит?

— Охотно разговаривает. Только каждый разговор другой. Сначала нашёл мёртвой. Потом она сама пришла. Потом предложил рассказать о других женщинах.

Герман перестал писать.

— До того, как вы спросили?

— Сам начал.

В трубке послышался шорох. Черкасов отошёл в более тихое место.

— Ратников, у меня пока нет оснований считать все его рассказы правдой. Он спрашивал, сколько камер будет на выезде. Не сотрудников — камер. Телевизионных. А когда понял, что журналистов не пустят, сказал, что устал.

— Показывали ему материалы других эпизодов?

— Нет. И не собираюсь, пока не зафиксируем, что знает сам.

Они согласовали передачу документов. Прямой рабочей связи было недостаточно для поездки и участия в деле; к утру оформили необходимые решения о подключении сотрудников Ратникова. Агнию привлекали для консультационной работы, её дальнейшее участие и границы задач предстояло определить на месте.

Дома Герман сообщил о командировке. Вера спросила, надолго ли. Он ответил, что пока неизвестно, и вместе с Агнией занялся тем, что всегда оставалось за пределами служебных бумаг: кому отвезти девочек, кто заберёт их после занятий, какие номера оставить, где лежат документы и лекарства.

Вероника слушала из дверей.

— Вы оба едете?

— Да, — сказала Агния.

— Значит, серьёзно.

Никто не стал спорить с её выводом.

В Пермь они прилетели на следующий день. Светличная почти всю дорогу читала полученные материалы, возвращаясь к одним и тем же страницам. Герман заметил это, но дождался, пока она заговорит сама.

— В первом объяснении Нестеровой заплата есть, — сказала она. — И зелёные нитки. Записано до нынешней находки.

Она повернула экран.

В коротком абзаце, между описанием помещения и вопросами о времени суток, стояло: женщина ремонтировала боковину кресла, используя ткань от рубашки. Ниже упоминались повреждение металлической детали и кровь на обивке.

— Значит, не из фотографии взяла, — произнёс Герман.

— Эти сведения — точно нет.

За окном самолёта тянулись облака. Агния сидела через проход, закрыв глаза, но не спала.

— Она всё время проверяла, верим ли мы ей, — сказала она. — И всё время готовилась, что сейчас перестанем.

— Ты ей веришь?

Агния открыла глаза.

— Я вижу, как тяжело ей возвращаться к рассказу. А обстоятельства вы будете проверять. Я не хочу, чтобы моё впечатление заменило вашу работу.

Герман кивнул. Потом снова прочитал абзац о кресле.

Черкасов встретил их в управлении. Невысокий, широкоплечий, с покрасневшими от недосыпа глазами, он сразу предупредил, что сначала покажет документы, а в мастерскую поедут после. На столе уже лежали снимки и полученные из больницы копии.

Заплата оказалась светлой тканью с едва заметной клеткой. Нити действительно были зелёными. Под её краем обнаружили треснувшую металлическую пластину; дальнейшее исследование ещё шло. Этого хватало, чтобы связь с рассказом Таисии перестала быть только её предположением, но не позволяло автоматически приписать Туманову всё, что произошло с ней и найденной женщиной. Черкасов открыл другой файл.

— Больницу подняли. Он доставлял её.

Герман придвинулся к экрану. В записи были имя Туманова, номер телефона и объяснение, что женщину нашли возле дороги. Время совпадало с медицинскими документами Таисии.

— Его опрашивали тогда?

— Да. И машину проверяли. Сейчас разбираем, что установили, что нет. Я не буду заранее говорить, будто там никто ничего не делал.

— Я и не прошу.

Черкасов посмотрел на него и чуть расслабил плечи.

— Он узнал, что вы приехали. Просит поговорить.

— Откуда узнал?

— Сам спросил, кого подключают. Фамилия ему знакома.

— Что именно хочет рассказать?

Местный следователь закрыл файл с больничной записью.

— Говорит, вы поймёте, потому что работали с Лосевым.

Герман ощутил неприятное, уже знакомое раздражение. Лосев умер, дело было закончено, но его имя продолжало открывать двери в чужих разговорах.

— А о Таисии?

— Тут интереснее.

Черкасов положил перед ним копию последних показаний. Туманов подтвердил знакомство, поездку, передачу машины, доставление в больницу. Отрицал удержание и насилие. Утверждал, что женщина находилась в тяжёлом состоянии и ошибочно связала пережитое с ним.

В конце следователь спросил, может ли задержанный объяснить подробное описание кресла. Ответ занимал две строки. «Она действительно зашивала обивку. Я хотел, чтобы она немного отвлеклась от того, что с ней произошло». Герман прочитал их ещё раз.

— Он признаёт, что она была здесь, в мастерской?

— Теперь признаёт.

— А раньше говорил, что подобрал у дороги.

— Говорил.

За стеной зазвонил телефон. Черкасов снял трубку, выслушал, ответил, что подойдёт через несколько минут. Когда положил, лицо у него стало жёстче.

— Туманов требует занести ещё одно дополнение.

— Какое?

— Что Нестерова обязана ему жизнью.

Агния придвинула к себе оба объяснения, старое и новое. Не стала читать подряд, сначала нашла время, затем названные места и последовательность действий.

— Он сейчас отказывается от прежнего рассказа? — спросила она.

— Нет. Утверждает, что одно другому не противоречит.

Герман встал. На первом снимке в папке кресло было пустым: его сфотографировали уже после перемещения погибшей. На втором виднелась светлая заплата возле правого подлокотника. Ткань слегка отстала по краю, и под ней темнела узкая щель.

Таисия десять месяцев пыталась объяснить, почему не смогла уйти из этого помещения. Туманов успел придумать, почему её пребывание здесь должно свидетельствовать в его пользу. Герман взял папку, но Черкасов остановил его у двери.

— Ещё одно. Я спросил, почему он не сообщил о мастерской тогда, сразу после больницы.

— Что ответил?

— Не хотел портить женщине жизнь.

Из коридора донёсся мужской смех, затем голос конвойного, потребовавшего пройти дальше. Герман не видел Туманова, но услышал, как тот ответил — спокойно, почти дружелюбно:

— Да я же не сопротивляюсь. Я вам помогаю.




                Глава 2. Благодарность.




   Туманов вошёл в комнату, придерживая под мышкой сложенную куртку, и прежде всего спросил, куда её можно положить. Конвойный указал на свободный стул. Туманов расправил ткань на спинке, разгладил воротник и только после этого сел. На Ратникова посмотрел сразу, без настороженности, с тем вниманием, с каким обычно рассматривают человека, которого прежде видели только на экране.

— Вы постарели, — сказал он.

Герман положил папку перед собой.

— Мы знакомы?

— По телевизору вы моложе.

Защитник, сидевший рядом с Тумановым, поднял глаза от документов. Черкасов проверил запись, назвал присутствующих и выполнил необходимые формальности. Агнии в комнате не было. Она работала с переданными ей материалами; ни её участие в обследовании подозреваемого, ни его психическое состояние не могли решаться по впечатлению от одного разговора.

Туманов выслушал разъяснения и попросил повторить фамилию защитника, хотя тот уже представлялся ему несколько раз.

— Запомнить хочу. Чтобы потом путаницы не было.

Он держался вежливо, но постоянно поправлял порядок происходящего: просил подвинуть стакан, уточнял, будет ли слышно на записи, если говорить негромко, интересовался, включена ли камера. Когда Черкасов предложил рассказать, что именно он хотел сообщить, Туманов повернулся к Герману.

— С ним можно?

— Вопрос задаю я, — ответил Черкасов. — Герман Андреевич участвует в разговоре.

Туманов улыбнулся уголком рта.

— Конечно. Я просто думал, раз специально приехал.

Ратников ничего не сказал. Он разглядывал руки задержанного: широкие ладони, короткие пальцы, полоска содранной кожи на костяшке. Туманов заметил взгляд, перевернул кисть и объяснил, что зацепился в мастерской.

Его об этом не спрашивали.

— Вы заявили, что располагаете сведениями о других погибших женщинах, — продолжил Черкасов. — О ком идёт речь?

— Давайте сначала с той разберёмся.

— С женщиной, обнаруженной в мастерской?

— Да.

— Как её звали?

Туманов отвёл взгляд к окну.

— Она представилась Надей.

— Фамилия?

— Не спрашивал.

— Где познакомились?

— Возле магазина. Ей плохо было.

Ратников раскрыл папку, но листов не достал. Туманов следил за его движением, и, когда ничего не произошло, на лице мелькнуло разочарование.

Он рассказал, что предложил женщине помощь, отвёз в мастерскую, дал воды и оставил отдыхать. По его словам, она была выпившая, жаловалась на мужчину, с которым поссорилась, и не хотела возвращаться домой. Туманов утверждал, что ушёл по делам, а когда вернулся, обнаружил её мёртвой.

Черкасов не перебивал. Попросил назвать магазин, время, маршрут, объяснить, куда задержанный ездил после этого и с кем встречался. Там, где вопросы касались его собственной работы, Туманов отвечал подробно: называл улицы, стоимость перевозки, описывал шкаф, который помогал выносить. Стоило вернуться к женщине, подробности исчезали.

— Во что она была одета, когда вы встретились?

— Вы же видели.

— Расскажите, что видели вы.

— Куртка. Тёмная.

— Какая именно?

— Обычная. Я не разбираюсь.

— Обувь?

Туманов пожал плечами.

— Что я, в ноги ей смотрел?

Герман поднял голову.

— Вы сказали, что помогали ей выйти из машины.

— Помогал.

— Она могла идти сама?

— Плохо.

— Что мешало?

— Пьяная была. Я же сказал.

— Вы поддерживали её с какой стороны?

Туманов показал рукой.

— С этой.

Герман попросил ответить словами. Туманов выпрямился и несколько секунд смотрел на него уже без прежнего дружелюбия.

— Справа. Но я не понимаю, какое это имеет значение.

— Пока устанавливаем последовательность.

— Последовательность простая. Я помог человеку.

Через сорок минут в его рассказе появилось первое перемещение тела.

Сначала Туманов говорил, что женщина умерла в кресле. Затем выяснилось, что он обнаружил её на полу. На вопрос, почему пересадил, ответил, что не мог оставить человека лежать.

— Вы проверяли, жива ли она? — спросил Черкасов.

— Конечно.

— Что сделали?

Туманов описал свои действия. Черкасов записал, уточнил непонятное и продолжил:

— Почему не вызвали скорую?

— Было поздно.

— Вы могли установить это самостоятельно?

— Я не маленький.

— Почему не сообщили в полицию?

Туманов потёр лицо ладонями.

— Испугался. Сейчас любой помощи себе дороже. Вы же сразу решили, что я убийца.

Герман смотрел на него и чувствовал знакомую усталость от слов, которые уже слышал в другой комнате, от другого человека. Именно это сходство было опасным: оно соблазняло перестать слушать, заранее подставить известное объяснение. Он сделал на полях короткую пометку и вернулся к конкретному вопросу.

— Кто поставил перед креслом столик?

— Я.

— Чашку?

— Я.

— Когда?

— Когда она ещё живая была.

— Вы говорили, что нашли её на полу и пересадили после возвращения.

Туманов кивнул.

— Она до этого сидела. Потом упала.

— Вы видели, как упала?

— Нет. Значит, упала. А как ещё?

Черкасов попросил не смешивать увиденное с предположениями. Туманов согласился слишком быстро, словно уступал в мелочи, чтобы ему позволили перейти к главному.

— Вы ведь понимаете, почему я боялся звонить. После всего, что про Лосева показали. Мужчина один, женщина умерла, кресло. Сразу бы придумали.

Ратников посмотрел на него.

— Когда вы впервые подумали о Лосеве?

— Уже потом.

— После смерти женщины?

— Да.

— До того, как поставили столик, или после?

Туманов перестал тереть ладонь.

Защитник наклонился к нему. Они коротко переговорили, после чего задержанный сообщил, что устал и нуждается в перерыве.

Черкасов объявил перерыв. Герман закрыл папку, так и не показав ни одной фотографии.

В соседнем кабинете Светличная разложила на столе схему мастерской. Кресло стояло в жилом закутке, отделённом от основного помещения перегородкой. Там находились раскладной диван, плитка, чайник и шкаф с одеждой. Входная дверь была видна из кресла, однако из коридора человека в нём закрывал высокий стеллаж. Именно возле этого стеллажа на полу обнаружили следы, которые теперь исследовали отдельно.

— Он описал, что перенёс её отсюда, — сказал Герман, показывая на другую часть комнаты.

Светличная кивнула.

— Проверим. Сейчас у нас ещё нет полного ответа, что относится к этому событию, а что осталось раньше. Здесь мебель разбирали годами.

На экране были снимки чашки. Она стояла на блюдце, ручкой от кресла. Рядом лежала чайная ложка и вскрытый пакетик сахара. Отдельно сфотографировали чайник, кружки на полке, содержимое мусорного ведра. Герман задержался на снимке столика.

— Чашка чистая?

— На вид недостаточно судить. Её исследуют.

— Я знаю. Он слишком быстро заговорил о Лосеве.

— Теперь этим именем каждый второй объясняет, что видит.

Светличная повернула ноутбук.

— Нашли переписку о продаже кресла. Туманов выставлял объявление за несколько месяцев до нападения на Нестерову. Тогда разрыва на боковине ещё не было. Покупатель не приехал, объявление осталось в архиве сервиса.

На старой фотографии кресло выглядело почти прилично. Туманов снял его у светлой стены, положил на сиденье подушку, убрал из кадра мусор. Светличная увеличила нижнюю часть.

— Видишь перекладину?

Герман наклонился.

Гайка находилась там, где описывала Таисия. Установить по изображению, болталась ли она тогда, было нельзя. Однако расположение деталей, характер повреждения под заплатой и старое объяснение женщины уже складывались в последовательность, которую предстояло проверить до конца.

Агния сидела у окна с медицинскими документами Нестеровой. Перед ней лежал лист, разделённый на несколько колонок.

— Что ты выписываешь? — спросил Герман.

— Когда её осматривали, что она сообщала сама, что зафиксировали сотрудники. И где одно превратилось в другое при пересказе.

Она показала две записи.

В первой говорилось, что женщина плохо ориентируется в последовательности последних событий. В позднейшем объяснении это уже пересказывалось как неспособность надёжно сообщить обстоятельства случившегося.

— Это разные вещи, — сказала Агния. — Человек может не знать, сколько прошло времени, и помнить конкретное действие. Но и подробность сама по себе ещё не доказывает, что всё остальное восстановлено верно.

— Ты думаешь, её не слушали?

— Её слушали. Я пока вижу, как отвечали на другие вопросы, чем те, которые задавали.

Она перелистнула документы.

— Здесь написано, что она «не предъявляла претензий к сопровождавшему». Время записи — до того, как он ушёл. А ниже, уже в другой смене, она сообщает, что боится этого человека. Обе записи есть. Если взять только первую, получится совсем другая история.

Герман прочёл абзац.

— С врачом, который принимал её, связались?

— Черкасов вызвал. Он на смене, приедет вечером.

Агния положила ручку.

— И ещё: перестань смотреть на Туманова так, будто уже знаешь, какой ответ услышишь.

Герман поднял глаза.

— Ты там не была.

— Ты сейчас вошёл и сказал, что он слишком быстро заговорил о Лосеве. Может быть, это важно. Но сначала ты должен выяснить, зачем он это сделал.

Он хотел возразить, потом посмотрел на закрытую папку у себя в руках.

— Хорошо.

Агния не стала смягчать сказанное. Вернулась к записям, а Герман пошёл за водой и выпил целый стакан, прежде чем вернуться в комнату.

После перерыва Туманов заговорил о Таисии сам.

— Я хочу, чтобы вы её ещё раз обследовали.

— По какой причине? — спросил Черкасов.

— Потому что здоровая женщина не стала бы так себя вести.

— Что вы имеете в виду?

— Я её спас, а она меня обвиняет.

Герман открыл старое объяснение.

— Здесь вы сообщили, что встретили Нестерову у дороги и сразу отвезли в больницу.

— Да.

— Вчера сказали, что до больницы она находилась у вас в мастерской.

— Я не обязан был тогда про всё рассказывать.

— Почему не рассказали?

— Она просила.

— О чём именно?

Туманов задумался.

— Не говорить, где была.

— Кому?

— Мужу. Всем.

— Вы утверждаете, что она добровольно приехала в мастерскую?

— Я не говорил «добровольно». Ей плохо было. Я привёз.

— Откуда?

— С дороги.

— Значит, сначала нашли возле дороги, привезли в мастерскую, а потом отвезли в больницу?

— Да.

Герман записал новую последовательность и попросил назвать промежутки времени. Туманов сначала говорил о нескольких часах, затем о ночи. Когда Черкасов напомнил, что ремонт обивки требовал определённого времени, задержанный добавил ещё день.

— Она отдыхала. Я не мог всё время возле неё сидеть.

— Почему не отвезли к врачам сразу?

— Не хотела.

— А вы чего хотели?

Туманов посмотрел на Ратникова с недоумением.

— Чтобы ей стало лучше.

— Для чего попросили ремонтировать кресло?

— Она сама предложила. Ей надо было отвлечься.

Черкасов зачитал его прежние слова: «Я хотел, чтобы она немного отвлеклась».

— Так она предложила или вы?

— Какая разница, кто первый сказал? Мы нормально разговаривали.

Туманов повернулся к защитнику.

— Они из каждого слова делают.

Тот спокойно попросил отвечать точно и не пытаться угадывать, что нужно следователю. Туманов выслушал, но продолжил смотреть на Германа.

— Она вам рассказала, что благодарила меня?

Герман не ответил на вопрос вопросом. Попросил рассказать об этом.

Таисия, по словам задержанного, благодарила его перед отъездом. Говорила, что он хороший человек, что многим ему обязана. Он утверждал, что даже записал её слова, потому что уже тогда боялся обвинений.

Черкасов поднял голову.

— Где запись?

— На телефоне. Вы забрали.

— Когда она сделана?

— В тот день.

— Где?

— В мастерской.

— Вы сами предложили записать?

— Для моей безопасности. Сейчас без этого нельзя.

Герман почувствовал, как в груди поднимается злость. Таисия сидела в кресле с повреждёнными руками, а этот человек заранее готовил доказательство благодарности. Но пока он знал это из её рассказа. Запись ещё предстояло найти, проверить и сопоставить с остальными сведениями.

— Что происходило до начала записи? — спросил он.

— Ничего.

— Вы обсуждали, что именно она скажет?

— Она говорила своими словами.

— Вы просили что-нибудь повторить?

Туманов отвёл глаза.

— Не помню.

Видеофайл нашли на изъятом телефоне. С ним работали специалисты; следователям подготовили копию для просмотра, сохранив сведения о месте обнаружения и исходном файле. В тот вечер никто не объявлял запись подлинной только потому, что она открылась и воспроизводилась без видимых помех. Однако содержание требовало немедленного внимания.

Таисия сидела на краю дивана. Волосы были убраны назад, на ней находилась чужая просторная кофта. Руки она держала между коленями. В кадре не было ни окна, ни двери, только стена с пятном возле выключателя.

— Говори, — произнёс мужской голос.

Она посмотрела чуть в сторону от камеры.

— Я благодарна Арсению Валерьевичу за помощь.

Пауза.

— Дальше.

Таисия сглотнула.

— Он помог мне, когда я находилась в тяжёлом состоянии.

— И?

Она опустила глаза.

— Претензий к нему у меня нет.

На записи что-то скрипнуло. Таисия вздрогнула, затем быстро подняла голову.

— Всё? — спросила она.

Файл закончился.

Черкасов выключил звук, хотя экран уже потемнел. В комнате никто не заговорил сразу.

— По её лицу нельзя устанавливать принуждение, — первой сказала Агния. — Но это не самостоятельный рассказ. Ей дают указания, и она ждёт следующего. Нужно выяснять обстоятельства записи, а не предлагать ей объяснить, почему выглядит недостаточно испуганной.

Герман попросил ещё раз включить последние секунды.

Не из-за выражения лица.

После вопроса Таисии в записи слышалось начало мужской фразы, слишком тихое, чтобы уверенно разобрать. Он не стал произносить вслух то, что ему показалось. Попросил передать звук на исследование вместе с конкретным вопросом и не подписывать предполагаемые слова в задании.

— Нестерову сейчас будем спрашивать? — уточнил Черкасов.

Герман посмотрел на Агнию.

— Сначала выясним, готова ли она говорить. И пусть сама расскажет о съёмке до того, как увидит файл.

Таисия ответила вечером. Сестра была дома, племянник смотрел мультфильм в другой комнате. Услышав о записи, она попросила выключить его звук, затем вернулась к телефону.

— Он вам показал?

— Сообщил, где она находится, — ответил Герман. — Расскажите, как её делали.

На этот раз Таисия не стала спрашивать, верит ли он ей. Рассказала, что Туманов принёс кофту, велел умыться и сесть на диван. Первую попытку остановил, потому что она плакала. Во второй раз ему не понравилось, что она произносит слова слишком тихо.

— Сколько попыток было?

— Не знаю. Несколько.

— Откуда вы знали, что говорить?

— Он сказал.

— Вы помните формулировки?

Она повторила две фразы почти так же, как на записи, в третьей переставила слова. Герман зафиксировал именно её вариант.

— Что произошло после того, как вы спросили: «Всё»?

Таисия долго молчала.

— Я спрашивала не про запись.

Герман не перебивал.

— Я думала, теперь отпустит. Он же обещал, если скажу нормально.

Агния сидела рядом и смотрела на лежавший между ними телефон.

— Что он ответил? — спросил Герман.

— Что сейчас посмотрим, как получилось.

Таисия выдохнула.

— Я сидела и ждала, пока он меня смотрит. Представляете? Я перед ним, живая, а он смотрит в телефон. И я пытаюсь по лицу понять, понравилась ему или нет.

В соседней комнате кто-то позвал сестру. Таисия прикрыла микрофон ладонью, сказала, что ещё занята, затем вернулась к разговору.

— Вы это в дело положите?

— Да, с необходимыми проверками.

— И он будет говорить, что я сама?

— Он уже так говорит. Мы проверяем его слова.

— Ясно.

Она помолчала.

— Только запись мне сегодня не присылайте. Я хочу хоть эту ночь без неё.

На следующий день установили имя погибшей.

Женщину звали Ульяна Зотова. Тридцать два года, работала администратором в небольшой стоматологии, снимала квартиру вместе с подругой. По сообщению о её исчезновении уже проводилась проверка. Последний известный маршрут не совпадал с рассказом Туманова о магазине.

Черкасов не стал сразу сообщать задержанному имя. Сначала попросил описать знакомство ещё раз, с самого начала. Туманов повторил почти всё прежнее и добавил, что женщина называла себя Надеждой, потому что не хотела говорить правду о семье.

— Откуда вам известно, что это было чужое имя?

— Чувствовал.

— На чём основывалось это чувство?

— Вы же понимаете, как люди врут.

Черкасов записал ответ.

В больницу, где работала Ульяна, поехали сотрудники. Подруга передала переписку, сведения о привычках и людях, с которыми она общалась. Среди последних сообщений было напоминание забрать из ремонта кресло для матери. Перевозчика Ульяна нашла через объявление.

Так у следствия появился путь к мастерской, который не требовал ни опьянения, ни ссоры с неизвестным мужчиной, ни спасения у дороги.

Позже Светличная показала Герману фотографию кресла, присланную Ульяной мастеру до ремонта. Небольшое, с деревянными подлокотниками и продавленным сиденьем. Совсем другое.

Оно стояло в общем помещении мастерской, прислонённое спинкой к шкафу.

Ульяна приехала за вещью, которую собиралась вернуть матери.

К вечеру Туманов снова попросил поговорить.

Он уже знал, что личность женщины установлена. Каким именно способом — ему не сообщали. Несколько раз спрашивал, приезжал ли кто-нибудь из её семьи, затем неожиданно заявил, что Надеждой звали другую.

— Какую другую? — спросил Черкасов.

— О которой я вам с самого начала хотел рассказать.

— Рассказывайте.

Туманов посмотрел на камеру.

— Только потом не говорите, что я не сотрудничал.

Он назвал улицу в Перми, описал женщину в длинном светлом пальто, остановку, возле которой якобы познакомился с ней. Утверждал, что отвёз её за город и убил. Рассказ звучал увереннее, чем всё сказанное об Ульяне. Появились погода, время, цвет сумки, маленькая собака, которую женщина держала на руках.

Черкасов не задал ни одного вопроса, содержащего новую подробность. Просил только объяснять уже названное: где остановил машину, откуда подъехал, куда поехал дальше.

Туманов говорил охотно, временами закрывая глаза, будто вспоминал.

Герман заметил, что защитник перестал писать и теперь смотрит на своего подзащитного.

— Где находится тело? — спросил Черкасов, когда тот закончил.

Туманов назвал приблизительное место.

— Сможете показать?

— Смогу.

— Когда это произошло?

Он назвал месяц и год.

Светличная, получившая после разговора описание женщины, вернулась через полчаса с распечаткой. Не положила её перед всеми, а сначала попросила Черкасова выйти в коридор.

Герман пошёл с ним.

На листе была фотография женщины в светлом пальто, с маленькой собакой на руках. Снимок использовали в старой публикации о поисках пропавшей жительницы Перми.

— Откуда распечатка? — спросил Черкасов.

— Из материалов осмотра его мастерской. Лежала в папке с газетными вырезками. Фотографию публиковали за несколько лет до нынешнего дела.

Герман посмотрел на дату.

Она совпадала с периодом, который назвал Туманов.

— Нашли женщину?

— Да, — ответила Светличная. — Тогда же. Она уехала к родственнице после конфликта дома. Сейчас жива. С ней связались коллеги.

Черкасов долго рассматривал лист.

— Проверим, о ней ли он говорит. Совпадение описания ещё не всё.

— Конечно. Но собака, пальто и сумка — всё на этой фотографии.

В коридоре было душно. Герман расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и посмотрел через стекло двери. Туманов сидел за столом, беседовал с защитником, иногда кивал. Он только что рассказал об убийстве женщины, которая, по полученным сведениям, продолжала жить.

Это не делало его невиновным в смерти Ульяны. Не отменяло кресла, заплаты и записи Таисии. Но теперь им предстояло удерживать рядом две возможности, не позволяя одной заслонить другую: Туманов мог скрывать совершённое преступление и одновременно требовать признать за ним чужое или вовсе не существовавшее.

— Пока ему не говорим, — сказал Черкасов. — Пусть назовёт место и обстоятельства до конца. Всё проверим.

Герман кивнул.

Они вернулись в комнату. Туманов сразу поднял голову.

— Нашли? — спросил он.

— Что именно? — уточнил Черкасов.

— Дело той женщины.

Ратников сел напротив него.

— Арсений Валерьевич, расскажите, что случилось с собакой.

Туманов посмотрел на него, затем на закрытую папку. Раньше собака находилась у женщины на руках и помогала сделать рассказ убедительным. Теперь она требовала продолжения, которого не было на фотографии.

Он потянулся к стакану, обнаружил, что тот пуст, и поставил обратно.

— Она убежала.

— В какой момент?

— Когда я открыл дверь.

— Какую дверь?

Туманов наморщил лоб.

— Машины.

— С какой стороны?

Защитник тихо произнёс его имя, но Туманов поднял ладонь, останавливая.

— Сейчас. Дайте вспомнить.

Герман ждал. За стеклом двери прошла Агния, остановилась у соседнего кабинета и скрылась из виду. В здании продолжалась работа: устанавливали маршрут Ульяны, проверяли старое заявление Таисии, исследовали кресло, связывались с женщиной из газетной публикации. Туманов сидел перед двумя следователями и впервые за весь день не знал, чем заполнить тишину.




                Глава 3. Под обивкой.




   Туманов всё-таки придумал, что произошло с собакой. Сказал, что она выскочила из машины, когда он вытаскивал женщину, и убежала в лес. На вопрос о поводке ответил, что поводка не было. Через несколько минут вспомнил, что был, только короткий, и остался намотанным на его руку. Черкасов записал оба ответа, не пытаясь помочь ему выбрать один.

Герман сидел напротив и смотрел, как меняется лицо задержанного. Тот уже понял, что в разговоре появилась опасность, но ещё не знал, откуда она исходит. Он осторожнее подбирал слова, делал паузы там, где прежде отвечал сразу, иногда повторял вопрос, чтобы выиграть несколько секунд. Чем подробнее становилась вымышленная поездка, тем заметнее он уставал.

Разговор закончили, когда получили достаточно сведений для проверки. Женщина из старой публикации действительно оказалась жива. Её личность подтвердили, выяснили обстоятельства исчезновения, сопоставили их с рассказом Туманова. Она не знала его, никогда не садилась в его автомобиль и в названное им время находилась в другом месте. Проверка не свелась к одному телефонному ответу; сведения закрепили отдельно, не сообщая ей деталей его рассказа сверх необходимого.

Утром Черкасов положил перед Германом результаты.

— С этим эпизодом он врёт.

Ратников перечитал даты.

— Теперь надо понять, зачем выбрал именно её.

— Фотография подходящая. Женщина одна, пропала, никто не знает где.

— Но её нашли.

— Вырезка об этом у него тоже была.

Герман поднял голову.

Черкасов достал второй лист. Короткая заметка сообщала, что розыск прекращён, женщина жива. В папке Туманова она лежала вместе с первым материалом.

— Значит, знал, — сказал Герман.

— Вероятно. Но хочу услышать, как объяснит.

В кабинете пахло разогретым кофе. За окном рабочий очищал водосточный жёлоб, скребок глухо стучал по металлу. Герман подумал о Галине Михайловне, которой приходилось месяцами ждать хоть какого-нибудь известия, и о человеке, который хранил чужие объявления о пропаже, выбирая себе удобную биографию.

— Не будем сегодня начинать с этого, — сказал он. — Сначала Ульяна.

Мать Ульяны привезла сестра. Женщина шла по коридору быстро, придерживая расстёгнутую сумку, и сразу спросила, почему нельзя увидеть дочь сейчас. Ей уже сообщили о гибели, необходимые действия по установлению личности проводились, но объяснения о сроках и порядке она воспринимала как очередную задержку, которую можно устранить, если настоять.

Её звали Полиной Антоновной. Она была невысокой, с короткими седыми волосами и красной полосой на переносице от очков. Сестра помогла ей сесть, но Полина Антоновна тут же поднялась, чтобы достать из сумки папку.

— Вот, — сказала она. — Всё принесла.

Внутри лежали документы на квартиру, старые медицинские выписки, свидетельство о рождении дочери и гарантийный талон на холодильник. Она собирала бумаги ночью и уже не различала, какие могут понадобиться.

Черкасов отобрал необходимое, остальные аккуратно вернул.

— Нам нужно поговорить об Ульяне.

— Говорите.

— Кресло она ремонтировала для вас?

Полина Антоновна посмотрела на него так, словно он спросил о чём-то постыдном.

— Для меня. Я ей сказала выбросить. Старое уже, пружины выпирали. Она решила, дешевле починить.

— Вы сами общались с мастером?

— Нет. Уля всё нашла.

Она потянулась к телефону, промахнулась мимо кармана сумки и рассердилась на сестру, которая попыталась помочь.

— Подожди. Я сама.

В переписке были фотографии кресла, стоимость ремонта, договорённость о перевозке. Ульяна отправила матери снимок ткани, спрашивала, какой цвет выбрать. Та ответила, что ей всё равно, лишь бы не светлый, будет пачкаться. Потом они поспорили о деньгах. Ульяна написала: «Я уже внесла, не начинай».

Полина Антоновна задержалась на этой строке.

— Я ей потом не ответила. Обиделась, что со мной как с ребёнком.

Черкасов попросил разрешения приобщить необходимые сведения. Она согласилась, но телефон из рук выпустила не сразу.

— Она туда за креслом поехала. Вы это понимаете? Не знакомиться. Не выпивать.

— Мы проверили переписку о заказе, — ответил он.

— А в интернете уже написали, что вела какую-то жизнь.

Её сестра отвернулась. Полина Антоновна смотрела на следователя с таким напряжением, будто именно сейчас решалось, позволят ли ей сохранить дочь той, которую она знала.

— Она зубы людям записывала лечить. Работала с восьми. По субботам полы у меня мыла, я после операции не могла наклоняться. Какая жизнь?

Герман сидел сбоку и не вмешивался. Ему хотелось сказать, что даже если бы Ульяна приехала знакомиться или выпить, это ничего не меняло бы в ответственности убийцы. Но мать сейчас защищалась от чужой грязи, и превращать её боль в спор о правильных словах было бы жестоко.

— Мы не будем брать сведения о вашей дочери из комментариев, — сказал Черкасов.

Полина Антоновна кивнула, хотя видно было, что поверила не до конца.

Потом она спросила:

— Ей было больно?

Герман заметил, как Черкасов остановил ручку.

— Мы ещё получаем результаты исследований. Я не стану говорить вам то, чего не знаю.

Она закрыла глаза и несколько раз мелко кивнула.

— Значит, было.

Никто не смог бы сейчас подобрать ответ, который она не услышала бы как подтверждение. Сестра взяла её за руку. На этот раз Полина Антоновна не отдёрнула пальцы.

В мастерской работали с утра. Ратников вошёл в сопровождении Черкасова и остановился у обозначенной границы осмотра. В глубине помещения стояли шкафы без дверей, диванные каркасы, связки деревянных планок. Здесь действительно ремонтировали мебель: на верстаке лежали инструменты, рядом — обрезки ткани, банки с крепежом, счета за материалы. От этого помещение казалось хуже, чем если бы целиком предназначалось для преступления. Женщина могла приехать сюда, увидеть обычную работу и не найти причины сразу уйти.

Кресло Полины Антоновны стояло возле стены. Новая обивка была натянута только на сиденье. На спинке ткань ещё держалась временно, край подвернули и закрепили, чтобы не мешал. Ульяна заплатила за работу, которую Туманов даже не закончил.

В жилом закутке на полу оставались следы перемещения мебели. Специалист показывал Светличной участок возле нижней кромки шкафа. Сам шкаф уже отодвинули в ходе осмотра, зафиксировав положение до и после.

Герман увидел тёмные пятна на пыльной полосе, прежде закрытой цоколем.

— Здесь не мыли? — спросил он.

— До этого места не добрались, — ответила Светличная. — На открытом участке поверхность очищали. Под шкафом сохранилось больше.

Она не стала заранее называть происхождение каждого пятна. Часть объектов уже направили на исследование, часть только изымали. Но даже без окончательных выводов было видно, что помещение приводили в порядок выборочно: там, куда падал взгляд, пол выглядел чистым, а у стены сохранились потёки, затёкшие в щель между досками.

Возле плинтуса лежал маленький металлический элемент.

— От застёжки? — спросил Герман.

— Возможно. Сначала сравним с одеждой.

Он отступил, позволяя продолжить работу.

В этой комнате стояло кресло, в котором удерживали Таисию, и диван, на котором её заставили благодарить. Теперь здесь погибла другая женщина. Герман смотрел на расстояние от стеллажа до двери. Несколько шагов, которые в пустом помещении не значили ничего. Между человеком и выходом они могли стать всей оставшейся жизнью.

— Что по повреждениям у Ульяны? — спросил он, когда они вышли в коридор.

Черкасов передал ему предварительную информацию от эксперта. Исследование ещё продолжалось, однако уже полученные сведения не позволяли принять рассказ о женщине, которая просто прилегла и умерла. Были повреждения, требовавшие объяснения, следы кровотечения, признаки воздействия на шею. Отдельно изучали повреждения на кистях и предплечьях. Причину смерти и последовательность событий нельзя было подменить впечатлением от фотографии.

— Его руку осмотрели? — спросил Герман.

— Повреждение зафиксировано. Он объясняет работой с мебелью.

— Проверьте даты снимков, где рука видна. Объявления, передачи товара, что найдёте законным путём.

Черкасов кивнул.

Из комнаты вынесли очередной упакованный объект. Герман прижался к стене, пропуская сотрудника, и заметил на дверном косяке царапины на уровне пояса. Старые или новые — ещё предстояло выяснить. Он не прикоснулся к ним, только позвал Светличную.

Таисия согласилась дополнить рассказ после того, как ей сообщили: особенности кресла соответствуют её прежнему описанию. Она слушала молча, потом попросила повторить, что именно совпало.

Герман назвал только уже проверенное.

— Значит, я его не придумала, — сказала она.

— Вы описали эти детали десять месяцев назад. Это есть в материалах.

Она долго не отвечала.

— Мне говорили, я могла где-то увидеть похожее.

Разговор проходил по видеосвязи. Рядом с Таисией находилась сестра, за пределами кадра, а Агния сидела возле Германа. Заранее договорились, что женщина может остановиться в любой момент. Таисия раздражённо сказала, что помнит, но через десять минут сама воспользовалась этим правом и попросила дать ей встать.

До перерыва она рассказала об утре, когда попросила воды.

Туманов принёс кружку, но поставил её на стеллаж, куда она не могла дотянуться. Сначала говорил, что хочет услышать правду. Спрашивал о муже, о знакомствах, о том, кому она ещё давала свой номер. Таисия пыталась понять, какой ответ его успокоит, и меняла слова, потому что каждый предыдущий оказывался неправильным.

— Потом я перестала отвечать, — сказала она. — Вообще. Думала, если ничего не скажу, он уйдёт.

Туманов приблизил кружку к её лицу. Она потянулась, но он отодвинул руку. Часть воды пролилась на кофту. Таисия разозлилась так сильно, что на несколько секунд перестала бояться, и ударила кружку снизу.

Она разбилась о пол.

Туманов посмотрел на осколки, потом на неё. Таисия замолчала и опустила голову.

Агния не просила продолжать. Подождала, затем спросила, хочет ли она остановиться.

— Нет. Только не смотрите на меня так.

Герман отвёл взгляд к листу.

— Он ударил меня в рот. Я не помню, чем. Рукой, наверное. Здесь всё стало мокрое.

Она провела пальцами под нижней губой.

— Я думала, зубы выпали. Собирала языком, а там кожа. Кровь глотала, потому что он велел не плевать на пол.

Сестра что-то сказала за кадром. Таисия резко повернулась к ней.

— Не надо сейчас.

Она поднялась, вышла из поля зрения. Агния попросила не продолжать запись разговора во время перерыва; время и причину остановки отметили. На экране осталось пустое кресло в квартире сестры, совсем обычное, с наброшенным на спинку полотенцем. Герман смотрел на него и ненавидел собственную способность замечать сходство.

Когда Таисия вернулась, лицо у неё было умыто.

— Я ещё не сказала главное.

— Что вы хотите добавить? — спросил Герман.

— Он после этого меня лечил.

Туманов принёс салфетки, держал у её подбородка ёмкость, разрешил прополоскать рот. Убирал кровь, сердился, когда она отворачивалась. Повторял, что сам не хотел до этого доводить. Потом сел рядом и объяснял, что ей нужно научиться разговаривать спокойно.

— Я ему спасибо сказала, — произнесла Таисия. — Сама. Он не велел.

Герман поднял глаза.

— За воду?

Она кивнула.

— За то, что перестал.

Агния чуть подалась вперёд.

— Вы сейчас стыдитесь этого?

Таисия посмотрела на неё с раздражением.

— А вы бы нет?

Агния не стала отвечать за себя.

— В тот момент вы старались сделать так, чтобы он больше не причинял вам боль.

— Я знаю, зачем. Всё равно слышу, как говорю.

Она прижала ладони к щекам, потом убрала.

— На записи не первое спасибо. Понимаете? Он уже знал, что я могу.

Вечером Ратников встретился с врачом, принимавшим Таисию десять месяцев назад. Женщина приехала после смены, принесла очки в потёртом футляре и сразу предупредила, что без документов не восстановит каждую минуту. Черкасов предложил ей сначала рассказать, что помнит самостоятельно.

Она помнила сопровождавшего мужчину. Он говорил охотно, отвечал прежде пациентки, называл её растерянной, просил не пугать вопросами. Когда врач обратилась непосредственно к Таисии, та посмотрела на него.

— Вас это насторожило? — спросил Черкасов.

— Насторожило. Я попросила его выйти.

— Он вышел?

— Не сразу. Сказал, что она ему доверяет. Я повторила.

Врач помнила повреждённую губу, жалобы на боль, одежду, которая не подходила по размеру. Остальное предложила уточнять по карте, чтобы не смешивать память с тем, что прочла позднее.

— Она сказала, что он её удерживал?

— После его ухода говорила о страхе. Потом назвала его. Мы передали сведения.

— Почему в первой записи указано, что претензий к сопровождавшему нет?

Врач посмотрела на документ.

— Это слова пациентки в тот момент. До разговора без него.

— Вы оценивали правдивость этих слов?

— Я осматривала женщину. Ей требовалась помощь.

Герман спросил о поведении Туманова, когда его вывели из кабинета. Врач вспомнила, что он оставался возле двери и несколько раз уточнял, долго ли ещё. Потом вошёл сотрудник охраны, попросил отойти, и мужчина заговорил с ним о своей машине.

— Он выглядел испуганным?

Она задумалась.

— Недовольным. Но это моё впечатление. Не больше.

После её ухода Агния долго перечитывала первую запись, затем положила рядом более позднюю.

— Вот почему нельзя вытаскивать одну фразу и делать из неё всю женщину, — сказала она.

Герман сидел напротив.

— Я сегодня хотел спросить Таисию, почему она не сказала врачу сразу.

— Ты не спросил.

— Потому что услышал себя ещё до того, как произнёс.

Агния устало потёрла глаза.

— Хорошо, что услышал.

Туманов встретил известие о живой женщине из старой публикации без того потрясения, которого ожидал Черкасов. Посмотрел на документы, попросил воды и заявил, что его неправильно поняли.

— Вы подробно описали убийство, — напомнил следователь.

— Я описывал, как могло быть.

— Вы говорили от своего имени.

— Хотел проверить, что вы знаете.

Защитник повернулся к нему всем корпусом.

— Арсений Валерьевич, вы понимаете содержание предыдущих показаний?

— Понимаю.

— Вы от них отказываетесь?

Туманов помедлил, затем кивнул.

Герман попросил ответить словами. Тот ответил и сразу попытался вернуться к Ульяне.

— Зато про эту я правду говорю.

Черкасов не позволил сменить тему. Выяснил, откуда взялись описание одежды, собака, остановка и предполагаемый маршрут. Туманов признал, что читал публикации, но утверждал, будто остальное придумал во время разговора.

— Зачем вам понадобилось приписать себе убийство? — спросил Герман.

— Вы иначе не слушаете.

— Мы уже расследовали смерть женщины в вашей мастерской.

— Ну и что? Вы всё время про неё. Я вам говорю, там ещё много чего.

— Что именно?

Туманов замолчал, потом поднял глаза к камере.

— Когда-то расскажу.

На этот раз Герман не почувствовал желания заставить его говорить немедленно. Он видел, как задержанный следит за реакцией, ждёт, что ему предложат особые условия, пообещают отдельную встречу, начнут убеждать. Черкасов задал ещё несколько конкретных вопросов и, не получив ответов, завершил эту часть разговора.

После этого Туманов сам спросил, будут ли его обследовать психиатры.

— Этот вопрос решается в установленном порядке, — ответил Черкасов.

— Мне нужен хороший специалист. Женщина желательно.

— Почему?

— Мужчины не понимают некоторых вещей.

Ратников посмотрел на него.

— Каких?

Туманов чуть улыбнулся.

— Вот видите.

Агнии передали его просьбу, но беседовать с ним ради обещанного «понимания» она не пошла. Для оценки состояния привлекли другого врача. Первичная встреча не заменяла будущей экспертизы и не предназначалась для получения признания; это Туманову объяснили до начала.

Врач приехал на следующий день. Его звали Савелием Ильичом Климовым. Он оказался сухим пожилым мужчиной с тихим голосом и привычкой выслушивать ответ до конца, даже когда собеседник явно уходил в сторону. Туманов сначала выразил недовольство, затем спросил, знает ли он Агнию Воронцову.

— Сейчас мы говорим о вас, — ответил Климов.

Он уточнял самочувствие, сон, перенесённые заболевания, лечение, обстоятельства жизни. Просил привести примеры там, где Туманов пользовался готовыми определениями: «провалы», «голоса», «не контролировал себя». Не спорил, но и не принимал слова как уже установленный симптом.

— Вы сказали, что иногда слышите голос. Когда это было в последний раз?

— Ночью.

— Вы спали или бодрствовали?

— Не знаю.

— Что именно услышали?

Туманов задумался.

— Что надо всё закончить.

— Это были слова, которые вы слышали, или мысль?

— А какая разница?

— Для понимания вашего состояния существенная. Попробуйте описать без названия.

Туманов рассказал иначе. Потом вернулся к первому варианту. Климов отметил оба, уточнил, происходило ли подобное прежде, кто мог это наблюдать, обращался ли он за помощью. Ни разоблачения, ни диагноза в конце разговора не последовало.

Туманову это не понравилось.

— Вы вообще мне верите?

— Я собираю сведения и проверяю, как они соотносятся.

— Я вам про голос, а вы про справки.

Климов положил ручку.

— Если вы испытываете то, о чём говорите, я должен это понять точно.

Впоследствии он сообщил только необходимое для организации дальнейшего обследования и получения документов. Герман не получил фразы, которой можно было бы закрыть все сомнения. Отдельно оставались преступления, отдельно — состояние человека, их совершившего или подозреваемого в их совершении. Обе работы требовали времени.

В тот же день Светличная обнаружила в материалах изъятия ещё одну папку. На фоне газетных вырезок она прежде не выделялась: распечатанные объявления, фотографии вещей, заметки о пропавших людях. Некоторые страницы Туманов использовал повторно, печатая на обороте счета за перевозку.

Одна женщина была изображена трижды.

На первом снимке — в зимней куртке, возле подъезда. На втором — за праздничным столом, рядом с обрезанным краем чужого плеча. Третий представлял собой увеличенный фрагмент объявления о розыске. Бумага была затёрта по сгибам, словно её носили в кармане.

Имя — Яна Грачёва.

Светличная не стала сразу нести фотографии Туманову. Проверила сведения, связалась с сотрудниками, которые занимались исчезновением, запросила исходные материалы.

Яна пропала семь недель назад. Ей было двадцать девять. Работала в пекарне, жила одна, каждую среду приезжала к отцу, перенёсшему тяжёлую болезнь. Вечером после смены купила продукты, отправила ему сообщение, что задержится, и больше на связь не выходила.

Герман прочёл краткую справку.

— Связь с Тумановым есть?

— Пока только его папка.

— Не сообщаем ему подробностей.

— Я и не собиралась.

Она положила рядом второй лист.

— Есть обстоятельство, которое надо проверить немедленно. В день её исчезновения Туманов перевозил мебель в другом городе. Заказ подтверждается несколькими источниками. Время ещё сводим.

Герман посмотрел на фотографию Яны. У женщины были густые брови, чуть неровная улыбка и ожог на запястье, заметный на праздничном снимке. Обычная отметина человека, который работает возле горячих противней.

— То есть он мог снова присвоить чужую историю.

— Мог. Или мы пока не знаем всей его связи с ней.

Поздно вечером Герман позвонил отцу Яны. Представился, объяснил причину обращения, попросил не тревожиться из-за повторных вопросов. Мужчина ответил, что тревожиться сильнее уже не умеет.

Последний разговор с дочерью он помнил почти дословно. Просил не приезжать, потому что устала. Она ругалась, что он опять не купил хлеба, хотя магазин через дорогу. Потом засмеялась и сказала, что привезёт сама.

— Она у вас из-за работы руку обожгла? — спросил Герман, сверяясь с фотографией.

— Летом. Давно уже. А что?

— Уточняю примету.

Отец замолчал.

— Вы её нашли?

— Пока нет. Проверяем новые сведения.

Мужчина тяжело выдохнул.

— Мне все так говорят.

Герман не стал обещать другого ответа. Спросил о вещах, маршруте, знакомствах. Отец отвечал терпеливо, затем вдруг сообщил, что у него сохранилось голосовое сообщение дочери, которое почему-то не переслалось вместе с остальной перепиской.

— Я думал, отправил. Потом телефон менял, мог не туда нажать. Там она уже на улице.

Сообщение пришло через несколько минут.

Сначала слышался ветер и шорох пакета. Потом женский голос, живой, немного раздражённый:

— Пап, я хлеб взяла. Только не начинай, что денег много трачу. Это с работы, нам можно.

Короткая пауза. Шаги стали тише.

— Я сейчас перезвоню.

Дальше раздался мужской голос, обращённый к ней:

— Извините, вы здесь живёте?

Яна ответила что-то неразборчивое. Запись оборвалась. Герман прослушал её один раз и остановил воспроизведение. Не стал искать в незнакомом голосе сходство с Тумановым по одной фразе. Позвонил сотрудникам, ведущим розыск, договорился о передаче исходного сообщения и проверке обстоятельств.

Потом снова посмотрел на время отправки.

В этот момент Яна ещё держала телефон в руке. Несла хлеб отцу. Отвечала человеку, который остановил её на улице.

Герман набрал Светличную.

— По Грачёвой нужны все материалы. И проверьте, кто ещё получал доступ к её переписке и объявлениям.

— Думаешь, Туманов знает больше?

Ратников посмотрел на три фотографии, лежавшие перед ним.

— Пока я думаю о человеке, который её остановил.

За окном погасли несколько окон в доме напротив. В кабинете остались настольная лампа, папка Туманова и голос женщины, ещё не знавшей, что её последние слова отцу будут переслушивать незнакомые люди. Герман взял чистый лист и записал время сообщения. До него Яна была жива. Дальше начиналась работа, которую ещё никто не закончил.




                Глава 4. Человек на замену.




   На фотографии, которую отец Яны прислал вместе с документами, она сидела на полу возле разобранной кровати и держала в зубах карандаш. Рядом лежали инструкция, пакет с крепежом и два одинаковых металлических уголка, один из которых она установила неправильно. Снимок сделал отец. В кадр попала его рука на подлокотнике кресла, а в нижнем углу — кончик тапка.

Герман задержался на этой фотографии дольше, чем требовалось.

В материалах розыска было достаточно снимков Яны в полный рост, примет, сведений об одежде. Этот ничего не добавлял к описанию внешности, зато впервые позволял представить её занятой делом, раздражённой, уверенной, что сейчас разберётся. Она ещё не стала лицом с объявления, мимо которого люди проходят, посмотрев на возраст и цвет волос.

Светличная поставила перед ним ноутбук.

— Нашли заказ. Через Туманова.

Герман поднял голову.

— На перевозку?

— Медицинской кровати. Отец после выписки пользовался арендованной. Потом купили обычную с подъёмным основанием, старую надо было вернуть. Яна искала машину и двух человек.

Она открыла переписку. Туманов ответил на объявление, назвал цену, согласовал день. Позже сообщил, что сам не сможет приехать и пришлёт другого водителя. Яна попросила номер машины, но получила только имя и телефон.

Роман.

— В розыскном материале это было? — спросил Герман.

— Да. Номер проверяли. Владелец договора сказал, что давно отдал сим-карту знакомому. Сам Туманов тогда подтвердил, что передал заказ. Перевозка состоялась, кровать приняли на складе. На этом связь с исчезновением не подтвердилась.

— Когда перевозили?

— За девять дней до последнего сообщения Яны.

Герман прочёл переписку до конца. Заказ не выглядел ловушкой. Машина приехала, двое мужчин вынесли тяжёлые части, отвезли по указанному адресу. Яна перевела деньги, получила ответ: «Спасибо, обращайтесь».

— Кто принял кровать?

— Сотрудник проката. Его опрашивали. Теперь уточняем, сохранились ли документы с фамилией водителя. Первая проверка шла по номеру машины и дате доставки.

— Отец видел этих людей?

— Был дома.

Герман снова посмотрел на фотографию Яны возле разобранной кровати. На этот раз увидел стоявшую у стены старую металлическую спинку. Возможно, снимок сделали как раз перед перевозкой.

— Едем к нему.

Борис Леонидович Грачёв открыл не сразу. За дверью слышалось, как он передвигает что-то по полу, потом лязгнула цепочка. Мужчина стоял, опираясь на трость, в выцветшей рубашке с застёгнутым до горла воротником.

— Я думал, вы опять по телефону.

Герман представился, показал удостоверение. С ним приехал сотрудник, занимавшийся розыском Яны с первых дней, — Илья Неверов, молодой мужчина с обветренным лицом и покрасневшими руками. Борис Леонидович его узнал и пропустил обоих в квартиру.

В комнате было тесно. Возле стены стояла новая кровать, та самая, которую Яна собирала на фотографии. На тумбочке лежали лекарства, очки и раскрытая тетрадь. Страницы были исписаны временем звонков, фамилиями, адресами, короткими пометками: «перезвонить», «не видели», «камера не работает».

— Это всё ваши? — спросил Герман.

— Я записываю. Иначе путаю.

Борис Леонидович сел в кресло, осторожно вытянув ногу.

Неверов объяснил, почему они вернулись к перевозке кровати. Не называл её установленной связью с исчезновением, попросил вспомнить день заново, начиная с приезда машины.

Грачёв помнил двоих. Один был крупный, почти не разговаривал, второй — ниже ростом, в чистой тёмной куртке. Этот представился Романом, сверил адрес и прежде, чем заходить в комнату, спросил, нужно ли разуться.

— Я сказал, не надо. Они же таскать приехали. Яна всё равно потом бы вымыла.

Герман записал ответ.

— Они обращались друг к другу по именам?

— Второго как-то коротко звал. Не помню. Паша, кажется. Но не пишите пока. Я уже неделю все имена перебираю, могу чужое вспомнить.

Неверов кивнул.

Роман не ограничился погрузкой. Помог отодвинуть тумбочку, поднял упавшую упаковку лекарства, спросил, давно ли Борис Леонидович вернулся из больницы. Говорил негромко, без той торопливости, с которой незнакомые люди часто разговаривают с человеком, плохо передвигающимся.

— У него кто-то болел, — сказал Грачёв. — Он сказал, знает, как это.

— Кто именно?

— Не помню. Мать, наверное. Или жена.

— Вы это слышали от него или сейчас предполагаете?

Старик нахмурился.

— Предполагаю. Про женщину было, это помню.

Когда кровать вынесли, Роман вернулся за забытой стяжкой. Яна стояла в прихожей, проверяла перевод. Они о чём-то говорили; отец слышал только конец. Она сказала, что знает, где находится этот магазин, потому что ходит мимо после смены.

Герман не стал сразу поднимать голову.

— Какой магазин?

— Не слышал.

— О чём ещё разговаривали?

— О работе её. Он спросил, где так обожглась.

Грачёв посмотрел на собственное запястье.

— На руке след у неё. Я вам говорил.

Герман вспомнил фотографию с праздничного стола. Небольшой ожог, который он уже спрашивал у отца.

— Яна сказала, где работает?

— Сказала. А что такого? Он нормальный был.

Последнюю фразу Борис Леонидович произнёс насторожённо. До этой минуты он старательно помогал вспомнить перевозку; теперь почувствовал, что каждая бытовая подробность может оказаться частью чего-то, чего он не заметил в собственной квартире.

— Вы сейчас думаете на него?

— Мы проверяем людей, с которыми Яна общалась незадолго до исчезновения, — ответил Герман.

— Я его сам обратно позвал.

— Зачем?

— Стяжку увидел у двери. Крикнул: молодой человек, забыли. Он уже на лестнице был.

Грачёв опустил взгляд на трость.

— Если бы я не позвал, она бы с ним не разговаривала.

Неверов подался вперёд, но Герман едва заметно остановил его жестом. Не всякую страшную мысль можно было немедленно заглушить правильной фразой.

— Борис Леонидович, пока мы даже не установили, имеет ли он отношение к исчезновению. Нам важно, что вы помните. Без попытки решить за него, что он сделал, и за себя — что вы могли предотвратить.

Мужчина долго сидел молча, затем потянулся к тетради.

— Запишите тогда ещё. Когда он уходил, спросил, всегда ли Яна после работы ко мне приезжает.

На обратном пути Герман прослушал голосовое сообщение через наушники. Мужчина спрашивал: «Извините, вы здесь живёте?» Отец не узнал голос уверенно. Сказал, что похож на тысячи других, и не стал соглашаться из желания помочь.

Это было полезнее уверенности, которую можно получить одним настойчивым вопросом.

Неверов вёл машину, объезжая длинные лужи у обочины.

— Вы думаете, мы раньше зацепку упустили?

— Думаю, сейчас у нас появились сведения, которых у вас не было.

— Туманова проверяли. Машину нашли, заказ настоящий. Водитель тоже приезжал объясняться.

Герман повернулся к нему.

— Роман?

— Да. Фамилия Агеев. Через несколько дней после исчезновения. Сам явился, когда узнал, что ищут людей с перевозки. Дал номер второго грузчика. Они подтвердили друг друга по тому дню.

— А по вечеру исчезновения?

— Говорил, дома. Живёт один. Проверяли телефон, другие обстоятельства. Прямой связи не получили.

Герман попросил остановиться возле управления и достал телефон.

Роман Агеев уже не был безымянным человеком из чужой переписки. У него имелись адрес, работа, объяснение и девять дней между обычным заказом и исчезновением женщины. Любой из этих фактов мог никуда не привести. Но теперь имя появилось рядом с Тумановым, который хранил объявления о Яне и лгал о других убийствах.

Нужно было выяснить, что именно объединяло двух мужчин, не превращая знакомство в готовое обвинение.

Туманов услышал фамилию Агеева без видимого удивления.

— Возит иногда, — сказал он. — Когда я занят.

— Давно знакомы?

— Несколько лет.

— Где познакомились?

— Через объявления.

— Какие заказы ему передавали?

Туманов перечислил несколько адресов, потом попросил открыть телефон: без него не помнит.

Черкасов зафиксировал ответ и спросил о перевозке кровати.

— Да, было. Я тогда в другом городе работал.

— С Яной Грачёвой лично встречались?

— Может быть. Не помню всех.

Герман положил перед ним фотографию, использованную в объявлении о розыске.

Туманов посмотрел и чуть прищурился.

— Эта мне знакома.

— Чем?

— Вы же только что сказали. Кровать.

— Почему её фотографии находились у вас в отдельной папке?

Туманов поднял глаза.

— Потому что пропала после моего заказа. Я переживал.

— Кому вы об этом сообщали?

— Меня спрашивали, я отвечал.

— С Агеевым обсуждали исчезновение?

— Конечно. Он сказал, к нему приходили.

— Что ещё?

Туманов пожал плечами.

— Ничего. Я не обязан был следствие проводить.

Черкасов достал копию одной из распечаток. На обороте, среди телефонных номеров и размеров мебели, была запись от руки: «Яна. Среда. После восьми».

— Ваша запись?

Задержанный посмотрел на неё дольше.

— Похоже.

— Что она означает?

— Забрать что-то надо было.

— В какую среду?

— Не помню.

— У Яны?

— Возможно.

— Почему время после восьми?

Туманов раздражённо выдохнул.

— Люди работают. Я должен вам объяснять, почему вечером перевозки?

Герман не стал уточнять, что Яна навещала отца по средам. Эта подробность пока оставалась у них.

— У Агеева была работа на вас в среду, когда она исчезла?

— Нет.

— Вы уверены?

— Я же сказал, сам в отъезде был.

— Это не ответ на вопрос о его работе.

Туманов посмотрел на защитника. Тот попросил дать возможность переговорить наедине, и беседу прервали.

В коридоре Черкасов показал Герману ещё одну запись.

Туманов сохранил не только исчезнувших. В его папках были женщины из объявлений о продаже мебели, страницы мастеров, анкеты из социальных сетей, фотографии, смысл хранения которых ещё предстояло установить. Нельзя было объявить каждую изображённую жертвой. Но и оставить эту коллекцию без проверки они уже не могли.

Агеев согласился приехать в тот же день.

Ему было около сорока. Среднего роста, плотный, коротко стриженный, в серой куртке без заметных знаков. Нёс прозрачную папку с документами на машину и квитанциями, словно заранее решил, что разговор снова сведётся к маршрутам и оплате.

— Я всё уже приносил, — сказал он Неверову. — Но ещё раз скопировал. Чтобы не искали.

Герман представился. Агеев пожал ему руку спокойно, без попытки задержать её или отвести взгляд. Ничем не напоминал Туманова, который входил в комнату как человек, ожидающий зрителей.

Это различие само по себе ничего не значило.

Он подтвердил знакомство с Тумановым, перевозку кровати, разговор с Яной. Назвал второго грузчика — Павла, указал номер. Сообщил, что после разгрузки они заехали по другому заказу, потом разъехались. Неверов не поправлял его по прежним материалам, записывал новую последовательность.

— О чём говорили с Яной в квартире её отца? — спросил Герман.

— О перевозке.

— Ещё?

Агеев задумался.

— О работе. Она в пекарне. Руку обожгла. Я спросил, сильно ли.

— Почему спросили?

— След заметил.

— Вы знали, где находится пекарня?

— Она сказала.

— Бывали там после?

— Мог заходить. Она рядом с дорогой, я там часто езжу.

— Когда именно?

— Не помню.

Агеев говорил без раздражения, но ответы становились короче. Он понял, что речь идёт уже не о том, довезли ли кровать до склада.

— Вы хотите сказать, я с ней знакомился?

— Мы выясняем ваши контакты.

— Я с клиентами разговариваю. Бывает.

— Яна после перевозки вам звонила?

— Кажется, нет.

Герман подождал.

Агеев сам потянулся к телефону.

— Могу посмотреть.

Его не останавливали, но и не подменяли осмотром по собственной инициативе действия, для которых требовалось отдельное оформление. Он открыл историю, пролистал, показал экран.

Вызов был.

Короткий. За два дня до исчезновения.

Агеев посмотрел на него и потёр большим пальцем край телефона.

— Точно. Она спрашивала, не оставила ли у меня в машине пакет.

— Какой?

— С вещами. Не уточнял.

— Вы нашли?

— Нет.

— Почему не сообщили об этом в первом объяснении?

Он поднял глаза на Неверова.

— Не вспомнил. Вы про кровать спрашивали.

Герман видел, как у молодого сотрудника напряглась челюсть. Тот сдержался и уточнил, обсуждали ли они встречу.

— Нет, — ответил Агеев. — Я сказал, ничего не было.

Времени для вывода не хватало. Забытый звонок мог оказаться важным, а мог действительно потеряться среди рабочих разговоров. Агеев не должен был становиться убийцей потому, что Туманов оказался лжецом и следствию потребовался другой человек.

После беседы его сведения начали проверять заново.

Когда он уходил, Герман заметил, что тот придержал дверь перед пожилой сотрудницей с кипой папок. Дождался, пока она пройдёт, ответил на благодарность и спустился по лестнице.

В тот день Ратников особенно остро ненавидел необходимость сомневаться в каждом обычном жесте.

Поздно вечером позвонила Таисия.

Сначала Агнии, потом попросила подключить Германа. Голос у неё был глухой, будто говорила, закрыв лицо ладонью.

— Мне прислали фотографию той женщины.

Герман выпрямился.

— Кто?

— Знакомая. Написала, что теперь понятно, где я была. Я её просила ничего мне не слать.

Речь шла об Ульяне. Опубликован был портрет, не снимок тела, но Таисия смотрела на него уже несколько часов.

— Она моложе меня, — сказала она.

Агния спросила, одна ли она дома.

— Сестра рядом. Я не собираюсь ничего с собой делать. Не надо сейчас вот это.

— Я хочу понять, есть ли кому побыть с вами после разговора.

Таисия замолчала, затем извинилась.

Она боялась, что Туманов убил Ульяну из-за неё. Что после её обращения решил больше никого не выпускать. Мысль пришла после чтения комментариев, где незнакомые люди уверенно объясняли, как преступники «учатся на ошибках».

Герман не стал обсуждать выдуманную ими последовательность как возможный установленный факт.

— Нам неизвестно, почему он поступил с Ульяной именно так. Вы не принимали это решение.

— Но я ушла.

— Да.

— А она нет.

Таисия заплакала впервые за все разговоры. Не тихо, не стараясь сохранить голос. Герман слышал, как сестра подошла к ней, что-то уронила, потом попросила дать телефон.

Агния остановила её:

— Если Таисия хочет держать сама, пусть держит.

Через некоторое время женщина снова смогла говорить.

— Я вспомнила про дверь.

Герман взял ручку, но Агния положила ладонь ему на запястье.

— Сейчас не нужно продолжать, если тяжело.

— Мне хуже, когда не говорю. Я потом всю ночь проверяю, не забуду ли.

Таисия описала день перед съёмкой благодарности. В мастерскую приходил другой мужчина. Она не видела его лица: Туманов велел лечь на диван и отвернуться к стене. Дверь в закуток была прикрыта, но не до конца.

Принесли что-то тяжёлое. По полу волокли, потом раздался удар и ругань.

— Я подумала, если закричу, он услышит, — сказала она. — Тот, второй.

Она действительно попыталась позвать.

Туманов вошёл раньше, чем она успела произнести что-нибудь внятное. Сел возле дивана, наклонился так близко, что Таисия почувствовала запах табака и влажной ткани. Рукой закрыл ей рот.

— Он не бил тогда. Просто держал. А я боялась носом дышать, потому что он смотрел прямо на меня.

За дверью второй мужчина спросил, нужна ли помощь.

Туманов ответил, что всё нормально, женщине плохо, она сейчас успокоится.

— А второй? — тихо спросил Герман.

— Сказал, пусть тогда ключи заберёт. Или деньги. Я не разобрала. И ушёл.

— Голос вы помните?

— Нет. Не заставляйте меня угадывать.

— Не буду.

После разговора Герман долго сидел неподвижно. Человек мог приходить по обычной работе, услышать невнятный звук и не понять, что находится в нескольких шагах от пленницы. Мог понять и уйти. Мог участвовать.

У них пока не было права выбрать самый страшный вариант только потому, что он объяснял больше.

Но проверять предстояло каждый.

Следующее утро началось со звонка из другого района.

В лесополосе возле старой подъездной дороги обнаружили человеческие останки. Место находилось за пределами участка, который ранее проверяли по исчезновению Яны. Сведения поступили от рабочих, очищавших водоотвод: из размытого склона выступила ткань, затем они заметили то, что заставило их отойти и вызвать полицию.

Черкасов выслушал сообщение, уточнил, кто уже прибыл, и отправился на место. Герман поехал с ним; Светличная осталась координировать сопоставление с розыскными материалами.

Дорога заняла больше часа. Последние километры двигались медленно, объезжая ямы. Возле лесополосы уже стояли машины, место огородили. Один из рабочих сидел в кабине грузовика, опустив голову. Второй курил возле колеса и всё время смотрел на собственные сапоги.

Герман прошёл только до разрешённой границы.

Вода подмыла край склона. Внизу, среди мокрой глины, лежала часть разорванной плотной ткани. Из-под неё выступала человеческая кисть. Пальцы были согнуты, ногти забиты землёй. На одном сохранился неровный остаток тёмного покрытия.

Он не стал искать на руке ожог по фотографии Яны. На расстоянии это было невозможно, а желание сразу узнать пропавшую могло заставить увидеть то, чего нет.

Специалисты работали медленно. Фиксировали положение, слой за слоем освобождали находку, отмечали то, что могло оказаться следами перемещения, упаковки, окружающей среды. Никто не называл полное число останков по первому взгляду. Никто не обещал установить личность к вечеру.

Когда открыли больше ткани, молодой сотрудник, стоявший ближе, резко отвернулся. Не вышел из оцепления, только несколько секунд смотрел в сторону дороги, потом снова занял своё место.

Герман увидел повреждённую поверхность тела и отвёл взгляд, чтобы выслушать Черкасова.

— Предположительно женщина. Дальше — после исследования.

Тот говорил негромко, почти возле уха. Ветер шевелил мокрые ветви, капли падали на капюшоны.

Рядом эксперт наклонился к одному из участков, сменил положение света, попросил дополнительный снимок. Затем позвал коллегу. Они обсуждали что-то вполголоса, не делая выводов для стоявших рядом следователей.

Герман дождался, когда специалист сможет отойти.

— Есть то, что нужно учитывать уже сейчас?

— Повреждения требуют подробного исследования. Часть может быть связана с тем, что происходило после смерти. Сейчас причины не назову.

— Воздействие животных?

— В числе того, что будем различать. Не только.

Он вернулся к работе.

Этих слов было недостаточно ни для версии о каннибализме, ни для связи с Тумановым, ни даже для уверенности, что перед ними Яна. Но Герман почувствовал, как изменилось ожидание вокруг: каждый увидел, что эксперт задержался на повреждениях, и теперь любой неосторожный комментарий мог превратиться в слух раньше, чем останки доставят на исследование.

Черкасов предупредил присутствующих о передаче сведений. Потом отошёл и позвонил сотрудникам, ведущим розыск, чтобы согласовать дальнейшие действия.

Герман остался возле дороги.

Из грузовика вышел первый рабочий. Лицо у него было серым, на подбородке подсохла грязная вода. Он подошёл к Ратникову, не пересекая ограждения.

— Её уже искали? — спросил он.

— Возможно. Сейчас устанавливаем.

Мужчина кивнул, будто именно этого боялся.

— Я тут месяц назад канаву чистил. Чуть дальше. Всё время думал, мешки какие-то выкинули. Даже ругался, что свалку устроили.

Он посмотрел на склон.

— Только она могла тогда ещё не здесь быть?

— Могла. Это будут выяснять.

Рабочий сжал рот и пошёл к машине.

Вечером позвонил Борис Леонидович.

Кто-то уже написал в местном чате, что нашли женщину. Никаких имён там не было, но этого хватило, чтобы отец Яны начал звонить всем по списку в своей тетради.

Герман ответил сам.

— Это она?

— Личность пока не установлена.

— Вы видели?

— Я был на месте.

На другом конце стало тихо.

— Лицо есть?

Герман закрыл глаза.

Вопрос был задан без крика, без слёз. Человек хотел знать, сможет ли узнать дочь, если ему придётся смотреть.

— Борис Леонидович, сейчас работают специалисты. Для установления личности не обязательно, чтобы вы видели найденное.

— Я не это спросил.

Ратников подождал.

— Я знаю. Но я не буду по телефону описывать вам то, что может не иметь отношения к Яне. Как только появятся надёжные сведения, с вами свяжутся.

Отец долго дышал в трубку, потом сказал:

— Она мне в среду должна была хлеб привезти.

Герман услышал, как скрипнуло кресло. Мужчина, вероятно, попытался встать.

— Я всё думаю, чего я сам не сходил. Там близко.

После разговора Ратников положил телефон на стол и увидел сообщение Светличной.

По документам и независимо подтверждённым сведениям, в вечер исчезновения Яны Туманов действительно находился далеко от Перми. Его участие в других действиях это не исключало, но простая версия, в которой он лично остановил её на улице и увёз, становилась всё слабее.

Следом пришло второе сообщение.

В мастерской нашли распечатку заказа, который Туманов передал Агееву десять месяцев назад. Дата приходилась на один из дней, когда, по словам Таисии, она находилась в закутке за перегородкой. Герман посмотрел на оба сообщения. Одно отдаляло Туманова от исчезновения Яны. Другое приближало Агеева к закрытой двери, за которой женщина пыталась позвать на помощь. Он набрал Черкасова.

— Завтра разговор с Агеевым нужно строить заново.

— Уже готовим.

— И без фотографий Таисии. Сначала пусть сам опишет, что видел в мастерской.

Черкасов согласился. Герман закончил разговор, но из кабинета не вышел. На столе лежала фотография Яны возле разобранной кровати. Он перевернул её изображением вниз, затем почти сразу вернул обратно. Женщина на снимке держала карандаш в зубах и пыталась понять, куда поставить лишний уголок. До того, как её начали искать, ей тоже казалось, что в инструкции просто пропущено что-то небольшое.




                Глава 5. После смены.




   Три дня Борис Леонидович не выключал свет в прихожей. Раньше Яна ругалась, что он забывает, и сама щёлкала выключателем, когда приходила. Теперь он боялся погасить лампу, хотя понимал, что дочь не может увидеть её с улицы: окна прихожей не было, а входная дверь выходила на лестничную площадку.

Он перестал звонить каждые два часа. Это заметил Неверов и сам набирал его утром и вечером, даже когда сообщить было нечего. На третий день отец спросил, нужно ли ещё привезти какие-нибудь документы. Потом сказал, что нашёл снимки зубов: Яна лечилась в частной клинике и оставила у него папку перед переездом, чтобы не потерять.

Неверов приехал за ними.

Борис Леонидович встретил его уже одетым.

— Я с вами.

— Сейчас не требуется.

— Я не мешать. В машине посижу.

Неверов объяснил, что повезёт документы, а не поедет туда, где можно увидеть дочь. Мужчина выслушал, снял куртку, затем снова надел.

— Мне всё равно выйти надо.

Они спустились вместе. У подъезда Грачёв остановился, держась за перила. На другой стороне двора женщина выбивала коврик, двое подростков тащили велосипед с погнутым колесом. Борис Леонидович смотрел на них так, будто не понимал, как они узнали, что сегодня можно заниматься обычными делами.

— Вы только не звоните ночью, — попросил он. — Если узнаете.

Неверов кивнул.

— А лучше сразу звоните. Я всё равно не сплю.

Герман узнал о результатах утром, ещё до приезда в управление. Сведения, полученные при исследовании останков, сопоставили с документами и другими материалами. Оснований для сообщения семье было достаточно: нашли Яну.

Он стоял возле окна гостиничного номера, держа телефон у уха. Агния сидела на кровати и застёгивала туфлю. По тому, как она перестала двигаться, Герман понял, что повторять ничего не нужно.

— Когда поедешь? — спросила она после звонка.

— Сейчас договорюсь с Неверовым.

— Я с вами.

Он кивнул, убрал телефон и начал искать ключ от номера. Ключ лежал на столе перед ним. Герман дважды передвинул лежавшие рядом бумаги, прежде чем увидел пластиковую карту.

Агния поднялась и взяла сумку.

В машине они почти не разговаривали. Неверов сообщил, что заранее связался с двоюродной сестрой Бориса Леонидовича. Она жила неподалёку и могла приехать. Просили быть доступной, не сообщая ей первой то, что отец должен был услышать сам.

Возле дома Герман заметил пекарню на углу. Не ту, где работала Яна; другую, с яркими ценниками в окне. Сотрудница выносила на улицу стойку с предложением завтраков. Он отвернулся и пошёл к подъезду.

Борис Леонидович открыл быстро. Увидел троих и сразу отступил, освобождая проход.

— Нашли, — произнёс он.

Это не был вопрос.

Герман попросил пройти в комнату. Мужчина не двинулся, продолжая держать дверь.

— Здесь скажите.

Ратников назвал Яну по имени и сказал, что она погибла. Говорил медленно, не пользуясь словами, которыми можно отсрочить понимание на несколько секунд.

Грачёв посмотрел на Агнию, затем на Неверова.

— Все трое приехали, — сказал он. — Значит, точно.

Неверов закрыл входную дверь. Борис Леонидович позволил проводить себя в комнату, сел на край кровати и положил трость рядом. Несколько раз поправил покрывало, разглаживая одно и то же место.

— Когда?

— Время гибели ещё уточняется, — ответил Герман. — Мы сообщим, что удастся установить.

— Нет. Когда нашли, я знаю. Когда вы узнали?

— Сегодня утром получили подтверждение.

Он кивнул.

Потом спросил, ошибаются ли при таком установлении личности. Герман объяснил, на чём основан вывод, и Грачёв слушал с напряжённым вниманием. Не спорил. Только попросил ещё раз назвать, какие именно сведения совпали.

Когда объяснение закончилось, он опустил голову.

— Я её отцу обещал…

Он замолчал, нахмурился и посмотрел на собственные руки.

— Что я говорю. Я и есть отец.

Агния присела на стул неподалёку.

— Борис Леонидович, вы сейчас не обязаны ничего объяснять.

Он провёл ладонью по лицу.

— Матери её обещал. Перед смертью. Что мы справимся.

В комнате стоял шкаф со стеклянными дверцами. Между книгами была небольшая фотография женщины, похожей на Яну линией подбородка. Герман прежде её не заметил.

— Справились ведь, — сказал Грачёв. — Всё было нормально. Я работал, потом на пенсию, она училась. Не сразу устроилась, всякое было. Но справились.

Он говорил не им, а кому-то, кто мог проверить прожитые годы и подтвердить: да, обещание выполнялось, пока однажды дочь не вышла после смены с пакетом хлеба.

Первым делом он хотел позвонить Яне.

Не потому, что не понял. Телефон уже оказался в руке раньше, чем Борис Леонидович осознал, что делает. Открыл её номер, увидел фотографию и застыл. Неверов, стоявший ближе, не потянулся отбирать аппарат.

— Я ей всё сообщал, — сказал отец. — Как врач что скажет, сразу ей. Даже если она сама со мной была. Приду домой — опять звоню.

На экране улыбалась дочь, сфотографированная где-то летом. Грачёв провёл пальцем по краю телефона, не нажимая вызов.

— Последний раз я с ней спорил из-за хлеба. Вы слышали запись.

— Слышал, — ответил Герман.

— У меня был хлеб. В морозилке. Я забыл. Она бы не пошла покупать.

— Она сказала, что взяла его с работы.

Грачёв поднял глаза.

Он помнил слова сообщения, но сейчас переставлял обстоятельства, пытаясь найти одно, которое можно было мысленно изменить. Герман видел, как трудно ему принять даже это маленькое уточнение: если хлеб не покупали, нельзя было отменить поход в магазин; приходилось искать другую ошибку.

— Тогда из-за меня она задержалась.

— Пока мы не знаем, что произошло после сообщения.

— Я должен был встретить.

Он посмотрел на трость.

Никто не стал объяснять, что пройти до остановки ему было трудно. Он знал это лучше них. От невозможности встретить дочь мысль о встрече не становилась слабее.

Через некоторое время Борис Леонидович попросил воды. Неверов пошёл на кухню и открыл шкаф над раковиной. Из комнаты сразу донеслось:

— Большую не берите. У неё ручка треснута.

Неверов выбрал другую кружку. Вернувшись, поставил её на тумбочку и вдруг не смог убрать руку: пальцы ещё несколько секунд держали ручку, пока Герман тихо не позвал его по имени.

Грачёв заметил.

— Молодой ещё, — сказал он. — Тяжело вам такое говорить.

Неверов отвернулся к окну. Герман остался сидеть напротив отца, чувствуя, как беспощадно было сейчас получить от него жалость.

О том, что можно узнать и что придётся решать дальше, говорили коротко. Грачёв не запоминал длинных объяснений. Агния записала нужные номера и ближайшие действия крупно, на отдельном листе, но не стала заполнять его всем предстоящим. До похорон, документов и возвращения вещей ещё нужно было дожить этот день.

Борис Леонидович спросил, сможет ли проститься с дочерью.

Герман ответил, что с ним отдельно обсудят, как это возможно организовать. Мужчина понял осторожность.

— Я не испугаюсь её.

— Дело не в этом.

— В чём тогда?

Герман выдержал его взгляд.

— Нужно подготовить вас к тому, что вы увидите. Я не хочу решать за вас, но и скрывать не стану.

Грачёв некоторое время молчал, потом кивнул.

— Хорошо. Потом.

Он устал так быстро, словно разговор продолжался много часов. Плечи опустились, глаза покраснели, но слёз ещё не было. Пришла двоюродная сестра, пожилая женщина в коротком плаще. На пороге она обняла его, и он сначала стоял неподвижно, а потом отстранился.

— Подожди. Не надо пока.

Она послушалась, сняла плащ и пошла на кухню. Не начала спрашивать, чем помочь. Просто осталась.

Перед уходом Герман услышал, как Грачёв зовёт его по имени.

— Она вас видела?

— Кто?

— Яна. Пока её искали. Может, вы где-то по телевизору были, она могла понять, что ищут?

Ратников остановился возле кровати.

— Я не знаю.

Грачёв кивнул и больше ничего не спросил.

Уже на лестнице Герман услышал из квартиры звук, которого раньше от этого человека не было. Низкий, сдавленный, почти сердитый. Потом Борис Леонидович начал плакать, и сестра несколько раз повторила его имя.

Агния остановилась. Прислушалась, удостоверилась, что он не один, и медленно пошла вниз.

На площадке между этажами Неверов сел на ступеньку.

— Минуту, — сказал он.

Герман встал рядом, не глядя на него.

В пекарне Яну ждали ещё долго после того, как перестали оставлять для неё смены. Её фамилию убрали из рабочего графика, но шкафчик не освободили. Заведующая не могла решить, имеет ли право, и потому откладывала до следующей недели.

Теперь приехали сотрудники, и откладывать стало некуда.

Работница, которая трудилась с Яной за одним столом, открыла шкафчик запасным ключом. Её звали Зарина. Она была моложе Яны, недавно устроилась и до исчезновения успела проработать с ней всего несколько месяцев.

Внутри лежали кофта, расчёска, пачка пластырей и дешёвый крем для рук. К дверце изнутри Яна приклеила расписание автобуса. Внизу карандашом было дописано время последнего рейса.

Зарина начала доставать вещи, потом остановилась.

— Вы всё заберёте?

Сотрудник объяснил, что сначала нужно осмотреть и зафиксировать содержимое. Она кивнула, но не отошла.

В маленьком пакете оказались две одинаковые шоколадки.

— Это мои, — сказала Зарина. — Она купила мне.

— Почему они здесь?

— Я обиделась, не взяла.

Вопросов больше не потребовалось. Зарина сама рассказала, как неправильно выставила температуру, испортила часть выпечки, а Яна при всех резко её отчитала. После смены принесла шоколад и сказала, что погорячилась. Зарина ответила, что сладким рот ей не закроешь.

— Потом она пропала, — произнесла девушка.

Она смотрела на две шоколадки, слипшиеся краями упаковки.

— Я даже не знала, что она оставила.

Сотрудник записал её слова. Зарина спросила, можно ли будет потом забрать их, и, услышав, что вопрос решат после необходимых действий, отошла к раковине.

Мыла руки долго. Стояла спиной к остальным, вода шумела, но скрыть плач не получалось.

На стене возле стола сохранилась бумажка с заметками Яны. Не прощание, не послание, которое можно было красиво прочесть вслух. Напоминание о заказе, количестве изделий и времени, когда нужно вынуть противни. В середине одна цифра была обведена дважды.

Работа продолжалась. В соседнем помещении раскладывали готовую выпечку, хлопала дверь холодильника, кто-то спрашивал, хватит ли упаковки до вечера. Люди разговаривали тише обычного, но остановить всё не могли.

Агеев пришёл повторно с выражением человека, который уже понял, что прежнего объяснения не хватило. Документы на машину оставил в сумке. На вопрос, знаком ли ему закуток за перегородкой в мастерской Туманова, ответил утвердительно.

— Заходили туда?

— Иногда. Чай пил.

— Десять месяцев назад в один из дней вы доставляли туда мебель. Вот сведения о заказе. Помните эту поездку?

Агеев прочёл лист, назвал вещь, которую перевозил, потом уточнил, что это был не диван, а нижняя часть углового комплекта. Черкасов попросил рассказать весь визит, не перебивая.

Роман помнил, что Туманов открыл не сразу. Помогал заносить плохо, всё время оглядывался к перегородке. В глубине кто-то находился, но Агеев не видел человека полностью.

— Женщина? — спросил Черкасов, когда рассказ закончился.

— Кажется.

— Почему так решили?

— Голос.

Герман держал перед собой копию показаний Таисии, закрытую чистым листом.

— Что вы слышали?

Агеев медленно провёл ладонью по столу.

— Она звала.

— Кого?

— Не знаю. Просто звук был. Как будто хотела что-то сказать.

— Вы спросили, нужна ли помощь?

Он поднял глаза.

— Да.

— У кого спросили?

— У Туманова.

— Что он ответил?

— Что ей плохо. Что успокоится.

— Вы подошли посмотреть?

— Нет.

— Почему?

Агеев пожал плечами, но жест не получился безразличным. Рука остановилась на полпути.

— Подумал, пьяная. Или они ругаются. Не хотел лезть.

Черкасов записал ответ.

— Уходя, вы что-нибудь сказали Туманову?

— Чтобы за расчётом вышел. Он должен был доплатить.

Это соответствовало тому, что Таисия не смогла разобрать: ключи или деньги. Герман не сообщил о совпадении.

— Женщина вас видела?

— Не знаю.

— Вы можете описать её внешность?

— Нет. Я не видел лица.

Агеев помолчал, затем спросил:

— Это она теперь заявление написала?

— Она обращалась ещё тогда, — ответил Черкасов.

Роман опустил голову. Несколько секунд смотрел на свои руки.

— Я бы помог, если бы знал.

Герман почувствовал, как легко сейчас было бы принять это за оправдание виновного — и как опасно счесть доказательством невиновности. В комнате сидел человек, который мог оказаться трусливым свидетелем, участником или просто тем, кто неверно понял несколько услышанных секунд. Значение имели его действия и проверяемые сведения.

— После этого вы спрашивали Туманова, что случилось с женщиной?

— Нет.

— Обсуждали её ещё когда-нибудь?

— Он сам сказал потом, что отвёз в больницу. Что с ней проблемы, лучше не связываться.

— Когда сказал?

Агеев задумался и попросил посмотреть переписку, чтобы привязать разговор к заказам.

На этот раз Герман не торопил его.

О гибели Яны Роману сообщили отдельно, после вопросов о его контактах с ней. Он выслушал, облокотился на спинку стула и спросил, где нашли. Черкасов ответил без подробного описания места.

— Её убили?

— Обстоятельства устанавливаются.

Агеев провёл пальцем под воротником.

— Я ведь её отца видел.

Герман следил за ним. В этой фразе могла быть искренняя боль, осторожная попытка расположить к себе или только первое, что пришло в голову. Одна реакция не давала ответа.

— Вы общались с Яной после звонка о забытом пакете?

— Нет.

— Встречали возле работы?

— Не помню. Мог видеть, когда проезжал.

— Вы разговаривали с ней в вечер исчезновения?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

Проверка его перемещений продолжалась. Часть времени подтверждалась, часть оставалась только в его рассказе. Герман не предъявлял отсутствие подтверждения как доказанную ложь. Он попросил ещё раз назвать людей, которые могли видеть Агеева, и подробно описать маршрут.

Когда беседа закончилась, Роман встал, взял сумку и задержался у двери.

— Отец один остался?

Черкасов не ответил сразу.

— Сейчас с ним родственница.

Агеев кивнул и вышел.

Герман посмотрел на закрывшуюся дверь.

— Если он лжёт, то понимает, о чём именно, — сказал он.

— А если нет, — ответил Черкасов, — всё равно придётся выдержать проверку.

В тот вечер эксперт передал дополнительные сведения об останках Яны. Личность установили; это был один вопрос. Причина смерти, последовательность повреждений, действия после смерти — другие, и они ещё требовали работы.

Часть повреждений не объяснялась естественными изменениями или случайным воздействием окружающей среды. Специалисты исследовали их характер, отдельно проверяя различные возможные причины. Некоторые участки тканей отсутствовали, но само по себе отсутствие не позволяло говорить, зачем их удалили и что с ними произошло.

Герман выслушал, уточнил, какие материалы могут помочь, и записал вопросы для дальнейшей работы. Ни одного страшного слова, которое сразу превратилось бы в газетный заголовок, в разговоре не прозвучало.

Потом эксперт спросил:

— Семье сообщили?

— Сегодня.

— Отцу?

— Да.

Специалист помолчал.

— Хорошо, что без ожидания всех остальных результатов.

На этом разговор закончился. Герман остался с листом, на котором были сухие формулировки и пустые места под будущие ответы. Утром он говорил отцу, что дочь погибла. Вечером должен был выяснять, что ещё с ней сделали.

Он положил ручку и впервые за день позволил себе ничего не делать несколько минут.

Агния нашла его в гостинице за тем же столом, за которым утром он не мог найти ключ. Он сидел в рубашке, не сняв часы, смотрел на выключенный телевизор.

— Ты ел?

— Не помню.

Она поставила пакет на стол.

— Я принесла.

Он кивнул, но не потянулся к нему.

Агния сняла пальто, повесила на спинку стула. Сегодня они почти не виделись после сообщения отцу. Она разговаривала с Таисией, затем помогала согласовать для неё поддержку по месту жительства; Герман был занят проверками, и оба отвечали друг другу коротко, как будто личное общение можно отложить до окончания дела.

Она села рядом.

— Я всё время думаю, что сказал ему слишком быстро, — произнёс Герман.

— Борису Леонидовичу?

— Он дверь держал. Даже не сел.

— Он просил сказать там.

— Я знаю.

Агния не ответила. Он посмотрел на неё и вдруг заметил, как сильно она устала: смыла косметику, но под глазами остались тёмные следы, на щеке проступила красная полоска от медицинской маски, которую носила днём при посещении учреждения.

— Ты тоже там была, — сказал он.

Она чуть усмехнулась.

— Да, Герман. Я тоже.

Он взял её руку.

— Прости.

— За что сейчас?

— Что опять спрашиваю тебя так, будто ты должна знать, как мне это перенести.

Она сжала его пальцы, потом отпустила, чтобы открыть пакет.

— Я сама сегодня не знаю.

Они ели сидя рядом, почти не разговаривая. Потом позвонили домой. Вероника долго объясняла, что купленная петля не подходит и придётся менять. Вера перебивала, требовала показать номер, спрашивала, есть ли в гостинице завтрак и можно ли брать еду с собой.

Герман отвечал подробно. Не потому, что хотел отвлечься любой ценой, а потому, что девочки действительно ждали этих ответов.

Перед завершением звонка Вера спросила:

— Ты приедешь к пятнице?

Он посмотрел на Агнию.

— Пока не могу обещать.

Девочка нахмурилась, сказала, что понятно, и передала телефон Веронике. Герман хотел остановить её, добавить что-нибудь утешительное, но не нашёл слов, которые не превратились бы в обещание.

После звонка он долго держал телефон в руке.

Агния убрала со стола упаковки, потом подошла и обняла его. Герман прижался лицом к её животу, как сидел, и впервые за весь день заплакал. Негромко, с усилием удерживая дыхание, будто ещё пытался сделать это незаметным.

Она не просила его перестать.

Борис Леонидович позвонил на следующее утро.

Герман ответил сразу. Отец Яны говорил ровнее, чем накануне, и от этого первые слова показались обычным вопросом по документам.

— Вы мне её телефон вернёте, если найдёте?

— Когда это будет возможно после необходимых исследований — да.

— Я понимаю. Мне не срочно. Только не стирайте там ничего.

— Ничего не будем стирать.

Он помолчал.

— Я вчера слушал, что она прислала. Хотел ответить и нажал запись.

Герман встал из-за стола.

— И что сказали?

— Сказал, что дома. Что пусть звонит в дверь, ключ у неё заедает.

На другом конце послышался неровный вдох.

— Я не отправил. Удалил. А теперь думаю, зачем удалил.

Ратников подошёл к окну. Внизу женщина помогала ребёнку застегнуть куртку; тот отворачивался, торопясь к луже.

— Борис Леонидович…

— Не надо. Я понимаю. Я всё понимаю.

Отец замолчал, но связь не прервалась. Герман слышал его дыхание и никуда не торопил.

Потом мужчина заговорил снова:

— Я вчера впервые лёг на эту кровать. До этого в кресле спал, всё ждал, что она придёт и скажет, как правильно поднять. Там пульт. Она показывала, я не слушал.

Он сделал паузу.

— Нашёл кнопку. Всё работает.

Герман закрыл глаза.

— Хорошо.

— Да. Она хорошо собрала.

После обеда пришёл результат очередной проверки по Агееву. В его первоначальном объяснении вечер исчезновения Яны был описан коротко: закончил работу, заехал на заправку, вернулся домой. Теперь обнаружилась подтверждённая остановка, которой в этом рассказе не было. Автомобиль находился возле бокового проезда за зданием пекарни. Запись с расположенной неподалёку камеры сохранили ещё в начале розыска, но машина проходила по материалам без установленной связи с перевозчиком: номер читался не полностью, а принадлежность удалось уточнить после сопоставления нескольких источников.

Времени было недостаточно, чтобы сделать из остановки похищение. Яну на этой записи не видели. Но Агееву предстояло объяснить, почему он оказался там и почему прежде об этом не сказал. Светличная положила снимки перед Германом.

— Он может сказать, что приезжал за выпечкой.

— Может.

— Вход с другой стороны.

— Это спросим у него.

Герман просмотрел последовательность. Машина въехала в проезд, некоторое время стояла, затем покинула кадр. Человек за рулём был виден плохо. Боковая дверь со стороны здания оставалась вне обзора.

Он записал вопросы, закрыл папку и попросил связаться с Агеевым. Через несколько минут ему сообщили, что Роман уже в управлении. Пришёл сам. Сказал, что вспомнил важное. Герман вышел в коридор. Агеев сидел на скамье, держа между коленями сумку с документами. При появлении следователя поднялся и сразу заговорил, не дожидаясь приглашения.

— Я не хотел вчера при всех. Вы неправильно поймёте.

— Пройдёмте.

В комнате его попросили рассказать с начала. Агеев долго смотрел на лежащий перед ним чистый лист, затем произнёс:

— Яна в тот вечер была у меня в машине.

Герман не двинулся. За окном кто-то громко смеялся на улице. Роман повернул голову на звук, дождался тишины и добавил:

— Только я её живой оставил.




                Глава 6. Семнадцать минут.




   После слов Агеева Черкасов закрыл лежавшую перед ним папку.

— Роман, прежде чем продолжать, мы должны уточнить ваш процессуальный статус и обеспечить вам возможность воспользоваться помощью защитника.

Агеев поднял голову.

— Я сам пришёл.

— Я вижу.

— Я не собирался признаваться в убийстве.

— Вы сообщили, что находились с погибшей в вечер её исчезновения. Раньше этого не говорили. Сейчас мы не будем делать вид, что ничего не изменилось.

Герман смотрел, как Роман сжимает ручки сумки. Он явно рассчитывал произнести подготовленное объяснение целиком, а потом получить ответ: достаточно ли этого, чтобы уйти. Теперь привычный порядок нарушился. Из человека, которого несколько раз приглашали уточнить сведения о перевозке, он на глазах у самого себя превращался в того, чьи слова могли иметь совсем другие последствия.

— Я хочу рассказать, — сказал он.

— Расскажете, — ответил Черкасов.

Следующие часы прошли в необходимых действиях, ожидании, коротких переговорах. Герман успел ещё раз просмотреть материалы, сверить время на камерах и выпить остывший кофе. Агеев оставался в здании. Когда разговор возобновили с участием защитника, он выглядел хуже: лицо побледнело, возле губ выступила испарина, воротник куртки был расстёгнут.

Сумку он поставил на пол, но ногу держал прижатой к ней, словно внутри находилось что-то, что ещё связывало его с обычным рабочим днём.

— Начните с того, зачем приехали к пекарне, — сказал Черкасов.

Роман посмотрел на защитника, затем на стол.

— Хотел увидеть Яну.

После перевозки кровати он действительно заходил за выпечкой. Один раз Яна вышла из служебной двери, узнала его и спросила, довезли ли всё без проблем. Во второй раз отдала пакет с несколькими изделиями, которые к вечеру продавали со скидкой. Роман сначала пытался заплатить полную цену, потом согласился взять дешевле.

Он запомнил её улыбку. На этом месте рассказ стал подробным: какой рукой она придерживала дверь, как убрала волосы со лба, что сказала о погоде. Герман слушал и не вмешивался, пока Агеев не произнёс:

— Она сама давала понять.

— Что именно? — спросил Черкасов.

— Что я ей нравлюсь.

— Какими словами?

Роман помолчал.

— Не всё словами говорится.

— Вы договорились о встрече?

— Нет.

— Обсуждали отношения?

— Нет. Но я же не мальчик, чтобы не понимать.

Он посмотрел на Германа, ожидая мужского согласия. Ратников не изменил выражения лица.

Роман предлагал подвезти её после работы. Яна дважды отказалась. Один раз сказала, что идёт с коллегой, другой — что ей недалеко. Он объяснял эти отказы осторожностью: не знает его достаточно, боится, что станет настаивать. Поэтому старался показать, что может быть полезен. Спрашивал об отце, предлагал бесплатно перевезти что-нибудь ещё, привезти тяжёлые покупки.

— Она просила вас об этом?

— Пока нет.

Герман записал последнее слово.

В день исчезновения Роман приехал заранее. Машину поставил с боковой стороны здания, чтобы не мешать у входа. Яна вышла с пакетом. Сначала поговорила с кем-то возле угла; Агеев видел мужчину, но не слышал разговора. Потом подошла ближе, узнала машину и остановилась.

Это могло объяснять чужой голос в сообщении отцу, однако установить, кто обращался к ней на улице, ещё предстояло. Герман не стал соединять два события только потому, что они удобно ложились одно за другим.

— Что вы ей сказали? — спросил он.

— Предложил отвезти.

— Куда?

— К отцу. Она ответила, что сначала домой надо.

— Согласилась сразу?

— Не сразу. Я сказал, всё равно в ту сторону.

— Вам действительно было по пути?

Агеев посмотрел на стол.

— Нет.

Яна села впереди. Положила пакет на колени, пристегнулась, назвала адрес. Роман включил музыку, спросил, тяжёлая ли была смена, потом начал рассказывать о работе. Она отвечала коротко. По его словам, не грубила, но почти всё время смотрела в окно.

— Я спросил, почему она такая холодная.

Черкасов поднял глаза.

— Именно так сказали?

— Может, не этими словами.

— Постарайтесь вспомнить свои.

Агеев потёр переносицу.

— Сказал: на работе нормально разговариваешь, а сейчас будто чужие.

Яна ответила, что устала.

Он предложил заехать поесть. Она отказалась. Предложил купить что-нибудь отцу, раз они уже в машине. Снова отказалась. Тогда спросил, есть ли у неё мужчина.

— Она сказала, что это не моё дело.

— Что вы ответили?

— Что можно и нормально сказать.

В комнате было слышно, как защитник переворачивает страницу. Роман замолчал, прислушиваясь к этому звуку, затем продолжил.

Он проехал нужный поворот.

Сначала объяснил, что впереди ремонт. Яна сказала, что утром там всё было открыто. Роман ответил, что знает дорогу лучше, потому что ездит каждый день. Через некоторое время она попросила остановить.

— Вы остановились?

— Не сразу.

— Почему?

— Нельзя было там.

— Где именно?

Роман назвал участок дороги. Черкасов отметил его для проверки.

— Потом она начала нервничать, — сказал Агеев. — Полезла к телефону.

— Что значит «полезла»?

— Достала из кармана.

Герман посмотрел на его руки.

— Вы мешали ей звонить?

— Сказал, зачем это. Мы же едем, всё нормально.

— Куда вы везли её?

Агеев молчал.

Черкасов повторил вопрос.

— Хотел поговорить спокойно. Чтобы без этой её спешки.

Он свернул к дороге, возле которой стояли гаражи и несколько нежилых строений. Там остановил машину. Яна снова потребовала открыть дверь и выпустить её. Роман утверждал, что дверь не запирал, но тут же пояснил: когда она потянулась к ручке, схватил её за рукав.

— Зачем?

— Она бы ушла.

После ответа Агеев словно сам услышал, что произнёс. Выпрямился и быстро добавил:

— В смысле, не дослушала бы. Я не держать хотел.

Герман ощутил тяжесть в груди. В деле Лосева эти слова звучали иначе, но заканчивались тем же: чужое право уйти объявлялось помехой разговору. Он заставил себя не произносить сравнение вслух. Здесь были Яна, Роман и конкретная дорога, которую ещё нужно было осмотреть.

— Что вы хотели ей сказать?

— Что нельзя так с людьми. Сначала улыбаться, потом…

— Она обещала вам что-нибудь, кроме оплаты перевозки?

Роман отвернулся.

— Вы всё переворачиваете.

— Я спрашиваю о договорённости между вами.

Ответа не последовало.

О первом ударе Агеев рассказал не сразу.

Сначала сказал, что Яна дёрнулась и ударилась. Потом — что оттолкнул её руку с телефоном. После уточняющих вопросов признал: ударил по лицу, когда она попыталась открыть дверь второй раз.

Герман не перебивал. Рядом с признанием оставались прежние объяснения. Ни одно не исчезало оттого, что следующее звучало правдоподобнее.

— Чем ударили?

Агеев показал рукой.

Его попросили ответить словами.

После удара Яна закрыла лицо ладонями. Кровь попала на куртку и сиденье. Она перестала спорить, и именно это Роман поначалу назвал тем, что «успокоилась».

— Что она сказала? — спросил Черкасов.

— Попросила салфетки.

В тишине этот ответ прозвучал так, что Герману пришлось опустить взгляд.

Женщина сидела в машине человека, который не повёз её по названному адресу, удержал и ударил. Чтобы вытереть кровь, ей снова приходилось просить его.

— Вы дали?

— В бардачке были.

— Выходили из машины?

— Да. Потом.

Яна тоже вышла. Держала салфетки возле рта, отошла от двери и набрала номер. Роман попытался забрать телефон. Она не отдала.

Дальше его рассказ снова начал распадаться на слова, в которых действие происходило как будто само: телефон выпал, она споткнулась, куртка порвалась. Черкасов возвращал его к каждому глаголу, спрашивал, где находились руки, кто двигался, что видел лично.

Агеев несколько раз просил воды.

— Я не убивал её, — повторял он.

— Сейчас расскажите, что сделали после того, как она упала.

Он тяжело дышал.

— Поднял.

— Как?

— За руки.

— Она могла стоять?

— Да.

— Говорила?

— Да.

— Что именно?

Роман закрыл глаза.

— Чтобы я ушёл.

Он оставил её возле низкого кирпичного здания с заколоченными окнами. Сказал, что уедет, раз она так хочет. Утверждал, что предложил снова сесть в машину и отвезти в больницу, но Яна отказалась.

— Почему вы не вызвали помощь сами? — спросил Герман.

— Она же была на ногах.

— Вы видели кровь.

— Из губы. Я думал, ничего серьёзного.

— Вы знали, какие ещё повреждения ей причинили?

Роман не ответил.

Телефон Яны, по его словам, остался у неё. Пакет с хлебом — в машине.

Эту деталь Черкасов уточнил отдельно.

— Что вы с ним сделали?

— Выбросил.

— Где?

Агеев назвал место.

— Когда?

— Позже.

— После чего?

Он долго смотрел на пустой стакан.

— Когда салон убирал.

Герман положил ручку. За весь разговор он ни разу не повысил голоса, но теперь почувствовал, что может не удержаться, если задаст вопрос сразу. Он смотрел на Романа и представлял пакет, который Яна везла отцу, салфетки с кровью, тряпку в руке человека, решавшего, как привести машину в порядок.

Черкасов продолжил сам.

— Вы пытались связаться с ней?

— Да.

— Когда?

— После того, как уехал.

Звонки предстояло сопоставить с полученными сведениями. Агеев утверждал, что она не ответила. Тогда он вернулся.

— На то же место?

— Да.

— Через сколько?

— Минут через пятнадцать. Может, двадцать.

— Она была там?

— Нет.

— Вы искали?

— Посмотрел вокруг. Позвал.

— Кому сообщили, что оставили травмированную женщину и теперь не можете найти?

Роман прижал ладони к коленям.

— Никому.

На место поехали после оформления необходимых действий. Рассказ Агеева проверяли с участием защитника, фиксируя маршрут и всё, что он показывал. Герман не позволял себе заранее видеть здесь последнее место, где Яна была жива. Пока это было место, указанное человеком, который уже несколько раз менял объяснения.

Дорога уходила в сторону от жилых кварталов. Днём здесь было не совсем пусто: возле гаражей ремонтировали автомобиль, мужчина в рабочей куртке вёл велосипед, на бетонной плите сидели две вороны. Вечером, в конце смены Яны, освещение оставалось только со стороны проезда.

Агеев показал, где остановил машину.

Потом — где она упала.

В нескольких шагах находилась низкая стена бывшего хозяйственного строения. У земли сохранились осколки стекла, пластиковая бутылка, клочья старой упаковки. Нельзя было назначить каждый предмет частью преступления только потому, что теперь сюда привезли подозреваемого.

Светличная осматривала участок вместе с местными специалистами. Время прошло, погода менялась. Работа могла ничего не дать, но пропустить её было нельзя.

Агеев стоял возле машины и смотрел на собственные ботинки.

— Покажите, где она находилась, когда вы уезжали, — попросил Черкасов.

Роман подошёл к углу здания.

— Здесь.

— Стояла?

— Сидела.

Герман поднял глаза.

— В кабинете вы сказали, что она была на ногах.

— Она потом села.

— До вашего отъезда?

— Да.

— Почему раньше не сказали?

Роман сжал рот.

Защитник предложил ему не торопиться и отвечать только о том, что помнит. Агеев кивнул.

— Она у стены сидела. Так.

Он показал, как Яна подтянула к себе колени.

— Вы видели её лицо?

— Не всё. Волосы закрывали.

— Она смотрела на вас?

— Нет.

— Как вы поняли, что ей не нужна помощь?

Агеев резко повернулся.

— Она сама велела мне уехать!

Голос разнёсся по пустому проезду. Мужчина с велосипедом остановился за ограждением, посмотрел в их сторону и по требованию сотрудника пошёл дальше.

Герман подошёл ближе.

— Она просила вас оставить её в покое. Вы проверили, может ли она самостоятельно добраться до людей?

Роман молчал.

Он стоял на том месте, откуда уехал, и впервые не пытался заменить её отказ от него отказом от любой помощи.

Предварительное сопоставление записей с сохранившихся камер позволило сузить промежуток между двумя проездами автомобиля Агеева. Семнадцать минут. Для окончательной последовательности ещё проверяли время на разных устройствах, но сам факт возвращения подтверждался.

Что произошло с Яной за эти минуты, оставалось неизвестным.

Герман несколько раз перечитал рабочую таблицу. Машина уехала. Машина вернулась. Между двумя событиями было пустое место, в которое нельзя было вписать человека только потому, что без него не получалось закончить историю.

Агеев мог лгать, будто оставил её живой.

Мог вернуться не туда, куда показывал.

Мог действительно не найти.

Проверять нужно было всё.

Светличная принесла результаты предварительного изучения записей с проезда. Изображение было плохим. Камера находилась далеко, часть дороги закрывали ветви, номера проходивших автомобилей различались не всегда. Удалось выделить ещё несколько машин. Среди них — светлый фургон, появившийся после первого отъезда Агеева.

— Не делаем из него ответ, — сказал Герман.

Светличная посмотрела на него устало.

— Я принесла список для проверки. Ответа у меня нет.

Он сразу поднял ладонь.

— Прости. Я не тебе.

Она положила листы на стол.

— Тогда себе и скажи.

Таисия узнала об установлении личности найденной женщины из сообщения следствия. На этот раз никто не прислал ей чужих догадок. Герман сам коротко объяснил, что погибшую звали Яной и что проверяются возможные связи между делами.

Женщина выслушала и спросила, была ли Яна в том кресле.

— Мы этого не установили.

— А тот, второй, который приходил…

— Его показания проверяем. Ваш рассказ с ним не обсуждали в подробностях.

Таисия помолчала.

— Я всё время думаю: если бы он тогда заглянул.

Герман сидел у окна. На столе перед ним лежала схема проезда, где, по словам Агеева, он оставил Яну.

— Я понимаю, почему вы возвращаетесь к этому.

— Нет, не понимаете. Я тогда после его ухода ещё ждала. Думала, он не понял сразу, но потом поймёт. Вернётся. Человек ведь слышал.

Она говорила без прежней злости, и от этого слушать было тяжелее.

— Я даже тише стала. Чтобы услышать, как обратно идёт.

Герман закрыл папку.

Таисия не знала, что человек, которого сейчас проверяли, однажды уже услышал её и ушёл. Не знала, что теперь он говорил о другой женщине: вернулся, но не нашёл.

Ратников не сообщил ей этого по телефону. Она имела право узнавать относящиеся к ней сведения в надлежащем порядке, с необходимыми пояснениями, а не получать новую травму из случайной фразы уставшего следователя.

— Я передам Агнии, что вы хотите поговорить, — сказал он.

— Я не просила.

— Тогда не буду.

Она долго молчала, затем тихо произнесла:

— Передайте. Только пусть вечером. Днём я должна работать.

Вечером Агния спросила Германа, почему он снова не отвечает на сообщения.

Они встретились в гостиничном коридоре. Он шёл с папкой, она — с пакетом из аптеки. Оба остановились возле двери, и на несколько секунд возникло нелепое ощущение, будто это обычная встреча людей, живущих в соседних номерах.

— Я видел. Собирался перезвонить.

— Три часа назад.

— Был занят.

Она посмотрела на него и не стала сразу открывать дверь.

— Я не спрашивала отчёт по делу. Я написала, что мне плохо.

Герман достал телефон.

Сообщение действительно было. Короткое: «Не могу сегодня одна. Позвони, когда освободишься».

Он прочёл и поднял глаза.

— Прости. Я увидел начало и…

— Решил, что потом.

Он кивнул.

Агния убрала телефон, который держала в руке.

— Я весь день разговариваю с людьми, которым нельзя помочь одним разговором. Потом прихожу сюда и опять жду, пока ты закончишь спасать остальных.

Герман хотел сказать, что никого сегодня не спас. Вовремя понял, как это прозвучит.

— Что случилось?

— Ничего нового. Вот это и случилось.

Она прислонилась затылком к стене.

— Я слушала Таисию. Потом ещё одну женщину, по другому обращению. В какой-то момент поймала себя на том, что заранее знаю, где она остановится и что спросит. И испугалась. Не за неё — за себя. Что начинаю слышать знакомую последовательность вместо человека.

Герман положил папку на пол.

— Пойдём.

— Куда?

— В номер. Я сейчас с тобой.

Она смотрела на него несколько секунд, затем открыла дверь.

Они не разговаривали о любви. Герман снял с неё пальто, повесил, налил воды. Агния села на кровать и долго не могла перестать тереть ладонями лицо. Потом позволила ему обнять себя и расплакалась, уткнувшись в его плечо.

Он держал её, не пытаясь подобрать объяснение, почему они выбрали эту работу. Сегодня любое объяснение звучало бы как требование выдержать ещё немного.

Через некоторое время она сказала:

— Мне завтра всё равно надо туда.

— Знаю.

— И тебе.

— Знаю.

Она выпрямилась, вытерла лицо и посмотрела на папку, оставленную у двери.

— Только сейчас пусть там лежит.

Герман кивнул.

Телефон зазвонил через несколько минут. Он посмотрел на имя Черкасова и ответил, не выпуская её руки.

По запросу проверяли вызовы экстренных служб в районе указанного Агеевым места. Сопоставляли время, содержание, сведения о выездах. Семь недель назад обращения о женщине с повреждениями лица поступали не один раз; нельзя было выбрать подходящее только по сходству жалоб.

Один звонок требовал немедленной проверки.

Звонила сотрудница небольшого круглосуточного магазина, расположенного у выхода из проезда. Она сообщила, что к ней подошла женщина в крови, попросила вызвать помощь, но не смогла внятно назвать адрес. На место направили бригаду. Когда она приехала, женщины уже не было.

— Вызов раньше не связали с Яной? — спросил Герман.

— В описании не было имени, — ответил Черкасов. — Сейчас сверяем время и опрашиваем продавщицу. Не объявляем совпадение установленным.

— Почему она ушла?

— Продавщица говорит, подъехал мужчина. Сказал, что отвезёт сам.

Агния почувствовала, как напряглась его рука, и отпустила.

В магазин Герман поехал утром вместе с Неверовым. До этого сотрудницу опросили без предъявления фотографии Яны, зафиксировав её собственное описание. Женщину звали Людмилой. Она проработала там одиннадцать лет и помнила тот вечер, потому что потом несколько раз звонила в больницы узнать, приняли ли пострадавшую.

Сейчас магазин был освещён ярко, пах моющим средством и горячей выпечкой из маленькой печи. Людмила провела их к боковой двери, которой пользовались сотрудники.

— Она отсюда подошла. На крыльцо не поднялась, села вот здесь.

У стены стоял ящик для пустой тары. Семь недель назад, по словам продавщицы, на его месте лежал свёрнутый резиновый коврик.

— Рот весь в крови. И подбородок. Я сначала подумала, машина сбила.

— Что она сказала?

— «Можно позвонить». Я спросила, кому. Она говорит, в скорую. Телефон у неё был, только экран разбит, не смогла, наверное.

Неверов записывал.

Людмила принесла воду, бумажные полотенца, вышла к женщине и позвонила сама. Пострадавшая пыталась вытирать лицо, но руки дрожали. Несколько раз просила не вызывать человека, с которым приехала.

— Имя называла?

— Нет. Говорила: только не ему.

— Вы спрашивали, кто он?

— Спросила. Она не ответила. Ей трудно было говорить.

Герман смотрел на край крыльца. От места, которое указал Агеев, сюда можно было дойти. Сколько времени понадобилось травмированной женщине, предстояло оценить по совокупности сведений, но маршрут существовал.

— Что произошло потом?

Людмила прижала ладонь к фартуку.

— Покупатель позвал. Я на минуту внутрь зашла. Когда вышла, машина уже стояла. Мужчина рядом с ней.

— Опишите его.

Она описала одежду, примерный рост, то, что помнила о лице. Не назвала ни бороды, ни шрама, ни броской приметы, за которую легко было бы ухватиться. Самым отчётливым воспоминанием остался его голос: спокойный, чуть раздражённый, будто окружающие мешали сделать очевидное.

— Он сказал, что отвезёт в приёмное. Что ждать здесь нельзя, холодно.

— Представился?

— Нет.

— Говорил, что знает её?

Людмила задумалась.

— Прямо не говорил. Сказал: я её заберу.

Герман записал фразу.

— Женщина согласилась?

Продавщица посмотрела на него, и глаза у неё налились слезами.

— Она спросила, можно ли мне с ними.

Неверов перестал писать.

— Что вы ответили? — тихо спросил Герман.

— Что я на работе одна.

Людмила отвернулась к двери. Из магазина донёсся сигнал кассы, кто-то из сотрудников засмеялся, не зная, о чём они говорят снаружи.

— Я сказала, меня штрафанут, если уйду. Она кивнула. Представляете, ещё кивнула мне, что понимает.

Герман дал ей время.

— Вы видели, как она садилась?

— Да. Он помог. Держал под локоть. Она сама шла, только медленно.

— Что было у неё в руках?

— Телефон. Полотенца мои. Пакета не было.

— Вы запомнили машину?

Людмила назвала цвет, приблизительный тип кузова и часть того, что увидела сзади. Номер целиком не прочла. Камера магазина снимала вход с другой стороны; участок возле служебной двери в кадр не попадал.

— Когда приехала скорая, я всё сказала, — произнесла она. — Мне ответили, что если отвезли, в больнице разберутся. Я потом сама звонила. Но я же фамилии не знала.

Она заплакала и сердито вытерла щёку тыльной стороной ладони.

— Вы думаете, я так легко её отпустила? Я спросила, точно довезёт ли. Он сказал: «Конечно. Вы же не оставите её на улице».

Герман поднял глаза от листа.

Мужчина переложил выбор на продавщицу. Сделал её согласие условием помощи, которую обещал сам.

— Ещё что-нибудь помните?

Людмила кивнула.

— Когда он дверцу открыл, она обернулась ко мне. Я думала, поблагодарить хочет.

Продавщица закрыла рот ладонью, переждала и закончила:

— А она попросила номер машины записать.

В магазине снова пискнула касса.

— Я сказала: конечно, запишу. Только ручку возьму.

Людмила смотрела на Германа, уже не вытирая слёз.

— Пока искала, он уехал.

Фотографию Яны предъявляли после того, как описание было закреплено, соблюдая необходимый порядок. Людмила узнала её. Это узнавание требовало оценки вместе с остальными сведениями, но теперь у следствия появилось независимое подтверждение возможного продолжения маршрута после машины Агеева. Яна добралась до людей. Попросила вызвать помощь. Пыталась не оставаться с незнакомцем одна и попросила записать номер.

Герман ехал обратно, держа перед собой лист с её последними известными словами. Он больше не мог думать о семнадцати минутах как о пустоте между двумя проездами автомобиля.

В эти минуты она шла с разбитым лицом, держала сломанный телефон, искала свет и открытую дверь. Когда нашла, постаралась сделать всё, что могло её защитить.
На светофоре Неверов остановил машину.

— Отцу скажем? — спросил он.

— Когда закрепим и сопоставим остальное. И скажем всё, что сможем подтвердить.

Молодой сотрудник кивнул, не отрывая взгляда от дороги. Герман посмотрел на светлый фургон, остановившийся в соседнем ряду. Обычная машина, грязные колёса, наклейка о продаже запчастей, водитель с телефоном у уха. Через секунду загорелся зелёный, и фургон ушёл вперёд. Ратников набрал Черкасова.

— Нужны сведения о доставленных в больницы женщинах за тот вечер. Проверяем не только имя Яны. И все машины из проезда — по маршрутам.

— Уже начали.

Герман убрал телефон. Яна не исчезла бесследно. Она оставляла следы там, где могла: звонком, просьбой, обращённым к продавщице лицом. Теперь от живых требовалось наконец пройти по ним до конца.




                Глава 7. Кому она поверила.




   Людмила всё-таки записала машину. Вспомнила об этом ночью, когда закрывала магазин: не номер целиком, а две цифры и букву. Машина уже отъезжала, задний фонарь ярко светил ей в глаза, и она успела разглядеть только часть знака. Вернулась к кассе, записала на обороте чека, потом сунула его под клавиатуру, чтобы не потерялся. Когда приехала скорая, объяснила, что женщину увезли, а про бумажку забыла. Через несколько дней чек оказался в коробке с документами, которые хранили на случай расхождений по кассе.

Теперь она перевернула эту коробку на стол и перебрала всё до последней квитанции. Позвонила Неверову в начале пятого утра.

— Только вы не думайте, что я сейчас придумала.

Он приехал сам, не дожидаясь начала рабочего дня. Чек лежал на чистом листе, Людмила не притрагивалась к нему после звонка. На лицевой стороне сохранились дата и время покупки, на обороте — неровные знаки и слово «светлая». Продавщица встретила сотрудника у двери.

— Я ведь хотела. Честно хотела записать.

Неверов попросил рассказать, когда именно появилась запись, кто мог её видеть и как чек хранился. Людмила отвечала терпеливо. Руки у неё дрожали сильнее, чем накануне.

Бумажка ещё не называла человека, который увёз Яну. Но она была написана до того, как Людмила увидела её фотографию, до новых вопросов и предположений. Теперь следствию предстояло проверить даже те знаки, в чтении которых сама женщина не была уверена.

К утру список автомобилей стал короче.

Герман пришёл к Климову после предварительной договорённости. Врач принимал его в небольшом кабинете, где стояли два стула, стол и металлический шкаф. На подоконнике лежали очки в мягком футляре; Климов надел их, когда Ратников положил перед ним дополнительные материалы для последующего изучения в установленном порядке.

— Я не за заключением, — сказал Герман.

— Хорошо. Потому что его пока нет.

Климов не улыбнулся. Он не был неприветлив, просто не поддерживал разговоры, которые могли создать ложное ощущение, будто профессиональное мнение уже существует и осталось только произнести его без официальной бумаги.

Герман объяснил, что требуется уточнить перечень документов. Туманов рассказывал о прежних обращениях за помощью, но называл разные учреждения, путал даты и одновременно уверял, что хорошо помнит фамилии врачей. Часть сведений проверили; некоторые не подтвердились, по другим ещё ждали ответы.

— Не надо считать любую неточность симуляцией, — сказал Климов. — И не надо считать любое уверенное описание доказательством симптома. Пусть будут первичные документы, если они существуют.

— Он понимает, чего от него ждут?

— Кто?

— Врачи.

Климов снял очки.

— Я не могу отвечать за то, что он понимает. Могу описать, как беседует. Он часто пытается выяснить, какое значение будет иметь ответ, прежде чем его дать. Это наблюдение. Оно не заменяет исследования.

Герман кивнул.

— Он просит признать, что не мог собой управлять.

— Просьба мне известна.

— А когда спрашивают о конкретном действии, объясняет его целью. Не выпустил, потому что хотела уйти. Не вызвал помощь, потому что боялся последствий.

— Эти сведения будут оцениваться вместе с остальными. Вы ведь пришли не затем, чтобы я выбрал нужную вам формулировку?

Вопрос прозвучал спокойно, но Герман почувствовал раздражение.

— Нет.

Климов подождал.

Ратников посмотрел на папку, которую всё ещё придерживал ладонью.

— Я хочу понять, не пропускаем ли мы что-нибудь.

— Тогда оставляйте противоречия в документах. Не исправляйте человека до того, как его исследуют.

На очередной беседе Туманов снова заговорил о голосе, который якобы слышал ночью. Климов попросил вернуться к первому такому случаю. Не к самому страшному, не к последнему, а к тому, который задержанный считал началом.

Сначала Туманов назвал прошлую зиму. Затем вспомнил, что похожее происходило ещё несколько лет назад. Описывал то слова, произнесённые возле уха, то собственную мысль, от которой не мог избавиться. Климов не спорил и не предлагал готовых названий. Возвращался к условиям: где находился, что делал перед этим, спал ли, употреблял ли алкоголь, как отреагировал, рассказывал ли кому-нибудь.

Постепенно Туманов начал сердиться.

— Вы будто ловите меня.

— Я пытаюсь понять, что вы переживали.

— Я сказал: голос.

— Это ваше обозначение. Мне нужно описание.

Туманов откинулся на спинку стула.

— А если я не умею правильно?

— Не требуется правильно. Расскажите так, как можете.

Некоторое время он молчал, затем спросил, могут ли воспоминания приходить чужим голосом. Климов уточнил, что именно он называет воспоминанием. Туманов снова начал говорить о неблагодарности людей, которым помогал.

— Вы помните случай, когда помощь приняли, а потом отказались от дальнейшего общения? — спросил врач.

Туманов усмехнулся.

— Таких полно.

— Что вы тогда делали?

— Ничего.

— Приведите пример.

Он рассказал о бывшей знакомой. Покупал продукты, ремонтировал кухонный шкаф, отвозил её на работу. Потом она перестала отвечать на звонки. Туманов приехал к ней, потребовал вернуть потраченные деньги, хотя прежде говорил, что ничего не нужно.

— Она вернула?

— Часть.

— После этого вы перестали приезжать?

— Она замки поменяла.

Климов сделал запись и попросил назвать время событий, чтобы сведения можно было проверить.

— Зачем вам это? — спросил Туманов.

— Вы привели пример из своей жизни. Он помогает понять, как развивались ваши отношения с людьми.

Туманов посмотрел на блокнот врача.

— Напишите, что она пользовалась мной.

— Я записал ваши слова.

— Нет. Не «мои слова». Что пользовалась.

Климов поднял глаза.

— Этого я пока не установил.

Туманов долго сидел, сжав губы, затем отвернулся. Врач не стал заполнять молчание. В конце беседы задержанный сообщил, что голова болит и больше говорить не хочет. Встречу завершили, его жалобу передали для необходимой оценки.

В коридоре Туманов спросил сопровождавшего сотрудника, часто ли Климов признаёт людей больными.

Сотрудник ответил, что не знает.

Туманов больше ни о чём не спрашивал.

В деле Ульяны тем временем появились результаты, которых ждали несколько дней.

Биологические следы, обнаруженные в машине Туманова и на отдельных предметах в мастерской, связали с погибшей. Их расположение требовало сопоставления с другими данными; само совпадение не рассказывало, как именно произошла смерть. Однако версия о незнакомой женщине, которую Туманов встретил у магазина и почти не касался после её прихода, становилась всё труднее совместимой с материалами.

Черкасов пригласил его на допрос с участием защитника.

На этот раз не начинал с обвинительного вопроса. Предложил ещё раз рассказать, что произошло после приезда Ульяны за креслом. Факт заказа и её цель уже подтвердились перепиской, документами и показаниями.

Туманов признал, что она приехала как клиентка.

— Почему раньше говорили, что нашли её возле магазина?

— Испугался.

— Чего?

— Что из-за денег решат.

— Из-за каких денег?

Ремонт был оплачен не полностью. Ульяна внесла аванс, остаток должна была передать при получении. Увидев кресло, потребовала закончить работу или вернуть часть суммы. Туманов утверждал, что оставалось немного, а она «раздула скандал».

— Что именно сказала?

— Что так не договаривались.

— Она кричала?

— Разговаривала неприятно.

— Какими словами?

Он не смог сразу привести пример. Потом вспомнил, что Ульяна сфотографировала недоделанную спинку и сказала, что напишет отзыв.

Герман заметил, как Туманов потёр повреждённую костяшку.

— Вы пытались забрать телефон?

— Попросил убрать.

— Она убрала?

— Нет.

— Что вы сделали?

Он посмотрел на защитника.

Ответы дальше шли с остановками. Туманов признал, что схватил Ульяну за руку, затем толкнул. Утверждал, что хотел только прекратить съёмку. Она попыталась пройти к выходу, он встал перед ней. Началась борьба.

Черкасов просил описывать действия, не подменяя их словами «поссорились» и «получилось».

— Она меня поцарапала, — сказал Туманов.

— В какой момент?

— Когда держал.

— Как держали?

Он показал.

Его попросили ответить словами и пояснить положение рук.

Герман слушал, не опуская глаз. Здесь не было человека, умершего во сне, и не было случайной находки. Была Ульяна, приехавшая за материнским креслом, пытавшаяся уйти с телефоном, на котором остались фотографии незаконченной работы.

— Вы слышали, что она говорила? — спросил Черкасов.

Туманов кивнул.

— Что именно?

— Отпусти.

— Вы отпустили?

— Не сразу.

В комнате стало слышно, как работает вентиляция.

Туманов смотрел перед собой. Лицо его не изменилось, только пальцы перестали двигаться.

— Почему? — спросил Герман.

— Она бы позвонила.

Черкасов записал ответ. Ни один из них не стал произносить, кому именно: это ещё предстояло уточнить.

После смерти Ульяны Туманов пытался убрать кровь, перемещал тело и менял положение предметов. Когда дошли до столика и чашки, он опять сослался на панику. Но затем признал, что вспомнил публикации о Лосеве.

— Зачем? — спросил Герман.

— Вы всё равно уже решили.

— Расскажите, какое значение это имело для ваших действий.

Туманов наклонился вперёд.

— Там ведь писали, что он больной. Что боялся один оставаться.

— Вы рассчитывали, что так подумают и о вас?

Он не ответил сразу.

Защитник попросил перерыв.

До перерыва оставался один вопрос. Черкасов задал его спокойно:

— Вы сами выбрали, что переставить в комнате, чтобы её вид напоминал известное вам преступление?

Туманов посмотрел на него и произнёс:

— Я думал, иначе никто не станет разбираться, что со мной.

После допроса Герман вышел в коридор и остановился возле окна. Там стояла Агния с папкой под мышкой. Она пришла обсудить дальнейшую помощь Таисии и ждала, когда он освободится.

— Признал? — спросила она.

— Часть действий. Теперь проверять по каждому.

Она кивнула.

Герман прислонился плечом к стене.

— Он сделал из чужого преступления оправдание для своего.

— Это его объяснение?

— Да.

— Тогда и его проверяй.

Он посмотрел на неё.

Агния устало улыбнулась.

— Я помню, что говорила вчера. Ты тоже помни.

В её голосе не было ни строгости врача, ни желания утешить. Просто она знала, как легко ему сейчас принять признание за последнюю недостающую часть, потому что слишком хотелось закончить хотя бы одно из дел.

— Поедешь к Таисии? — спросил Герман.

— Пока поговорим удалённо. Она хочет вернуться сюда для необходимых действий, но не решила, сможет ли войти в мастерскую.

— Не обязательно начинать с помещения.

— Я ей так и сказала.

Герман взял папку, которую она передала.

— Спасибо.

Агния задержала руку на его запястье.

— Сегодня вечером ответь на звонок.

— Отвечу.

По машине, увёзшей Яну, оставались два основных кандидата. Оба светлые, оба проходили по соседним участкам дороги в подходящий промежуток времени. Частичная запись Людмилы позволяла сузить поиск, но один знак она могла принять за другой. Сведения проверяли по владельцам, маршрутам, внешним особенностям автомобилей.

Один фургон быстро исключить не удалось, однако его водитель предоставил проверяемые сведения о доставке. По второй машине возникло больше вопросов.

Она принадлежала небольшой фирме, занимавшейся обслуживанием отопительного оборудования. В обозначенный день ею пользовался сотрудник по имени Егор Власов. Рабочий маршрут заканчивался раньше, чем автомобиль появился возле проезда. Руководитель фирмы объяснил, что машину разрешали брать домой, если утром предстоял ранний выезд.

Власов находился в городе. Его попросили прибыть для беседы, не сообщая всех обстоятельств.

Он приехал в рабочей одежде, с потемневшими от грязи манжетами. Был лет сорока пяти, высокий, худощавый, с короткими светлыми волосами. На вид уставший. Представившись, спросил, связано ли приглашение с дорожным происшествием.

Черкасов объяснил, что устанавливают маршрут автомобиля в определённый вечер.

Власов достал телефон, открыл календарь. На нужной дате стоял адрес заказчика.

— После работы куда поехали? — спросил следователь.

— Домой.

— По пути останавливались?

— В магазине, наверное. Надо смотреть.

— Подвозили кого-нибудь?

Власов поднял глаза.

Пауза оказалась короткой. Герман отметил её, не придавая значения раньше времени.

— Женщину, — ответил Власов. — Она возле магазина была. Лицо разбито.

Черкасов попросил рассказать подробно.

Он описал служебный вход, продавщицу, сидевшую женщину. Сказал, что остановился, потому что решил: нужна помощь. Ему сообщили, что скорую уже вызвали, но пострадавшая мёрзла. Он предложил отвезти её в больницу.

— В какую отвезли?

— Не довёз.

Власов сложил руки на столе.

— Она попросила выйти.

— Где?

Он назвал остановку на окраине жилого района.

— Почему?

— Сказала, передумала. Ей надо к знакомым.

— Вы видели, куда она пошла?

— К домам.

— Помогли выйти?

— Да.

— В каком состоянии она была?

— Разговаривала. Шла сама.

Герман смотрел на Власова и чувствовал, как трудно теперь слышать эти слова, не подставляя вместо него Агеева. Два человека говорили о женщине в крови, которую якобы оставили живой по её собственной просьбе.

— Она назвала вам имя?

— Нет.

— Вы спросили?

— Кажется, спросил. Не ответила.

— Что ещё говорила?

Власов задумался.

— Что не хочет обратно.

— Куда?

— Не объяснила.

— Вы сообщили кому-нибудь, что не довезли её до больницы?

— Нет.

— Почему?

Он посмотрел на следователя с недоумением.

— Она взрослая. Я же не мог силой везти.

Герман опустил взгляд к записи. Это могло быть правдой. И потому требовало ровно такой же проверки, как ложь.

Власов указал путь, по которому ехал. Назвал место остановки, объяснил, где развернулся. Согласился предоставить автомобиль для осмотра при необходимом оформлении, сообщил контакты руководителя.

Черкасов не задерживал его разговором ради впечатления. Сведения сразу передали для проверки, а дальнейшие действия решали на основании материалов.

Когда Власов вышел, Герман остался сидеть.

— Ты что-то заметил? — спросил Черкасов.

— Он пока дал связный рассказ.

— Это не ответ.

— Это единственное, что я сейчас могу сказать.

За окнами темнело. В коридоре убирали пол, пахло влажной тряпкой. Герман подумал, сколько раз за последние дни видел мужчин, которые могли уходить из комнаты, пока судьба женщины оставалась на столе между папками.

Через час пришли первые сведения по указанной остановке.

Автомобиль Власова действительно проходил рядом. Но на сохранившемся изображении не было видно, чтобы он останавливался там, где водитель описал высадку. Обзор оставался неполным, и это пока не доказывало обман. Проверку расширили на соседние участки.

Ещё позже выяснилось, что домой Власов вернулся существенно позднее, чем можно было ожидать по названному маршруту. Промежуток требовал объяснения.

Герман попросил не звонить ему с уточняющими вопросами, пока не сопоставят все доступные сведения. Сейчас каждая сообщённая подробность могла помочь виновному поправить рассказ — или без оснований напугать человека, который действительно только подвёз женщину.

Борис Леонидович в тот вечер впервые вышел во двор без необходимости ехать к следователю. Двоюродная сестра уговорила его пройти до скамейки. Он взял трость, надел куртку, долго искал ключи и сердился, что они переложены.

Соседка у подъезда поздоровалась. Потом поняла по его лицу, что спрашивать о Яне не надо, и сказала только:

— Посидите. Сегодня тепло.

Он сел.

На соседней скамейке мужчина учил маленькую девочку завязывать шнурок. Она отталкивала его руку, требовала сама, потом сердилась, потому что петля распадалась.

Борис Леонидович смотрел на них и вспомнил, как Яна в детстве завязывала два узла один на другом. Не могла потом развязать, стягивала обувь, наступая одной ногой на пятку другой, за что он ругался. Сейчас он бы отдал всё, что осталось, за возможность увидеть её у двери, сердитую, торопящуюся, с одним уже снятым ботинком.

Он поднялся слишком резко. Сестра придержала его за локоть.

— Домой?

Он кивнул.

В квартире она пошла ставить чайник, а он достал из ящика маленькую коробку. В ней лежали детские фотографии, несколько открыток и браслет из дешёвых бусин, который Яна сделала для матери. После смерти жены Борис Леонидович не знал, куда его деть, и оставил здесь.

Он взял браслет в ладонь. Резинка давно растянулась, бусины разошлись, между ними образовался пустой участок.

Яна однажды предлагала перетянуть.

Не успели.

К ночи Светличная позвонила Герману и попросила вернуться в управление. Агния была рядом, услышала разговор и сама протянула ему куртку.

— Я не исчезаю, — сказал он.

— Знаю. Напиши, когда закончишь.

Он поцеловал её в висок и вышел.

На экране в кабинете Черкасова было открыто изображение с камеры на въезде в небольшой гаражный комплекс. Фургон Власова проходил между воротами. Снимок не позволял уверенно рассмотреть пассажира, но время совпадало с частью промежутка, который водитель не объяснил.

— Чья камера? — спросил Герман.

— Охрана соседнего склада. Записи за тот период сохранились в архиве после кражи оборудования. Получили в ходе проверки маршрута.

— Сам гараж?

— Власов пользуется одним из боксов. По сведениям администрации, хранит инструмент.

Герман посмотрел на вторую отметку времени. Между въездом и выездом прошло больше часа.

— На пассажирском месте что-нибудь видно при выезде?

— Недостаточно. Не будем угадывать.

Черкасов уже готовил необходимые действия. Теперь имелось конкретное место, о котором Власов умолчал, и маршрут, несовместимый с простым возвращением домой после высадки пассажирки. Требовалось обеспечить сохранность возможных следов.

До утра оставлять это без решения не стали.

Гараж открывали в присутствии Власова, с оформлением всех необходимых действий и участием специалистов. Он не сопротивлялся, но всё время спрашивал, что именно ищут. На вопрос, зачем приезжал сюда с женщиной в машине, отвечать без защитника отказался. Это зафиксировали и не превращали отказ в признание.

Внутри было чисто. На стенах висели инструменты, возле верстака стояли ящики, у дальней стены — старый бытовой холодильник. Ничего из этого само по себе не имело особого значения. В гаражах хранили продукты, запчасти, одежду, всё, чему не находилось места дома.

Герман остался возле входа, не мешая работе.

На полу лежал резиновый коврик. Его положение зафиксировали, затем подняли. Под ним обнаружились участки, которые требовали отдельного исследования. Светличная присела рядом со специалистом, обменялась с ним несколькими словами и больше ничего не сказала.

Власов стоял снаружи.

Герман слышал его голос:

— У меня тут работа. Люди постоянно бывают.

В шкафчике над верстаком нашли женский телефон с повреждённым экраном. Аппарат был выключен. Рядом лежали зарядные устройства и старые провода; следовало установить владельца, а не назначать находку телефоном Яны по сходству повреждения.

Но Герман уже понимал, почему Черкасов перестал задавать вопросы на ходу. Дальше каждый предмет требовал внимания. В холодильнике находились закрытые ёмкости и свёртки. Открывали их специалисты, фиксируя содержимое. В какой-то момент один из них позвал коллегу, работавшего у верстака.

Разговор стал тише. Герман подошёл только после разрешения. Он увидел содержимое одной из ёмкостей и не стал спрашивать, что это значит для дела. Сейчас требовалось установить, что именно найдено, откуда произошло и как оказалось здесь.

Власов из-за порога спросил:

— Что там?

Никто не ответил ему предположением. Понадобилось участие судебно-медицинского специалиста и дальнейшее исследование. Речь могла идти о биологическом материале человеческого происхождения. Внешнего осмотра было недостаточно ни для окончательной идентификации, ни для вывода о действиях владельца гаража.

Герман вышел на воздух. Ночь была холодной. За оградой шумела дорога, рядом с машиной сотрудник грел руки о бумажный стакан. Власов стоял между сопровождавшими его людьми и смотрел в открытую дверь гаража.

— Я помог ей, — сказал он, заметив Ратникова.

Герман остановился.

— Вы сказали, что высадили её у остановки.

Власов облизнул губы.

— Я не знал, как объяснить.

Ратников смотрел на него и думал о Людмиле, которая побежала за ручкой, потому что раненая женщина попросила записать номер. О Борисе Леонидовиче, который нашёл кнопку на кровати. О Таисии, лежавшей лицом к стене и прислушивавшейся, не вернётся ли человек, услышавший её голос. В гараже продолжали работать. Герман подошёл к Черкасову и негромко сказал:

— Отдельно проверяем всё, что он называл помощью. Каждый случай, который сможем установить.

Тот кивнул. Власов больше не повторял, что женщина ушла сама.




                Глава 8. То, что осталось.




   Жена Власова приехала в управление с пакетом чистого белья. На проходной она объясняла, что мужу нужна сменная одежда, потому что его забрали с работы, а рабочие вещи пропахли технической смазкой. Сотрудник предложил подождать и уточнил, кто её вызвал. Она назвала фамилию Черкасова, потом добавила, что не совсем поняла по телефону: ей нужно дать объяснение или привезти документы.

Пакет она держала перед собой обеими руками. Евгении Власовой было сорок два года. Невысокая, аккуратно причёсанная, в тёмном пальто с мокрыми плечами. Пока ждала, несколько раз доставала телефон, смотрела на экран и убирала обратно. Сообщения мужу оставались непрочитанными.

Черкасов встретил её в коридоре, представился и пригласил в кабинет. Герман присутствовал при разговоре, но сначала не задавал вопросов.

— С ним всё нормально? — спросила Евгения, ещё не сев.

— Он находится здесь. Ему предоставлена возможность пользоваться помощью защитника.

— Я не об этом. Не ударили его?

— О повреждениях или необходимости срочной медицинской помощи мне не сообщали.

Она кивнула, поставила пакет возле стула.

— У него спина. Если долго сидит, потом разогнуться не может.

Черкасов дал ей время снять пальто. Объяснил причину приглашения, её права и возможность не отвечать на вопросы, касающиеся супруга. Евгения выслушала внимательно, но после разъяснения стала бледнее.

— Значит, дело серьёзное.

— Да.

— Что он сделал?

Следователь сообщил, что проверяется причастность Егора Власова к гибели женщины, которую он увёз от магазина. Евгения некоторое время смотрела на него, затем перевела взгляд на Германа, словно второй человек мог поправить сказанное.

— Увёз в больницу?

— Так он объяснял свои действия.

— Он и раньше возил. Если кому плохо. Однажды дедушку с остановки подобрал, тот домой дорогу забыл.

Ни Герман, ни Черкасов не перебили её.

Евгения рассказала о пожилом мужчине, о соседке, которой Власов менял трубы бесплатно, о водителе, которому помог зимой завести автомобиль. Она не подбирала доводы сознательно; память сама выдавала всё, что противоречило услышанному.

— Он не мог просто оставить человека.

Черкасов придвинул к себе лист.

— Мы как раз устанавливаем, что произошло после того, как женщина села в его машину.

Гараж Евгения знала. Бывала там несколько раз, обычно ждала возле ворот, пока муж возьмёт инструмент. Ей не нравилось помещение: холодный пол, пыль, теснота между ящиками. Если заходила внутрь, Егор начинал предупреждать, куда не наступать и чего не касаться.

— Он сердился, когда вы приходили? — спросил Герман.

— Если без звонка. Говорил, что я могу повредить что-нибудь или сама пораниться.

— А ключ у вас был?

— Раньше.

Она задумалась.

После замены замка муж обещал сделать второй комплект, но так и не сделал. Евгения несколько раз напоминала, потом перестала. Гараж был нужен ему для работы; она не видела причины спорить из-за места, где не хотела проводить время.

О холодильнике она тоже знала.

— Он его с объекта привёз. Хозяева выбрасывали. Дома места не было, оставил там.

— Что хранил?

— Еду, наверное. Питьё летом. Он целыми днями мог работать.

Её ответы звучали всё осторожнее. Женщина начинала понимать, что обычные подробности семейной жизни сейчас проверяют на другой смысл, которого она не знала.

Черкасов спросил, оставался ли Власов в гараже ночью.

— Бывало.

— Чем объяснял?

— Заказ надо закончить. Иногда мы ссорились, он уходил.

— Когда в последний раз?

Евгения назвала приблизительный период. Дату предложила уточнить по переписке. Достала телефон, пролистала сообщения и замерла.

— В тот день он написал, что задержится. Я ещё злилась.

Она повернула экран к следователю.

Вечер исчезновения Яны. Сообщение от Власова: «Не жди. Аварийный вызов».

Евгения ответила, что ужин в холодильнике.

Следом написала ещё одну фразу, которую теперь попыталась закрыть пальцем, но опоздала: «Ты хоть иногда помнишь, что дома человек?»

Она отняла руку.

— Я не знала.

— Мы не говорим, что знали, — ответил Черкасов.

— Нет. Я про неё. Про эту женщину.

Герман смотрел, как Евгения снова перечитывает собственные слова. В тот вечер ей казалось, что муж забыл о ней из-за работы. Теперь каждая буква возвращалась с другим содержанием.

К разговору об изъятом в гараже её не подводили намёками. Сказали, что там обнаружен телефон, предположительно принадлежавший Яне Грачёвой, и объекты, происхождение которых исследуется. Подробности, не нужные для вопросов к Евгении, не описывали.

Она спросила имя погибшей ещё раз.

— Яна?

— Да.

— Молодая?

— Двадцать девять лет.

Евгения опустила глаза на пакет.

Сверху лежала футболка, аккуратно сложенная так, чтобы не помять рисунок. Она машинально поправила ручки пакета, затем отодвинула его ногой под стул.

— Я думала, ему там не во что переодеться.

Никто не ответил.

Потом она рассказала о вещах, которые прежде объясняла себе как угодно, лишь бы не возвращаться к неприятному разговору. Егор иногда привозил домой женские предметы: косметичку, шарф, однажды небольшой кошелёк без документов. Говорил, что оставили заказчики, надо найти владельцев. Она подозревала измену. Муж называл её ревнивой и спрашивал, хочет ли она, чтобы он выбрасывал чужое.

— Вы помните, где эти вещи сейчас?

— Не все. Кошелёк в ящике был. Я его туда положила, чтобы глаза не мозолил.

Герман записал описание.

— Вы спрашивали, вернул ли он?

— Он сказал, вернул.

— А вы позже видели тот же кошелёк в ящике?

Она медленно кивнула.

— Решила, что опять врёт про бабу. Не хотела выяснять.

Евгения вдруг выпрямилась.

— Только не пишите, будто я понимала. Я думала, он мне изменяет. Это тоже больно, но это совсем другое.

Черкасов подтвердил, что запишет её слова точно.

Когда разговор закончился, она встала и надела пальто. Пакет остался под стулом. Герман заметил это, но не стал сразу напоминать.

У двери Евгения обернулась.

— Бельё куда?

Ей объяснили порядок передачи.

Она снова подошла к стулу, взяла пакет и несколько секунд держала его за одну ручку.

— Я пока заберу.

Следующие двое суток не дали быстрого ответа, которого ждали все.

Телефон сопоставили с документами и сведениями, полученными от семьи Яны. Нашли подтверждения, позволявшие связать аппарат с ней. Доступ к содержимому и его исследование оставались отдельной работой; никто не получил всю жизнь женщины одним нажатием кнопки.

В гараже продолжали осмотр. Фиксировали следы на полу и предметах, проверяли инструмент, упаковки, одежду. Холодильник не превращали в готовый ответ. Содержимое каждой ёмкости описывали отдельно, направляли на исследование, сопоставляли результаты по мере поступления.

Часть изъятого действительно имела человеческое происхождение.

Когда это подтвердилось, Черкасов закрыл дверь кабинета и вызвал Германа со Светличной. Они перечитали документы, уточнили, какие выводы уже допустимы, а какие ещё нет. Принадлежность отдельных объектов предстояло установить. Нельзя было считать всё найденное останками Яны только потому, что её телефон лежал в том же помещении.

— И нельзя пока говорить, зачем он это хранил, — сказала Светличная.

Герман кивнул.

На столе находился снимок обычного белого контейнера с потёртой крышкой. Из тех, в которых носят еду на работу. Его сняли со всех сторон, присвоили обозначение, упаковали. В документах он занимал несколько строк.

Ратников убрал фотографию в папку.

— Нужны сведения обо всех людях, которых он, по его словам, подвозил или кому помогал. И тех, кто жив, тоже проверяем. Без предположения, что каждый контакт закончился преступлением.

— Уже составляем, — ответил Черкасов. — По двум людям помощь подтверждена. Один действительно потерялся, другой попал в больницу.

Это осложняло человеческое восприятие дела, но не само расследование. Власов мог однажды сделать то, за что его благодарили, и в другой раз совершить преступление. Следовало выяснить каждый случай, а не выбирать одну биографию вместо другой.

Евгения согласилась передать вещи, о которых рассказала, и присутствовать при необходимых действиях дома. Перед открытием ящика предупредила, что там лежат её документы.

Кошелёк нашли внизу, под старыми квитанциями. Тёмно-зелёный, с повреждённой застёжкой. Внутри не было денег, но сохранился маленький бумажный талон и выцветшая фотография женщины с мальчиком лет десяти.

Евгения отступила от стола.

— Я не открывала.

Сотрудник попросил пока не трогать находку и продолжил работу.

На талоне удалось прочитать название районного учреждения и дату. Этого было недостаточно для немедленного установления владельца, но появлялся путь проверки, не зависевший от объяснений Власова.

В другом ящике лежали несколько недорогих украшений. Евгения узнала свои серьги, сразу указала на них. Остальные предметы видела впервые.

— У меня таких не было.

Она говорила уже без слёз. Слёзы появились позже, когда попросили осмотреть верхнюю полку шкафа. Муж хранил там коробку с документами и всегда раздражался, если она переставляла её ради уборки.

Внутри оказались бумаги, фотографии и носители информации. Содержимое предстояло исследовать. На одном из распечатанных снимков была изображена незнакомая женщина, сидевшая боком к камере. Лица почти не было видно. Человек, державший снимок, сразу убрал его так, чтобы Евгения не продолжала разглядывать.

Она всё же успела заметить руку.

— Это не я, — сказала она.

Герман, присутствовавший при действиях, посмотрел на неё.

— Понимаю.

— Он мне такую же кофту купил.

Она стояла у шкафа, прижимая ладони к животу.

— Я ещё не хотела этот цвет. А он настоял.

Никто не стал немедленно объяснять совпадение. Кофт одного цвета существовали тысячи. Но для Евгении оно уже стало частью другого открытия: она жила рядом с человеком, чьи вещи, привычки и подарки теперь приходилось узнавать заново.

Она попросила выйти на лестницу.

Герман предложил вызвать кого-нибудь, кто мог бы побыть с ней.

— Подругу, — ответила она. — Только я не знаю, что сказать.

— Можно сказать, что вам сейчас нельзя одной.

Евгения посмотрела на него, затем набрала номер.

Когда ей ответили, она долго не могла начать.

Туманов тем временем всё настойчивее интересовался, о чём говорят в новостях.

Он спрашивал защитника, упоминают ли его фамилию, показывают ли мастерскую, сообщают ли о признании. В очередной раз заявил, что готов дополнить показания по Ульяне, но хотел разговаривать с Ратниковым.

Черкасов не стал обещать отдельной встречи в обмен на сведения. Разговор провели в обычном порядке.

Туманов начал с жалобы:

— Вы про меня уже всё решили.

— Мы проверяем ваши показания, — ответил Герман.

— А про других почему не спрашиваете?

— Если у вас есть сведения, сообщите их.

— Вам теперь этот интереснее.

Фамилию Власова в разговоре ему не называли. Герман не отреагировал на попытку угадать, куда переместилось внимание, и попросил уточнить, кого он имеет в виду.

Туманов пожал плечами.

— Я слышу, что говорят.

Черкасов отдельно зафиксировал этот ответ и уточнил источник. Задержанный сослался на обрывки разговоров, но внятно объяснить не смог.

Потом вернулся к Ульяне.

— Я всё-таки не такой, как вы думаете.

Герман открыл нужный протокол.

— Вы сказали, что удерживали её, потому что она могла позвонить. Кому?

— Не знаю.

— Чего вы ожидали от этого звонка?

— Жалобы. Скандала.

— И продолжали удерживать, чтобы не допустили жалобы?

Туманов отвёл взгляд.

— Она меня тоже не слышала.

— Что вы хотели от неё услышать?

— Что успокоится.

— Какие слова вы сказали ей в ответ на просьбу отпустить?

Он молчал долго. Защитник не торопил.

Наконец Туманов произнёс:

— Сказал, пусть сначала перестанет дёргаться.

Герман записал фразу. Сейчас она требовалась делу, а не читателю, зрителю или самому Туманову, который хотел выбрать удобный масштаб своего поступка.

Когда допрос закончили, задержанный спросил:

— Так вы ещё придёте?

Ратников закрыл папку.

— Если потребуется для следственных действий.

На лице Туманова появилось выражение почти детской обиды. Герман вышел, не дав ему ни обещания, ни сцены, которую тот мог бы потом пересказывать.

Власов после встречи с защитником согласился изменить прежние показания.

Он признал, что привёз Яну в гараж. Объяснял это тем, что женщина жаловалась на холод, а до больницы ехать было далеко. Утверждал, что хотел дать ей умыться, сменить испачканную одежду и согреться.

— Почему вы решили, что это важнее медицинской помощи? — спросил Черкасов.

— Она сама не хотела в больницу.

— Когда сказала?

— В машине.

— Какими словами?

Власов описал разговор. Яна якобы просила не вызывать полицию, боялась, что её станут расспрашивать, и говорила, что дома отец.

Последняя подробность заставила Германа поднять глаза.

— Она рассказала об отце?

— Да.

— Что именно?

— Что он один. Что ждёт.

— Вы дали ей возможность связаться с ним?

Власов посмотрел на стол.

— У неё телефон разбит был.

— У вас был телефон?

— Был.

— Вы предложили воспользоваться?

Пауза затянулась.

— Не успел.

Черкасов попросил продолжить события в гараже. Власов говорил, что Яна села, затем ей стало хуже. Он пытался помочь, но она умерла. После этого испугался последствий и скрыл тело.

— Какую помощь вы оказывали?

Его рассказ записали подробно, не принимая описание за подтверждение. Уточняли последовательность, проверяли её совместимость с известными обстоятельствами, не сообщая всех результатов исследований.

Потом перешли к тому, что происходило после смерти.

Здесь Власов начал отвечать избирательно. Подтверждал отдельные действия, от остальных уходил. Когда Черкасов спросил о найденных ёмкостях, задержанный попросил перерыв.

После перерыва он отказался продолжать эту часть показаний.

Герман не спорил с его правом. Но перед завершением уточнил один вопрос из уже сообщённого:

— Вы сказали, что она жаловалась на холод. Где находилась её куртка, когда вы привезли её в гараж?

Власов посмотрел на него.

— На ней.

— А телефон?

— У неё в руке.

— Она могла удерживать его сама?

— Да.

Герман кивнул.

— Это важно. Пока достаточно.

Власов проводил его взглядом до двери.

Людмила пришла ещё раз, чтобы уточнить показания. Ей казалось, что она вспомнила слова, произнесённые Яной перед посадкой. Неверов выслушал, подробно отметил, когда и при каких обстоятельствах возникло воспоминание, спросил, обсуждала ли она это с кем-нибудь.

Она обсуждала. И читала новости. Теперь сама сомневалась, что слышала именно так.

— Тогда не надо записывать? — спросила она.

— Надо записать вместе с вашими сомнениями.

Продавщица кивнула.

Потом попросила передать отцу Яны, что дочь не была пьяной. Что говорила понятно, хотя ей было больно, и старалась сама вытереть кровь.

— Вдруг ему кто-нибудь опять скажет.

Неверов ответил, что её наблюдения отражены в материалах.

— Я не про материалы. Ему скажите.

Герман передал просьбу Борису Леонидовичу при следующем разговоре. Тот выслушал и спросил, как зовут женщину, которая вышла к Яне.

— Людмила.

— Она воду ей принесла?

— Да.

Отец помолчал.

— Поблагодарите. Что хоть не прогнала.

Герман не смог ответить сразу.

Борис Леонидович принял молчание за занятость и поспешно добавил:

— Я вас не задерживаю. Только передайте.

К концу недели удалось установить происхождение части материала из гаража. Результаты связывали его с Яной. По другим объектам работа продолжалась.

Сексуальный характер отдельных обнаруженных материалов также требовал отдельного исследования. Он не следовал из одного предмета одежды или самой жестокости повреждений. Изучали изображения, обстоятельства их создания, сопоставляли вещи и сведения о людях. Герман настаивал, чтобы в рабочих обсуждениях не заменяли это готовым названием преступника. Слишком многое ещё можно было исказить, если сначала придумать человека, а потом подбирать к нему доказательства.

Но круг вопросов изменился.

Теперь они исследовали не только то, почему Яна не попала в больницу. Предстояло понять, что Власов искал в чужой беспомощности, почему сохранял отдельные предметы и изображения, кому принадлежали остальные вещи и какие действия скрывались за его настойчивым словом «помог».

Сам Власов попросил новую встречу через защитника.

Он не потребовал Ратникова отдельно, не спрашивал о журналистах. Перед началом убедился только, что жена не будет присутствовать.

Её присутствие никто и не планировал.

— Евгения знает? — спросил он.

Черкасов уточнил, о каких сведениях речь.

Власов не ответил.

Затем сообщил, что хочет дать дополнительные показания о содержимом холодильника. Его выслушали после необходимых разъяснений, с участием защитника и фиксацией разговора.

Говорил он негромко. Начал с хранения, затем замолчал. Долго рассматривал край стола, провёл пальцем по маленькому сколу.

— Часть я съел, — произнёс он.

Защитник повернул голову.

Черкасов не стал сразу задавать несколько вопросов. Выдержал паузу и попросил объяснить, что именно Власов имеет в виду.

Тот ответил без подробностей приготовления. Назвал действия, которые утверждал как собственные. На вопросы о времени путался, затем уточнял. О происхождении говорил не сразу.

Герман чувствовал, как тело сопротивляется необходимости продолжать обычную работу: слушать, записывать, проверять смысл каждого слова. В памяти вставала фотография Яны с карандашом в зубах, отец возле новой кровати, пакет хлеба в чужой машине. Он убрал снимок, лежавший в папке, чтобы не видеть его при следующем открытии.

Признание требовало проверки. После Туманова это правило стало ещё очевиднее, но произнести его внутренне сейчас оказалось мало. Нужно было удержать себя от двух одинаково опасных желаний: поверить сразу, потому что найденное выглядело страшно, или не поверить вовсе, потому что сказанное не помещалось рядом с обычным человеческим голосом.

— Вы утверждаете, что знали происхождение того, о чём сейчас говорите? — спросил Черкасов.

Власов кивнул.

— Ответьте словами.

— Да.

В комнате кто-то передвинул ногу под столом. Этот небольшой звук прозвучал неожиданно громко. Черкасов продолжил вопросы.

Никто не закончил разговор эффектной фразой. Никто не смог бы объяснить произошедшее одним признанием. Оно добавляло направления проверки, расширяло работу с другими эпизодами, требовало новых исследований. И делало ещё тяжелее будущие решения о том, какие сведения и как сообщать близким погибшей. Уже перед завершением Власов снова заговорил о жене.

— Только ей не надо это показывать.

— Что именно?

Он посмотрел на закрытую папку.

— Всё.

Герман поднял глаза. За несколько часов Власов впервые попросил оградить человека от того, что сам оставил после себя.

Ратников не спросил, почему раньше эта забота не распространялась на Яну. Для допроса такой вопрос сейчас ничего не давал. Он записал просьбу, проверил последнюю страницу и встал.

В коридоре Герман остановился возле окна. Внизу у ограды стояла Евгения. Она приехала по согласованному вызову, но явилась раньше времени и теперь ждала. Без пакета с бельём, с маленькой сумкой через плечо. Смотрела на вход всякий раз, когда открывалась дверь.

Рядом с ней остановилась незнакомая пожилая женщина, что-то спросила, показала бумажку. Евгения прочитала адрес, указала в сторону соседней улицы и прошла с ней несколько шагов, объясняя дорогу. Герман смотрел, пока они не разошлись. Потом достал телефон и написал Агнии: «Закончил. Мне нужно тебя услышать». Ответ пришёл почти сразу. «Звони».




                Глава 9. Та, которая выжила.




   В полдень Светличная вошла к Герману без папки. Остановилась возле двери, дождалась, пока он закончит разговор, и сказала:

— Женщина с фотографии в кошельке жива.

Герман положил телефон.

— Нашли?

— Оксана Белецкая. Тридцать восемь лет. Сейчас живёт в Кирове. Личность подтвердили. Талон был из ветеринарной клиники, она привозила туда собаку. Через записи вышли на неё, потом сверили остальное.

— Кошелёк её?

— Описала до того, как ей показали снимки. И повреждённую застёжку, и фотографию племянника.

— Что говорит о Власове?

Светличная подошла к столу.

— Сначала сказала, что не знает такого человека. Потом спросила, жив ли он.

Герман выпрямился.

— Ей объяснили причину обращения?

— Без подробностей. Что её вещь найдена при расследовании. Через десять минут сама перезвонила. Сказала, фамилию раньше не знала. Знала Егора.

Оксана согласилась разговаривать только при условии, что Власов не узнает её нынешний адрес. Ей не обещали невозможного, объяснили, как решается вопрос безопасности и какие сведения будут необходимы. После этого она попросила соединить её с женщиной.

Агния в тот момент находилась на другом разговоре. Герман оставил ей сообщение и попросил пока не задавать Оксане подробных вопросов. Требовалось договориться, кто и в каких условиях будет с ней работать, а не заставлять пересказывать случившееся каждому новому голосу в телефоне.

Через час Агния пришла сама.

— Она приедет, — сказала она.

— Сюда?

— Уже купила билет. Я объяснила, что первичный разговор можно организовать по месту жительства. Она хочет увидеть документы. Боится, что это он придумал способ её найти.

— Что ты ей сказала?

— Что она может проверить наше обращение через официальные контакты. Она проверила.

Агния села напротив.

— Герман, она спросила, надо ли привозить старую футболку. Я пока не знаю, что на ней. Но она хранит её почти два года.

Оксана приехала на следующий день с братом.

Брат был младше, высокий, в короткой куртке, с дорожной сумкой через плечо. Всё время держался рядом, но в кабинет входить не стал: сестра попросила подождать. Он спросил, сколько продлится разговор, выслушал, что заранее неизвестно, и сел на скамью возле окна.

Оксана оказалась женщиной с прямой спиной и очень усталым лицом. На ней была светлая водолазка, застёгнутый жакет, удобные ботинки. Она не выглядела растерянной. Наоборот, каждое движение было заранее решено: куда поставить сумку, какой стул выбрать, где положить телефон.

— Я хочу сначала понять, что вы знаете, — сказала она.

Герман объяснил, какие её вещи обнаружены, не предъявляя материалы, способные повлиять на рассказ. Показал фотографию кошелька отдельно от других находок.

Оксана посмотрела на снимок и коротко кивнула.

— Мой.

— Когда видели его в последний раз?

— У Егора.

Она назвала месяц и год. Потом достала из сумки прозрачную папку.

— Я записала даты. По календарю и сообщениям. То, чего точно не помню, не дописывала.

На первом листе аккуратным почерком стояло несколько чисел. Рядом — адреса, время звонков, название гостиницы, в которой она остановилась после того, как уехала от Власова. Ни одного длинного объяснения.

Герман поблагодарил и предложил рассказать своими словами.

Они познакомились, когда в квартире Оксаны меняли отопительное оборудование. Власов работал в составе бригады. Потом вернулся устранить неисправность, оставил номер, начал писать. Оксана тогда недавно развелась. Егор сообщил, что тоже один, живёт отдельно от жены и оформляет развод.

— Я это не проверяла, — сказала она. — Если вы сейчас будете спрашивать почему, ответа у меня нет.

— Я хочу узнать, что он вам говорил.

Она чуть расслабила плечи.

Встречались несколько месяцев. Оксана бывала у него в гараже: он говорил, что заканчивает работу, просил подождать. Там стояли электрический обогреватель, старое кресло и холодильник. Иногда они ели принесённую еду, разговаривали, потом уезжали.

— Он не был всё время страшным, — произнесла она, глядя на Агнию. — Я понимаю, как теперь звучит. Но я не приходила туда каждый раз, думая, что меня убьют.

Агния кивнула.

— Расскажите, когда начали бояться.

Сначала Власов обижался, если она уходила раньше, чем он рассчитывал. Потом начал проверять, где она находится. Мог приехать к работе, не предупредив, и стоять возле входа. Оксана воспринимала это как ревность, спорила, несколько раз прекращала общение, но возвращалась после извинений.

Однажды он попросил её выбросить подарки бывшего мужа. Она отказалась. Тогда Власов сам сложил вещи в пакет, пока она была в другой комнате. Оксана забрала пакет, выгнала его и неделю не отвечала.

— А потом у меня собака заболела, — сказала она. — Ночью. Он единственный трубку взял.

Власов приехал, отвёз в клинику, заплатил часть суммы, потому что у неё не хватило денег на карте. Сидел с ней в коридоре до утра. После этого она решила, что была слишком категорична.

Герман слушал, не прерывая.

В тот вечер, после которого она уехала, разговор начался с телефона. Оксана получила сообщение от знакомого, повернула экран к себе, и Власов потребовал показать. Она отказалась. Он взял её за руку, она вырвалась, между ними началась ссора.

— Дальше рассказывать сейчас можете? — спросила Агния.

Оксана посмотрела на дверь.

— Могу. Только не спрашивайте пока, больно ли было.

Она говорила о нападении коротко, без попытки выстроить его в непрерывную сцену. Власов ударил её, удерживал, причинил повреждение плеча острым предметом. В какой-то момент она перестала сопротивляться, потому что боялась, что следующее движение окажется хуже.

— Я сказала, что всё покажу. Телефон, переписку. Что могу позвонить тому человеку при нём.

— Что он ответил?

Оксана покачала головой.

— Уже не слушал.

Она подняла руку к вороту водолазки, но остановилась.

— Шрам есть. Если нужно, пусть женщина осмотрит. Только здесь я не буду.

Герман объяснил, что всё необходимое организуют отдельно. Просить её раздеваться для подтверждения рассказа никто не собирался.

После нападения Власов сам обработал рану, перевязал и отвёз её домой. По дороге говорил, что Оксана должна была сразу понять: с ним нельзя играть. Наутро позвонил, спросил о самочувствии и предложил приехать.

Она уже находилась у брата.

— Я ему сказала, что упала, — произнесла Оксана. — Брату. Он не поверил, но я орала, чтобы не лез. Потом поехали к врачу.

В папке были документы об обращении. В них имелось описание повреждения, но обстоятельства записали с её слов как бытовую травму. Теперь она сама указала на эту строку.

— Вот здесь я соврала.

Герман не отвёл глаз.

— Объясните, почему.

— Потому что Егор знал, где брат работает. Потому что я хотела закончить всё без полиции. Потому что стыдно было: я же к нему возвращалась.

Она сжала пальцы на краю папки.

— И ещё потому, что если бы я сказала вслух, пришлось бы признать, кто был со мной все эти месяцы.

Власов писал ей после переезда. Часть сообщений она сохранила, другие удалила в первые дни. Он просил вернуть долг за лечение собаки, напоминал о купленных вещах, угрожал приехать. Потом прислал фотографию её кошелька и предложил забрать.

Оксана не поехала.

— Документы восстановила. Деньги ему перевела. Больше ничего не хотела.

— Почему сохранили футболку?

Она посмотрела на свою сумку.

— Брат не дал выбросить. Сказал: вдруг когда-нибудь решишь.

С братом поговорили отдельно.

Он подтвердил время приезда сестры, её состояние, поездку к врачу. Рассказал, что она несколько суток не позволяла выключать свет в коридоре, а когда он пытался позвонить Власову, отобрала телефон и заперлась в ванной.

— Я тогда думал, надо просто найти его, — сказал брат. — До сих пор думаю.

Герман не стал читать ему нотацию. Уточнил, ездил ли он, связывался ли с Егором, предпринимал ли что-нибудь.

— Нет. Она сказала, если я поеду, уйдёт от меня тоже.

Он смотрел в окно, затем добавил:

— Я футболку в пакет убрал. Не стирал. Не знаю, правильно ли. Просто не мог выкинуть.

Вещь приняли с фиксацией обстоятельств хранения. Спустя почти два года нельзя было обещать, что на ней удастся найти всё необходимое. Но документы, сообщения, свидетельство брата и следы на теле Оксаны уже представляли собой сведения, которые предстояло сопоставить независимо друг от друга.

Когда она вышла в коридор, брат сразу поднялся.

— Всё?

— На сегодня.

Он взял у неё сумку. Оксана позволила, потом неожиданно обняла его, уткнувшись лицом в плечо.

— Прости, что я тебе не говорила.

Он стоял, держа сумку на вытянутой руке, чтобы не придавить её.

— Ты мне говорила. Только не словами.

Она заплакала, а он посмотрел поверх её головы на Германа с такой беспомощной злостью, что Ратников отвернулся и дал им остаться вдвоём.

Показания Оксаны меняли вопросы к Власову, но не позволяли автоматически перенести случившееся с ней на Яну. Два эпизода разделяло время; отличались обстоятельства, отношения, известные действия. Герман проследил, чтобы в рабочей таблице сходства и различия записали отдельно.

Евгении пока не сообщали подробности рассказа другой женщины без необходимости. Она уже знала о лжи мужа насчёт семьи: это следовало из материалов, с которыми пришлось столкнуться. Но знание об измене и знание о преступлении приходили разными ударами. Следователи не имели права использовать её боль, чтобы быстрее получить нужный ответ.

При следующем разговоре Евгения вспомнила, как Егор однажды вернулся домой с повреждённой рукой. Объяснил, что порезался инструментом. Она покупала перевязочные материалы и могла восстановить дату по банковской выписке.

Дата оказалась близка к названной Оксаной. Точное совпадение ещё проверяли.

— Вы меня теперь обо всём будете спрашивать? — сказала Евгения. — Что ел, когда спал, почему стирал?

Черкасов ответил, что задавать вопросы будут только по обстоятельствам, имеющим значение для дела.

Она покачала головой.

— Я сама уже обо всём спрашиваю. Вчера не могла открыть шкаф. Стояла и думала, чья там вещь, моя или опять…

Она не закончила.

Герман видел перед собой ещё одного человека, чья обычная жизнь превращалась в перечень объектов для проверки. Но её страдание не отменяло того, что она могла знать. Приходилось продолжать бережно и точно, не освобождая себя ни от вопросов, ни от ответственности за их форму.

Климов получил дополнительные материалы для дальнейшего обследования Власова. Его встреча с ним отличалась от бесед с Тумановым.

Егор не стремился произвести впечатление. Отвечал ровно, иногда слишком кратко. Когда речь заходила о содержании действий, переводил разговор на последствия: жена не выдержит, работу потеряет, родители узнают. Собственное состояние описывал как тяжёлое, но не заявлял, что ничего не помнит.

Врач предложил вернуться к периоду до задержания.

— Вы говорили, что после некоторых событий долго не могли уснуть. Каких событий?

Власов посмотрел на него.

— Вы знаете.

— Мне нужно, как вы сами это описываете.

— Я думал, что придут.

— Кто?

— Полиция.

— А до появления этого страха что чувствовали?

Он молчал.

Климов не перечислял за него возможные ответы. Подождал, затем спросил о другом эпизоде, о поведении после него, о том, что менялось со временем.

Когда разговор коснулся интимной жизни, врач напомнил, что вопросы имеют определённую цель и не требуют подробностей сверх необходимого. Власов впервые заметно напрягся. Уточнил, попадёт ли сказанное к жене. Получил точное разъяснение о назначении беседы и обращении с материалами, без обещаний абсолютной тайны, которых в этой ситуации нельзя было дать.

После этого заговорил о фотографиях.

Он описывал, что именно хотел запечатлеть, какие реакции человека для него имели значение, почему возвращался к изображениям. Климов просил различать фантазии, реальные действия и то, что Власов теперь пытался объяснить задним числом. Не ставил диагноз по одной фразе и не объявлял каждое предпочтение причиной убийства.

На вопрос, что происходило, если женщина отказывалась, Егор ответил:

— Всё портилось.

— Что именно?

— Она начинала смотреть иначе.

— Как?

Власов нахмурился.

— Как будто я чужой.

Климов сделал запись.

— Вы могли прекратить общение после отказа?

— Мог.

— Расскажите о случае, когда прекратили.

Такой случай он привёл. Его тоже предстояло проверить.

Работа не сводилась к поиску наиболее чудовищной фразы. Требовалось установить, что происходило с конкретным человеком, насколько его объяснения соответствуют поведению и документам, где есть устойчивые особенности, а где — попытка уменьшить собственную ответственность. И всё это не давало ответа за следствие на вопрос, кто и как совершил каждое преступление.

В деле Яны возникло обстоятельство, которое заставило Германа вернуться к самым первым показаниям Власова.

В гараже нашли не только телефон. Среди вещей находился ключ на небольшом кольце с тканевой петлёй. Петля была сшита из полоски плотного материала, края обработаны неровно. Борис Леонидович узнал её по фотографии: Яна сделала такую, чтобы ключ легче находился в сумке.

Сам ключ подходил к её квартире.

Егор раньше утверждал, что женщина ушла от остановки со всеми вещами, затем признал гараж и объяснил, что после смерти не знал, куда девать оставшееся. Однако в одной из первых бесед, ещё до предъявления находок, он сказал, что Яна якобы просила отвезти её домой.

Теперь Герман предложил ему описать этот разговор подробно.

Власов сидел напротив с защитником. Черкасов вёл допрос, Ратников задавал дополнительные вопросы.

— Она назвала адрес? — спросил Герман.

— Кажется, да.

— Какой?

Егор назвал улицу. Номер дома не вспомнил.

— Вы туда поехали?

— Нет.

— Почему?

— Она передумала.

— Когда?

— В машине.

— До гаража или после?

Власов замолчал, затем ответил:

— До.

Черкасов попросил пояснить последовательность. Теперь получалось, что Яна сначала отказалась от больницы, потом от дома, затем согласилась на гараж. В каждом повороте маршрута решающим якобы было её желание, а Егор только исполнял.

— Вы спрашивали, кому можно позвонить? — продолжил Герман.

— Не успел.

— Вы это уже говорили. Сколько времени прошло между её посадкой в машину и ухудшением состояния?

— Не считал.

— Но успели доехать до гаража, открыть ворота, завести внутрь, предложить воду?

— Да.

— И не успели спросить номер близкого человека?

Власов отвёл взгляд.

Герман остановился. Повторять вопрос с нарастающей громкостью не требовалось.

Черкасов перешёл к вещам.

— Где находился ключ от квартиры?

— У неё.

— Когда оказался у вас?

— Потом.

— Что означает «потом»?

Егор посмотрел на защитника, но тот не произнёс за него ответа.

— Она дала.

— Зачем?

— Просила заехать.

— Вы только что сказали, что отказалась ехать домой.

Власов сжал руки.

— Значит, я перепутал.

Герман не стал выбирать за него версию. Все ответы оставались в записи.

Квартиру Яны ранее осматривали в рамках розыска. Теперь к материалам вернулись с новым вопросом: мог ли кто-нибудь войти туда после исчезновения, воспользовавшись её ключом.

Это не означало, что там непременно побывал Власов. Но проверка получила конкретное основание.

Отец сообщил, что у Яны пропала дорожная сумка. Во время первого осмотра он не придал этому значения: дочь могла взять её с собой. Теперь, когда восстановили известный маршрут и вещи при выходе с работы, отсутствие сумки требовало объяснения.

Нашли фотографию из поездки, на которой сумка была хорошо видна. Сопоставили с предметами, изъятыми из гаража. Одна подходила по общим признакам, но принадлежность предстояло подтвердить дополнительными сведениями.

Светличная изучала старые снимки квартиры. Никакого очевидного разгрома, никаких следов, которые сами кричали бы о постороннем человеке. Чистая кухня, сушилка с бельём, чашка возле раковины. На столе — записка с перечнем покупок для отца.

Она остановилась на прихожей.

— Здесь коврик сдвинут, — сказала сотрудница рядом.

Светличная покачала головой.

— Коврик не докажет нам посещение. Давайте вещи, доступ, свидетелей, записи. Без угадывания.

Проверяли соседей, сохранившиеся сведения о подъезде, контакты Яны, людей с запасными ключами. Работа шла медленно. Уверенность, что разгадка близко, только увеличивала риск подогнать под неё мелочь.

Оксана попросила о второй встрече раньше, чем её вызвали.

Пришла одна. Брат отвёз её и остался ждать в машине, потому что она хотела после разговора пройтись пешком.

— Я вчера не всё сказала, — произнесла она.

Герман предложил выбрать, с кем удобнее говорить. Она попросила Агнию остаться.

Речь снова зашла о ночи нападения.

Власов после обработки раны достал её телефон. Заставил разблокировать, пролистал сообщения и написал от её имени ответ брату, который спрашивал, где она. Оксана не помнила точный текст. Помнила только, что пыталась посмотреть на экран, а Егор отвернул его.

— Почему вы не рассказали об этом раньше? — спросил Герман.

— Потому что вчера думала про то, что он сделал со мной. А ночью вспомнила, что брат тогда перестал звонить. Я ведь ждала его звонка.

Переписку проверили с её согласия в установленном порядке. У брата сохранилось сообщение: сестра оставалась ночевать у знакомых, просила не беспокоиться. Он ответил коротко, пожелал спокойной ночи.

Оксана прочитала и прижала ладонь ко рту.

— Он всегда так пишет. «Спокойной». Даже если злится.

Агния пододвинула салфетки, но женщина не взяла.

— Я тогда думала, брату всё равно. Что он знает, с кем я, и решил: сама выбрала, сама разбирайся.

— Он получил сообщение от вашего имени, — сказал Герман.

Оксана кивнула, не поднимая глаз.

Потом попросила ненадолго выйти.

За окном брат сидел в машине, опустив стекло. Увидел её, сразу открыл дверь. Она подошла и протянула телефон. Он прочитал показанную переписку, посмотрел на сестру и покачал головой.

Герман наблюдал издали, не слыша слов.

Брат взял Оксану за плечи. Она что-то повторяла, а он всё отрицательно качал головой, пока наконец не прижал её к себе. На этот раз она не плакала. Стояла неподвижно, уткнувшись лбом ему в грудь, и позволяла держать себя.

Сведения о сообщении Оксаны заставили отдельно проверить исходящие сообщения с телефона Яны в последние часы, насколько это позволяли сохранившиеся данные и результаты исследования аппарата.

До этого основное внимание было сосредоточено на голосовой записи и известных звонках. Теперь выясняли не только содержание контактов, но и то, кто физически мог пользоваться телефоном в каждый момент.

Поздно вечером Светличная принесла Герману подготовленные сведения.

— Есть сообщение отцу, которое он не показывал.

Герман поднял голову.

— Почему?

— Оно не сохранилось у него в привычном списке. Попросили специалистов проверить доступное в телефоне, теперь сопоставляем. Давай без вывода, что он скрыл.

Текст был коротким:

«Пап, не жди. Я сегодня не приеду. Всё нормально».

Время отправки приходилось на период, когда машина Власова уже находилась в гаражном комплексе.

Герман перечитал сообщение.

Яна могла написать его сама. Мог написать Власов. Мог заставить её написать. Ни одно из предположений не становилось фактом только потому, что у Оксаны уже был похожий эпизод.

Но вопрос следовало задать.

Сначала — отцу.

Борис Леонидович долго вспоминал. Потом сообщил, что видел похожую строку среди уведомлений, но не был уверен, от дочери ли она и в какой день. После её исчезновения перечитывал переписку, путался, боялся пропустить звонок. Он не мог дать надёжного ответа.

Герман не стал добиваться уверенности.

Попросил только рассказать, как Яна обычно писала, когда задерживалась.

— По-разному, — ответил Грачёв. — Иногда одним словом. Иногда сердится, что я спрашиваю.

Потом, помолчав, добавил:

— Она могла так написать. Только если всё нормально, почему не позвонила?

Герман закрыл глаза.

— Это мы и устанавливаем.

Власову сообщение предъявили после того, как его ответ о времени и возможности использования телефона был зафиксирован.

Он смотрел на распечатку долго. Прежде говорил, что аппарат был разбит и воспользоваться им не удалось. Теперь эта часть рассказа требовала нового объяснения.

— Я отправил, — сказал он наконец.

Черкасов уточнил:

— От имени Яны?

— Да.

— Она вас просила?

— Я хотел, чтобы отец не волновался.

Герман почувствовал, как у него похолодели руки.

— Где в это время находилась Яна?

Власов отвёл взгляд.

— Там же.

— Она была жива?

Защитник тихо произнёс его имя.

Егор не ответил.

Ему предоставили возможность переговорить. После перерыва он отказался отвечать на этот вопрос. Это зафиксировали. Само отсутствие ответа не позволяло установить время смерти, но признанное использование телефона оставалось обстоятельством, которое можно было проверять.

Герман сидел неподвижно, пока Черкасов уточнял сведения об отправке: как разблокировали аппарат, где находились, что делали после. Часть ответов Власов дал, от части отказался.

Уже в конце он повторил:

— Я не хотел, чтобы старик переживал.

Герман поднял глаза.

— Назовите его.

— Кого?

— Отца Яны. Вы говорите, что заботились о нём. Как его зовут?

Власов смотрел на него, не понимая, зачем это спрашивают.

— Не знаю.

Ратников больше ничего не сказал. В ту ночь Борис Леонидович снова открыл переписку с дочерью. Теперь знал, что среди её слов могло оказаться чужое сообщение, и от этого боялся нажимать на знакомые строки. Раньше телефон оставался местом, где Яна ещё говорила сама.

Он прокрутил переписку далеко назад, к прошлому лету. Нашёл фотографию огурцов, которые она вырастила на подоконнике, смешное предупреждение не давать соседке запасной ключ, потому что та опять переставит цветы. Нашёл короткую запись, где Яна сердится на сломанный лифт, смеётся и считает вслух этажи.

Включил её. Она поднималась к нему с сумками и ругалась, что он купил квартиру слишком высоко, будто выбирал этаж вчера. На лестнице эхо делало голос громче. Потом Яна запыхалась, замолчала и вдруг сказала:

— Всё, открывай. Я пришла.

Борис Леонидович сидел на краю кровати, держа телефон обеими руками. За дверью было тихо. Он включил запись ещё раз.




                Глава 10. Верните мне моё.




   Таисия остановилась у входа в мастерскую и сказала, что внутри всё меньше. Она стояла под навесом, в застёгнутой куртке, прижимая к боку сумку. Дверь была открыта. Из помещения тянуло холодом, древесной пылью и застоявшейся водой. Ничего из того, что она узнала, не требовало особого запаха: стоило увидеть нижний край стеллажа, как тело вспомнило остальное раньше, чем она успела решить, готова ли входить.

Герман находился рядом, чуть сбоку. Не заслонял проём.

О приезде договорились заранее. Таисия сама настояла на нём после нескольких разговоров с Агнией. Ей объяснили, какие действия планируются, дали возможность отказаться от любой части. Власова и Туманова здесь не было. Никто не собирался проверять её мужество неожиданной встречей.

— Можно отсюда начать, — сказал Герман.

Таисия покачала головой.

— Я хочу войти.

Она сделала несколько шагов и сразу посмотрела вправо. Там стоял шкаф без дверцы, который на снимках показался ей другим. Вживую она узнала тёмную полосу на боковине, след от когда-то стоявшего рядом обогревателя.

— Здесь он переодевался.

Черкасов попросил уточнить, кого она имеет в виду. Таисия назвала Туманова и, не дожидаясь следующего вопроса, описала куртку, которую он снимал. Потом остановилась.

— Дальше я не видела. Я в другую сторону смотрела.

Её не просили достраивать картину.

У перегородки Таисия замедлилась. После осмотра и изъятия предметов закуток выглядел пустым. Кресла уже не было, на полу остался след от основания. Диван находился на прежнем месте, но без покрывала.

Она смотрела на этот след долго, затем повернулась к Агнии.

— А можно я сяду не туда?

— Конечно.

Принесли обычный стул. Таисия села возле входа, вынула из кармана бумажный платок, развернула, сложила обратно. Ноги у неё дрожали так сильно, что она прижала ладони к коленям.

— Я думала, хуже будет, — сказала она. — А оно как будто всё уже было.

Агния присела неподалёку, не касаясь её.

Герман дождался, пока Таисия сама поднимет голову.

— Вы готовы продолжить?

— Да. Только медленно.

Она показала место, где стоял телефон во время съёмки благодарности. Не в руках Туманова, как сначала предполагали по изображению, а на полке, прислонённый к коробке. Он подходил проверить кадр, возвращался к ней, поправлял положение головы.

— Говорил, я выгляжу виноватой. Надо нормально смотреть.

Таисия подняла глаза к полке.

— Я старалась угадать, что такое нормально.

Герман зафиксировал её объяснение. На исходной записи эти перемещения были слышны, но не видны; теперь появлялись обстоятельства, которые можно было сопоставить с самим файлом и обстановкой.

Потом она указала на низкий ящик возле стены.

— Там мои вещи были. Сумка, обувь. Я слышала, как он открывает.

Черкасов уточнил, видела ли она содержимое. Таисия сказала, что один раз видела. Описала положение сумки, цвет пакета, который лежал сверху. На вопрос, не мог ли это быть другой ящик, рассердилась:

— Я знаю звук.

И тут же остановилась, вздохнула.

— Нет. Я понимаю. Сейчас покажите, как он открывается.

Действие провели с фиксацией. Дерево коротко скрипнуло, затем направляющая ударилась о внутренний ограничитель.

Таисия зажала рот платком.

Все замерли.

Она сидела, закрыв глаза, потом убрала руку и сказала:

— Он так делал, когда уходил. Проверял, что моя обувь там.

Черкасов хотел уточнить, откуда ей известно, зачем Туманов открывал ящик, но Герман опередил:

— Вы слышали этот звук перед его уходом?

— Да.

— А остальное предполагаете?

Она кивнула.

Это исправление не уменьшало её рассказ. Оно возвращало ему точность, которую Таисия прежде принимала за недоверие. Теперь она сама добавила:

— Я думала, проверяет. Потому что без обуви я далеко не уйду.

Герман посмотрел на лежавшие возле двери её ботинки. Перед входом она тщательно вытерла подошвы о коврик, хотя пол внутри был грязным. Привычное движение, сделанное в месте, где раньше ей не позволяли распоряжаться собственным телом.

Возле дивана она вспомнила след на стене.

В первые дни удержания Таисия пыталась ногтем соскоблить краску рядом с трубой. Не ради тайного знака, не с надеждой оставить послание. Ей нужно было чем-нибудь занять руку, пока она лежала и ждала шагов. Потом она заметила, что под старой краской другой цвет, и начала считать короткие царапины.

— Сколько было? — спросил Черкасов.

— Не знаю. Я каждый раз сначала считала.

Стена сохранилась, но на ней было слишком много повреждений разного происхождения. Её слова записали, участок сфотографировали. Никто не объявил случайную царапину доказательством её присутствия.

Таисия сама поняла, что отличить невозможно.

— Не надо искать именно моё. Тут всё изодрано.

Она поднялась, прошла к двери и остановилась на пороге.

— Он говорил, что я потом сама захочу вернуться.

Агния посмотрела на неё.

— Когда?

— В последний день. Что нигде обо мне так заботиться не будут.

Таисия с силой сжала ремень сумки.

— Вот я и вернулась.

Герман не сказал, что она победила. Видел, сколько сил стоило ей просто оставаться на ногах. Показал, что выход свободен, и отступил.

Снаружи Таисия несколько минут стояла, глядя в землю. Потом обернулась к Черкасову.

— Он узнает, что я была?

— Узнает о проведённых действиях в предусмотренном порядке.

— Хорошо.

Она помолчала.

— Только не пишите, что спокойно всё показывала. Я боялась. Всё время.

— Так и будет отражено, — ответил он.

Оксану пригласили на следующую встречу через несколько дней. До этого с ней связалась Агния и объяснила, что появились сведения, касающиеся её эпизода. Не сообщала по телефону того, что могло застать женщину одну в дороге. Договорились о времени, предложили прийти с братом.

Герман долго готовился к этому разговору.

Результаты по части объектов из гаража Власова позволяли связать их с Оксаной. Для сравнения использовали полученные у неё образцы; выводы сопоставляли с медицинскими документами и другими материалами. То, что она считала закончившимся почти два года назад, всё это время продолжало существовать в чужом холодильнике.

Егор сохранил часть того, что отнял у неё при нападении.

Сообщить это нужно было точно, не превращая сведения в удар, нанесённый ради полноты рассказа.

Оксана вошла с братом, но сначала попросила его остаться за дверью. Села, положила телефон экраном вниз.

— Он умер? — спросила она.

— Нет, — ответил Герман.

— Тогда говорите.

Он объяснил, что установлено, какими результатами подтверждается и чего пока утверждать нельзя. Обошёлся без описания внешнего вида изъятого. Оксана слушала неподвижно. Только пальцы, лежавшие на сумке, постепенно согнулись, сминая ткань.

— Вы точно про меня?

Герман ответил.

Она повернулась к Агнии.

— То есть это всё время было там?

— По его объяснениям и имеющимся сведениям, он хранил это длительное время. Точный срок ещё проверяют, — сказал Герман.

Оксана снова посмотрела на него.

— Я у вас не про срок.

Он замолчал.

Она отодвинула стул и встала. Прошла к окну, постояла, прижимая ладонь к плечу через одежду. Шрам находился под тканью, но ей будто нужно было проверить, что тело на месте.

— Я работала, — произнесла она. — Ездила к морю. Зуб лечила. С братом ругалась из-за машины.

Никто не перебивал.

— Я думала, у меня шрам остался. Только шрам.

Она повернулась.

— А он приходил туда и открывал?

На этот вопрос Герман не мог ответить без предположения.

— Мы ещё устанавливаем, что он делал.

Оксана смотрела на него несколько секунд, затем сказала:

— Позовите брата.

Брат сел рядом, выслушал краткое объяснение с её согласия. Сначала не понял. Попросил повторить, потом резко встал, задел ногой стул.

Оксана схватила его за рукав.

— Сядь.

— Я сейчас…

— Сядь, пожалуйста.

Он посмотрел на сестру и опустился обратно.

Несколько минут они сидели молча. Оксана держала его руку обеими ладонями, словно удерживала не от поступка, а от падения. Потом вдруг отняла руки и вытерла их о брюки.

— Мне кажется, я грязная.

Брат подался к ней.

— Оксана.

— Я знаю, что это не так. Не объясняй. Я знаю.

Агния сказала, что можно остановиться, выйти, вернуться к дальнейшим вопросам в другой день. Оксана покачала головой.

— Нет. Я хочу понять, что теперь будет.

Герман объяснил, что находка исследуется и имеет значение для дела. О дальнейших решениях, касающихся останков и биологического материала, с ней будут говорить отдельно, с учётом установленных обстоятельств и предусмотренного порядка.

Она слушала, затем спросила:

— Мне это вернут?

Герман не дал обещания, которого не мог сейчас выполнить.

Оксана посмотрела на брата.

— Я не знаю, что с этим делать. Вообще не знаю. Но я не хочу, чтобы оно осталось у него.

— У него не останется, — сказал Герман.

Это он мог сказать точно.

Женщина закрыла глаза. По щекам потекли слёзы, но она не вытирала их, только всё плотнее прижимала ладонь к плечу.

— Я хочу, чтобы вы спросили его, — произнесла она.

— О чём?

— Зачем он сохранил меня, если я ушла.

Слова Оксаны не стали готовым вопросом, который следователь обязан предъявить Власову. Её боль не следовало превращать в инструмент допроса. Но установленный факт требовал объяснения.

Когда Власову сообщили результаты в объёме, необходимом для вопросов, он долго смотрел на лежащий перед ним документ. Защитник прочёл его отдельно, что-то уточнил, затем предоставил подзащитному возможность ответить.

— Вы узнаёте обстоятельства, о которых идёт речь? — спросил Черкасов.

Власов кивнул.

— Оксана Белецкая находилась с вами в гараже в указанный день?

— Да.

— Вы причинили ей повреждение?

— Да.

Ратников не вмешивался, пока Черкасов устанавливал последовательность. Егор пытался представить нападение как неожиданную ссору, однако документы, сообщения и показания позволяли возвращать разговор к конкретным действиям.

Когда дошли до хранения изъятого, он замолчал.

— Для чего вы оставили это у себя? — спросил Герман.

— Не выбросил.

— Я спрашиваю о причине.

Власов провёл языком по губам.

— Не знаю.

— Вы могли описать, где и как хранили. Возвращались к этому месту. Что для вас значило сохранённое?

Егор посмотрел на него с раздражением.

— Вы хотите, чтобы я сказал что-нибудь ужасное.

— Я хочу получить ваше объяснение.

— Всё равно напишете по-своему.

Герман отодвинул ручку.

— Запись ведётся. Вы можете проверить протокол и указать замечания.

Власов отвернулся.

Прошло несколько секунд.

— Она ушла, — сказал он.

— Когда?

— Совсем ушла. Перестала отвечать. Номер поменяла.

— Это произошло после нападения?

— Да.

— Как это связано с тем, что вы сохранили?

Он поднял глаза. Впервые за разговор в них не было привычной осторожности.

— Там она никуда не могла уйти.

Защитник остановил его, предложив перерыв.

Герман остался сидеть. Он уже слышал в своей работе разные способы назвать владением то, что было насилием. У Лосева оставались тела, у Туманова — запись вынужденной благодарности. Власов говорил о части живой женщины так, словно её уход не имел окончательного значения.

Ратников не позволил этому сходству заменить различия. Здесь предстояло установить собственную историю каждого действия. Но ответ на вопрос Оксаны уже существовал, и он не знал, захочет ли она когда-нибудь его услышать.

После перерыва Власов отказался развивать сказанное. Подтвердил отдельные обстоятельства, затем замкнулся. Допрос продолжили в необходимом объёме и завершили.

В коридоре Черкасов спросил Германа:

— Сообщать ей будешь?

— Сначала выясним, хочет ли она знать ответ сейчас. Без пересказа между делом.

Черкасов кивнул.

Они стояли возле автомата с водой. Кто-то оставил на нём пустой стакан, и Герман машинально выбросил его. От простого движения вдруг стало легче: хотя бы здесь действие имело понятный конец.

Агния ждала звонка. Он набрал её и рассказал только то, что требовалось для дальнейшей помощи Оксане.

— Она сейчас с братом, — сказала Агния. — Уехали в гостиницу. Брат хотел сразу везти домой, но она попросила остаться ещё на день.

— Почему?

— Не хочет возвращаться так, будто опять сбежала.

Герман прислонился к стене.

— Передай, что я никуда её не тороплю.

— Передам. И сам не торопись превращать её в человека, который уже выдержал.

В деле Туманова тем временем возникло новое подтверждение. На одном из носителей, изъятых в мастерской, нашли несколько попыток записи Таисии. Не только тот короткий фрагмент, на который он ссылался как на доказательство добровольной благодарности.

Материалы исследовали, устанавливали происхождение и последовательность файлов. Герман смотрел подготовленную копию вместе с Черкасовым.

На первой попытке Таисия начинала говорить и сбивалась. Мужской голос останавливал её, требовал повторить. На следующей она произносила слова почти беззвучно. Туманов подходил ближе, закрывая часть изображения плечом.

— Ты понимаешь, зачем это? — спрашивал он.

Она кивала.

— Тогда говори нормально.

В одном из фрагментов Таисия не повторила заданную фразу.

— Я хочу домой.

После этого камера качнулась, запись оборвалась. Герман снял наушники. Ему не требовалось видеть продолжение, чтобы понять значение найденного для проверки версии о свободном и самостоятельном высказывании. Но ещё предстояло оценить каждый файл, связать его с остальными материалами и не допустить, чтобы один яркий фрагмент заслонил всю работу.

Черкасов выключил экран.

— Теперь его рассказ о благодарности проверяется не только её словами.

Герман кивнул.

Таисии сообщили о находке, не предлагая просмотреть запись немедленно. Она спросила только, слышно ли там, что она хотела уйти.

— Да.

На том конце долго было тихо.

Потом женщина произнесла:

— Хорошо. Значит, я всё-таки сказала.

Неверов вечером поехал к Борису Леонидовичу. Требовалось уточнить ещё несколько предметов из квартиры Яны и согласовать дальнейшие действия. Герман собирался присоединиться, но задержался; приехал позже, когда молодой сотрудник уже уходил.

На лестнице они встретились.

— Он сегодня получше, — сказал Неверов и тут же поправился: — Разговаривает больше.

Герман кивнул. Они оба уже понимали, насколько мало можно заключить из того, что человек смог заварить чай или задать несколько вопросов без слёз.

Борис Леонидович сидел возле стола. На нём лежали фотографии вещей Яны, которые показывали для уточнения. Рядом — старая телефонная книжка в потёртой обложке.

— Я номера выписываю, — объяснил он. — Из её телефона, что у меня были. Чтобы не потерять.

Герман сел напротив.

Они обсудили сумку, ключ, несколько бытовых вещей. Отец не пытался узнавать всё подряд. Одну фотографию сразу отодвинул: такого у Яны не помнил. Другую рассматривал долго, затем сказал, что похоже, но уверенности нет.

После этого спросил:

— Вы знаете уже, сколько она жила после того магазина?

Герман ответил, какие пределы удалось установить и что ещё проверяют, не сообщая догадок.

Борис Леонидович слушал, глядя в стол.

— Значит, когда я спать лёг, она могла ещё…

Он не закончил.

— Это пока нельзя утверждать, — тихо сказал Герман.

Отец кивнул, но мысль уже осталась с ним.

Потом он открыл телефонную книжку.

На последней странице было несколько слов детским почерком: «Папин телефон», ниже — номер и маленький рисунок цветка. Яна написала это много лет назад, когда он потерял прежний аппарат и сердился, что ничего не записывал на бумаге.

— Она всё за мной проверяла, — сказал он. — Свет, газ, таблетки. Всё боялась, я забуду.

Герман сидел молча.

— А я ничего не смог.

Ратников подался вперёд.

— Борис Леонидович, она знала ваш номер. Даже с разбитым телефоном она искала помощь и говорила об отце, который её ждёт.

Старик поднял глаза.

— Он вам это сказал?

— Да.

— Значит, знала, что жду.

Герман кивнул.

Борис Леонидович закрыл книжку обеими руками и долго держал ладони на обложке.

Ночью пришло сообщение от Светличной.

Один из оставшихся объектов, обнаруженных в гараже, не относился ни к Яне, ни к Оксане. Работа позволяла выделить ещё одного человека. Полную личность пока не установили, и сведений о том, жив он или погиб, не было.

Герман перечитал сообщение и позвонил.

— Это окончательный вывод в пределах проведённого исследования?

— Да. Документ передали. Дальше нужны сравнения и проверка по людям.

Он посмотрел на часы.

— Черкасов знает?

— Уже говорили. Утром собираем всех.

После звонка Герман не сразу лёг. Агния проснулась, повернулась к нему.

— Новое?

— Ещё один человек.

Она села.

— Погибший?

— Не знаем.

Они посмотрели друг на друга. Ещё несколько дней назад Герман, вероятно, прежде всего подумал бы о неопознанном теле, пропавшем человеке, родственниках, которым предстояло сообщить смерть. Теперь перед ним стояла Оксана — живая, прижимавшая ладонь к плечу. Обнаруженное в гараже не обязательно означало, что его владелец умер. Но означало, что с ним что-то сделали.

— Нужно искать и среди живых, — сказала Агния.

— Уже ищем.

Она откинула одеяло, подошла к столу и включила маленькую лампу. Герман достал блокнот. Им предстояло по-новому просмотреть обращения, травмы, исчезновения, рассказы людей, которые могли уехать, замолчать, изменить номер и попытаться продолжить жизнь.

За стеной кто-то громко закрыл дверь номера. Агния вздрогнула и сердито провела ладонью по лицу. Герман придвинул ей стул. Впервые за эти дни неизвестность оставляла им возможность приехать к человеку раньше, чем понадобится сообщать о нём семье.




                Глава 11. Дверь для живых.




   Обращение опубликовали без подробностей, которые могли подсказать нужный рассказ. Сообщили, что следствие устанавливает людей, пользовавшихся услугами Егора Власова или получавших от него помощь, указали период и способы связи. Отдельно попросили откликнуться тех, кто прежде обращался с заявлениями о насилии, а позднее перестал участвовать в проверке. Ни содержимого гаража, ни сведений о повреждениях, ни предположений о неизвестном человеке в тексте не было. Герман перечитал обращение дважды.

— Здесь выглядит так, будто мы просим их признаться, что они от нас скрылись, — сказал он, показывая одну из фраз.

Фразу изменили.

Первые звонки пришли почти сразу. Люди вспоминали неисправные котлы, невозвращённые деньги, грубость, странные разговоры. Один мужчина уверял, что всегда подозревал Власова, но не смог назвать ничего, кроме неприятного взгляда. Женщина сообщила, что он спас ей квартиру от затопления и потому всё написанное наверняка ложь.

Каждое сообщение зарегистрировали. Сотрудникам предстояло отделить проверяемые сведения от впечатлений, не высмеивая людей, которые позвонили, и не превращая любую жалобу в новый эпизод.

Тот звонок, который впоследствии оказался важнее остальных, поступил вечером.

Женщина не назвала имени. Спросила, действительно ли Власов находится под стражей и может ли он звонить тем, чьи номера помнит.

Ей объяснили то, что можно было объяснить точно, не обещая полной невозможности чужих действий. Предложили поговорить с сотрудницей.

— Он знал мою дочь ещё ребёнком, — сказала женщина. — Теперь она взрослая. Это считается?

Сотрудница уточнила, о чём именно она спрашивает.

— Если он обещал ей показать фотографии. Когда вырастет.

После этого женщина отключилась.

Она перезвонила через сорок минут. Назвалась Дарьей Мезенцевой, сообщила адрес и попросила приехать без включённых проблесковых маячков.

Ей было сорок три года. Она работала преподавателем в музыкальной школе, жила с девятнадцатилетней дочерью. Власов обслуживал отопление в здании школы, затем по рекомендации заменил оборудование у неё дома. Позднее они несколько раз встречались.

Дарья сказала это по телефону и сразу добавила:

— Я не знала, что он женат.

Принимать её рассказ по частям среди вечернего шума квартиры не стали. Договорились о встрече. Женщина попросила, чтобы рядом была врач, фамилию которой уже слышала в новостях.

Агния согласилась приехать вместе с сотрудницей следствия. Герман остался в управлении. В эту дверь должен был первым войти тот, с кем Дарья могла начать разговор, а не обязательно человек, руководивший частью работы.

Встреча состоялась утром.

Дочь открыла дверь, посмотрела на удостоверения и позвала мать. Дарья вышла из комнаты уже одетой, с сумкой через плечо.

— Мы куда-нибудь поедем, — сказала она дочери.

— Почему нельзя здесь?

— Потому что я так хочу.

Девушка отступила. Её звали Соней. Она была похожа на мать узкими плечами и выражением глаз, но сейчас смотрела на неё с обидой.

Дарья потянулась к дверной ручке, затем вернулась и поправила лежавший на стуле шарф.

Ничего поправлять там не требовалось.

— Я позвоню, — сказала она.

Соня не ответила.

Дарья принесла документы о лечении, старый телефон и тетрадь с плотной зелёной обложкой. В тетради находились записи, сделанные в течение нескольких месяцев после нападения. Даты шли неровно: несколько подряд, затем большой пропуск, потом одна строчка посреди пустой страницы.

Она не дала открыть тетрадь сразу.

— Сначала скажите, кто будет читать.

Ей объяснили порядок работы с передаваемыми материалами, возможности ограничить распространение чувствительных сведений и пределы таких мер. Дарья задавала подробные вопросы. Не успокоилась от общих обещаний, добивалась конкретного ответа, возвращалась к тому, что не поняла.

Агния ждала, не торопя.

Только после этого Дарья положила тетрадь на стол.

Власов напал на неё около трёх лет назад. До этого отношения длились несколько недель. Дарья решила прекратить их, когда узнала, что он продолжает жить с женой. Он пришёл вечером, попросил вернуть оставленный инструмент. Она открыла.

— Дочь была у подруги, — сказала Дарья. — Я всегда с этого начинаю. Мне кажется, иначе все подумают, что она видела.

Следовательница предложила рассказывать в удобном порядке.

Дарья помнила нападение, повреждение ноги, кровь на полу. О подробностях говорила кратко, несколько раз просила не задавать следующий вопрос, пока не закончит сама. Власов использовал острый инструмент, который принёс с собой. Потом снял её на телефон — испуганную, с повреждённой одеждой, пытавшуюся закрыться.

Съёмка стала продолжением насилия.

Он заставлял её произносить слова, которые она теперь не могла повторить даже шёпотом. Угрожал отправить запись коллегам, родителям учеников, а позднее — дочери.

— Я думала, люди же поймут, — сказала Дарья. — Сначала думала. А потом представила, что её будут останавливать в школе. Показывать. Она тогда ещё маленькая была.

Дарья обратилась за медицинской помощью. Первоначально сказала, что на неё напал знакомый. Информация ушла дальше, с ней начали работать. Но вскоре она стала отвечать, что не хочет продолжать, не помнит отдельные обстоятельства, ошиблась в оценке случившегося.

Власов в это время присылал ей кадры из записи.

— Не каждый день, — произнесла она. — Иногда месяц ничего. Я уже начинала дышать. Потом снова.

Она посмотрела на лежавший перед ней телефон.

— Он меня так и не оставил. Даже когда не приходил.

Агния спросила, можно ли сейчас сделать перерыв.

Дарья отрицательно покачала головой.

— Я боюсь, после перерыва не продолжу.

Сообщения сохранились не все. Часть Дарья удаляла сразу, часть переписывала в тетрадь, потом ненавидела себя за то, что оставляет следы. Старый телефон она выключила и спрятала после смены номера.

Последнее сообщение от Власова пришло значительно позднее нападения.

Он поздравлял её с днём рождения.

Герман прочёл его уже после передачи материалов. Несколько обычных слов, пожелание здоровья, а в конце — напоминание о том, что он ничего не забывает.

У этой фразы не было самостоятельного значения без истории Дарьи. Вместе с ней она объясняла, почему человек мог жить в постоянном страхе, не получая ежедневных угроз.

Медицинские документы подтвердили обращение в названный период и характер зафиксированных повреждений. Материалы прежней проверки запросили целиком. Никто не собирался принимать её прежний отказ от обвинений как доказательство того, что нападения не было. Но и нынешний рассказ требовал самостоятельной проверки.

Образцы для сравнительного исследования получили в установленном порядке. Дарье объяснили, зачем они нужны, не сообщая заранее, что её считают тем самым неизвестным человеком. Сначала нужно было получить результат.

Она спросила только:

— Там есть другие записи?

Ответить определённо о содержимом всех носителей пока не могли.

Дарья закрыла глаза.

— Значит, он всё оставил.

— Часть материалов ещё исследуют, — сказала сотрудница.

— Я не про ваши формулировки. Я про него.

Агния положила ладонь на край стола, оставляя между ними расстояние.

— Дарья, сегодня вам не нужно смотреть найденное.

— А когда-нибудь нужно?

— Обсудим отдельно, что потребуется и как это провести. Никто не должен неожиданно включать перед вами запись.

Дарья кивнула, но руки у неё продолжали дрожать.

Соня ждала мать у подъезда.

Дарья не звонила ей несколько часов, ответила на одно сообщение, потом перестала. Девушка увидела подъезжавшую машину и сразу подошла к двери со стороны пассажира.

— Мам, что происходит?

Дарья попросила поговорить дома. Поднялась по лестнице медленно, держась за перила, хотя обычно не пользовалась ими. Агния проводила её до квартиры по предварительной договорённости и собиралась уйти, но женщина остановила.

— Побудьте.

Соня посмотрела на врача, потом снова на мать.

— Ты больна?

— Нет.

— Тогда почему ты так смотришь?

Дарья села на стул в прихожей. Так и осталась в пальто, с сумкой на коленях. Несколько раз пыталась начать, потом сказала дочери, что когда-то подверглась нападению и теперь участвует в расследовании.

Соня стояла напротив. Не плакала, не задавала вопросов о подробностях. Спросила другое:

— Когда?

Дарья назвала год.

Девушка медленно опустилась на корточки возле неё.

— Когда ты уехала «лечить спину»?

Мать кивнула.

— Я тогда на тебя обиделась.

Дарья сжала ручку сумки.

— Я знаю.

— Ты на мой концерт не пришла. Я думала, тебе неинтересно.

— Я знаю, Сонь.

Девушка смотрела на неё, и Герман потом, выслушивая рассказ Агнии только в пределах необходимого, долго не мог забыть эту подробность: дочь сразу вспомнила собственную детскую обиду, которую мать носила вместе со всем остальным.

— Я тебе тогда сказала, что больше не буду играть, — произнесла Соня.

Дарья закрыла лицо руками.

— Не надо сейчас.

— Мам, я не знала.

Девушка потянулась к ней, но мать резко отстранилась и тут же испугалась собственного движения.

— Прости.

Соня замерла, потом села рядом на пол.

— Хорошо. Я здесь.

Они долго оставались так: мать на стуле, дочь возле её ног, Агния на расстоянии, у открытой двери в комнату. Не было правильного объятия, после которого всё становилось легче. Было первое утро, когда Дарье больше не требовалось придумывать дочери причину своих поступков.

Перед уходом Агнии Соня спросила, что делать, если ночью матери станет плохо. Врач обсудила с ними конкретный порядок помощи и дальнейшую поддержку, не перекладывая всю ответственность на девушку.

Дарья наконец сняла пальто.

Результат сравнения пришёл не сразу. За это время её рассказ успели проверить по нескольким независимым направлениям. Нашлись документы, сохранились сообщения, установили людей, видевших её после нападения. Предыдущий материал содержал сведения, которые тогда не удалось развить после изменения её позиции.

Когда исследование позволило связать ещё один объект из гаража с Дарьей, Герман несколько минут сидел над заключением, не испытывая облегчения.

Человек оказался жив.

Это было главным.

Но живая женщина три года жила так, будто дверь могла открыться в любую ночь.

Сведения ей сообщили при личной встрече. Рядом находились Агния и сотрудница, с которой Дарья уже установила контакт. Реакция отличалась от реакции Оксаны: Дарья почти не плакала, только попросила убрать со стола документы, когда объяснение закончилось.

— Я не хочу сейчас знать, что он с этим делал.

Её просьбу приняли.

— Мне нужно сначала понять, что он больше не может прийти в квартиру.

Агния ответила о текущей ситуации точно, без обещания, что страх исчезнет от одного знания.

Дарья выслушала.

— Я всё равно проверю замок вечером.

— Проверите.

— Три раза, наверное.

— Это не отменяет того, что вы теперь знаете.

Женщина впервые за встречу посмотрела ей в глаза.

Власов узнал, что Дарья дала показания, на следующем допросе.

Сначала заявил, что она пытается отомстить. Потом признал знакомство и отношения, но назвал повреждение несчастным случаем во время ссоры. Ему предложили объяснить сообщения и происхождение записей.

На этом месте он перестал говорить свободно.

Защитник внимательно прочёл предъявленные материалы. Власов сидел, опустив голову, и несколько раз просил не включать видео.

— По какой причине? — спросил Черкасов.

— Я знаю, что там.

— Тогда опишите обстоятельства создания.

— Не хочу.

Его отказ зафиксировали. Продолжили по другим вопросам.

Герман спросил, зачем он поздравлял Дарью с днём рождения после прекращения общения.

— Хотел нормально общаться.

— Она отвечала?

— Нет.

— Почему продолжали писать?

— Потому что мог.

Ответ вырвался без подготовки. Власов поднял глаза, словно хотел поправить сказанное, но не нашёл новой фразы.

Черкасов уточнил:

— Что вы имеете в виду?

— Номер был.

Герман смотрел на него и думал о старом выключенном телефоне, который Дарья прятала дома. Одна и та же вещь для одного человека означала возможность отправить сообщение, а для другого — месяц ожидания следующего.

Власову предложили объяснить сохранение материала, связанного с Дарьей. Он отказался отвечать, затем спросил, известно ли обо всём его жене.

Этот вопрос он задавал уже несколько раз.

На этот раз Герман не стал выяснять, что именно Власов хочет скрыть. Всё существенное по эпизоду ещё предстояло закрепить. Разговор продолжили без попытки добиться эмоционального признания.

Когда допрос закончился, Черкасов задержался в комнате, проверяя документы.

— Он всё время спрашивает о жене, — сказал он.

— Потому что её взгляд ещё имеет для него значение, — ответил Герман. — Но это моё предположение. В материалы его не надо.

Черкасов кивнул.

В тот же день подвели промежуточные итоги по Агееву.

Его рассказ о том, что Яна была жива после отъезда машины, получил независимые подтверждения. Это не освобождало Романа от ответственности за собственные действия. Повреждения, обстоятельства удержания в автомобиле, попытка отобрать телефон и последующее оставление женщины требовали отдельной правовой оценки. Он перестал быть удобным ответом на всю её гибель, но не мог превратиться в случайного свидетеля только потому, что после него появился другой человек.

Агеев выслушал это в присутствии защитника.

— Значит, не я её убил, — сказал он.

Герман ответил не сразу.

— Устанавливается, что произошло на каждом участке её пути. Ваши действия остаются частью дела.

— Я понимаю. Но не я.

Он повторил это с таким облегчением, что Ратникову пришлось сознательно удержать голос ровным.

— Яна пришла к магазину в крови. Попросила вызвать помощь. После встречи с вами.

Агеев опустил глаза.

— Я бы отвёз её сам.

— Вы могли вызвать помощь и после того, как она отказалась снова садиться к вам.

Роман провёл ладонью по лицу.

Долгое время он считал самым страшным то, что его могут обвинить в убийстве. Теперь ему предстояло жить с более точной картиной: женщина вырвалась от него и искала спасения, когда встретила Власова.

— Её отцу можно написать? — спросил он.

Герман объяснил, что любые попытки контакта должны решаться с учётом процессуальных ограничений и воли самого Бориса Леонидовича. Самовольное появление или звонок недопустимы.

Агеев кивнул.

— Я не знаю, что писать.

Никто не предложил ему текст.

Борис Леонидович отказался получать письмо.

Ему сообщили о просьбе без давления и без слов о том, что раскаяние может помочь обеим сторонам. Он выслушал, попросил повторить, кто именно хочет написать, и сказал:

— Не надо.

Герман принял ответ.

Отец сидел у окна с маленьким пакетом на коленях. В пакете находились вещи для предстоящего прощания с дочерью. Он выбирал их вместе с родственницей и теперь боялся, что выбрал неправильно.

— Она этот цвет не любила, — сказал он, показывая край ткани. — А сестра говорит, спокойный.

Ратников не стал советовать.

— Вы можете выбрать то, что связано с Яной для вас.

Борис Леонидович посмотрел на пакет.

— Тогда надо её рабочую кофту. Она в ней всё время бегала. Но разве можно?

— Давайте уточним, что возможно.

Он кивнул и впервые за разговор немного выпрямился.

Потом попросил оставить ему копию той фотографии, где Яна собирала кровать. Оригинал у него был в телефоне, но он хотел бумажную.

— На памятник другую выберем, — сказал он. — А эту мне.

Герман обещал помочь с печатью.

Перед уходом отец спросил:

— Та женщина, которую вы нашли… живая? Мне Илья сказал, что появилась ещё одна.

— Живая.

— Хорошо.

Он произнёс это без попытки быть великодушным. Просто сидел со своей потерей и всё же сумел обрадоваться чужому спасению.

Герман вышел из квартиры и несколько минут стоял на лестнице, прежде чем спуститься.

Материалы по Туманову становились отдельной, всё более определённой историей.

Убийство Ульяны, удержание Таисии, насилие, записи, попытки скрыть произошедшее — каждое обстоятельство получало собственные подтверждения. Подражание известному делу тоже переставало быть газетным сравнением. Нашлись сохранённые публикации, последовательность изменения обстановки, его объяснения, которые проверяли по месту и времени.

Но Герман настоял, чтобы в итоговой работе Туманов не свёлся к человеку, «похожему на Лосева». Сходство он выбрал сам и пытался использовать. Ульяна погибла в конкретной мастерской после конкретного конфликта, а Таисия пережила собственное преступление против неё. Чужая известность не должна была присвоить их истории второй раз.

Таисия узнала, что её прежние слова сопоставлены с найденными записями и подтверждающими материалами. Долго молчала, затем спросила:

— Теперь мне ещё раз всё рассказывать?

Черкасов объяснил, какие действия могут потребоваться дальше, включая возможное выступление в суде. Не обещал, что самое тяжёлое уже позади.

Она выслушала и неожиданно рассердилась.

— То есть я снова должна буду смотреть на него.

— Вопросы вашего участия и предусмотренные меры защиты будут решаться отдельно. Вы сможете заявить о том, что для вас важно.

Таисия отвела взгляд.

— Я понимаю. Просто устала быть человеком, который должен ещё немного потерпеть.

Герман сидел рядом и не нашёл ответа, который не потребовал бы от неё именно этого.

Агния сказала:

— Тогда сегодня больше ничего не делаем.

Таисия посмотрела на неё.

— Совсем?

— На сегодня достаточно.

Она медленно кивнула, будто разрешение закончить день оказалось неожиданнее всех объяснений.

Поздно вечером Герман и Светличная просматривали перечень женщин, с которыми Власов контактировал за последние годы. Одних уже нашли и опросили. Другие переехали, меняли телефоны, не хотели разговаривать. Некоторые оказались обычными заказчицами, никогда не встречавшимися с ним вне работы. По части контактов сведений не хватало.

Установление Дарьи не заканчивало эту работу.

Власов называл не всех. Его записи не были полным списком. То, что обнаружили в гараже, рассказывало лишь о сохранённом, а не обо всём совершённом.

Светличная подвинула новый лист.

— По одному адресу он продолжал выставлять счета уже после того, как владелица квартиры умерла.

Герман прочёл.

— Наследники?

— Проверяем. Возможно, обычное обслуживание. Но деньги поступали с другой карты, а в назначении стояло прежнее имя.

— Не связываем со смертью раньше времени.

— Не связываем. Есть ещё помещение, куда он ездил. В рабочих маршрутах его нет.

Она показала сведения о регулярных поездках за пределы города. Они повторялись в разные месяцы, не совпадали с известными заказами. Сам Власов упоминал только гараж и дом.

Герман взял ручку.

— Что там?

— Бывший гостевой дом. Сейчас закрыт. Собственник живёт в другом регионе.

— Кто пользуется?

— Вот это и выясняем.

Из коридора донёсся звук закрываемого шкафа. Рабочий день для части сотрудников закончился. Герман посмотрел на часы, написал Агнии, что задержится, и получил короткий ответ: «Я не сплю».

Он не стал откладывать звонок на потом. Позвонил, поговорил с ней несколько минут, затем вернулся к столу.

На новом адресе ещё никто не был найден — ни живой, ни мёртвый. Там могли храниться инструменты, мог находиться обычный клиент, могла оказаться очередная ложь в документах.

Но одна женщина уже три года жила, ожидая, что Власов откроет её дверь. Другую удалось услышать только после смерти. Третья когда-то сказала, что ушла, а часть её тела всё это время оставалась в чужом гараже. Герман придвинул к себе лист с адресом.

— Уточняем основания и доступ. Выезд готовим сейчас.

Светличная кивнула и взяла телефон. Он ещё раз посмотрел на строку с названием посёлка, потом перевернул лист и записал первым вопросом не число возможных погибших. «Кто может находиться там сейчас?»




                Глава 12. Пока горит свет.




   К гостевому дому подъехали без сирен. Дорога последние полкилометра шла между мокрых сосен. Свет фар выхватывал старые указатели, покосившийся забор, чёрную воду в колеях. Дом стоял в стороне от посёлка, за участком, заросшим высокой травой. Два этажа, широкая веранда, несколько отдельных входов. На воротах ещё висела выцветшая табличка с номером телефона, который давно не отвечал.

Собственника нашли перед выездом. Он жил в другом регионе, помещение не использовал, но договорился с Власовым о присмотре и обслуживании отопления. Егор получал деньги за работу, имел ключи и мог находиться здесь без дополнительных согласований. Хозяин утверждал, что о постояльцах ничего не знает.

Эти сведения проверяли. Выезд оформили, задачи распределили заранее.

Герман вышел из машины и услышал, как где-то стучит незакреплённый лист железа. На веранде лежали свёрнутые коврики, под навесом стояла перевёрнутая садовая мебель. Окна первого этажа были тёмными. В одном из верхних отражался свет фонаря.

Черкасов поднялся к двери вместе с сотрудниками.

На стук никто не ответил.

Внутри пахло холодным деревом, пылью и затхлой тканью. Сигнализация не сработала. В прихожей стояла вешалка с двумя пустыми плечиками, на столике лежали рекламные буклеты прежнего гостевого дома. Здесь когда-то предлагали семейный отдых, рыбалку и баню по предварительной записи.

Герман не стал брать буклет.

Помещения проверяли последовательно. Кухня, зал, кладовая, лестница. В комнатах наверху стояли кровати без белья. Под одним окном скопились мёртвые мухи. На стене висело зеркало, закрытое простынёй, вероятно, ещё на время прекращения работы.

Первый звук услышал сотрудник возле задней части здания.

Не крик.

Три слабых удара с неровными промежутками.

Он поднял руку, требуя тишины.

Стук повторился.

Дверь находилась внизу, за хозяйственным коридором. По плану здания там располагались небольшая комната для персонала и санузел. Наружный запор выглядел новым на фоне старой краски.

Черкасов подошёл ближе.

— Полиция. Кто находится внутри?

Сначала ничего не произошло.

Потом за дверью послышалось движение, будто человек отодвинулся от неё по полу.

— Назовите ваше имя, — сказал Черкасов.

Ответ прозвучал слишком тихо.

Герман присел возле нижней части двери, не касаясь замка.

— Мы слышим вас. Сейчас откроем. Отойдите, если можете.

Изнутри произнесли:

— Я не могу долго стоять.

Голос был женский.

Черкасов передал распоряжения. Медицинскую помощь вызвали немедленно, ещё до открытия. Сотрудники готовились войти, учитывая, что человек мог находиться возле самой двери.

Герман продолжал говорить:

— Не нужно вставать. Просто скажите, где вы.

— Справа.

— Хорошо. Мы это учтём.

Пауза.

— Он с вами?

— Нет.

Женщина не поверила.

— Пусть сам скажет.

Герман понял, о ком речь.

— Егор Власов задержан. Здесь его нет.

За дверью раздался короткий звук, похожий на смех, который сразу оборвался кашлем.

— Он уже так делал.

Ратников посмотрел на Черкасова.

— Я останусь говорить, — сказал он тихо.

Пока работали с дверью, женщина несколько раз просила не сердиться. За воду на полу, за запах, за то, что не может подняться. Герман отвечал только на то, что требовало ответа: не нужно убирать, не нужно вставать, помощь уже вызвана.

Когда запор освободили, дверь открыли осторожно.

Она сидела у стены в нескольких шагах от порога, подтянув одну ногу. Вторая была вытянута, ступня обмотана тканью. На ней находились длинная кофта, спортивные брюки и разные носки. Волосы слиплись возле висков. Женщина прикрыла лицо рукой от света.

На полу стояли пустые бутылки, несколько банок, миска и кастрюля. Из приоткрытой двери санузла слышалось редкое падение капель.

Она жила здесь одна.

И всё ещё была жива.

Герман не вошёл первым. В помещении могли находиться следы, но сейчас главным было добраться до женщины, оценить её состояние и оказать помощь. Сотрудники обеспечили проход, фиксируя необходимое без задержки спасения.

Она смотрела на каждого появлявшегося человека и пыталась угадать, кому можно верить. Когда к ней приблизилась сотрудница, отпрянула и ударилась затылком о стену.

— Не снимайте.

Камеру отвели от её лица настолько, насколько позволяли задачи фиксации. Ей объяснили, кто находится рядом, что будут делать дальше.

— Как вас зовут? — спросили её.

— Мила.

— Полное имя?

Она замолчала, затем с трудом ответила:

— Людмила Крылова.

Герман услышал фамилию и повторил её Черкасову. Требовалось проверить по сообщениям об исчезновении, связаться с людьми, которые могли её искать. Но вопросы о том, как она попала сюда и что с ней делали, сейчас не задавали.

Мила попыталась сама подняться. Не смогла и сразу начала извиняться.

— Ничего, — сказала сотрудница. — Подождём медиков.

Женщина вцепилась ей в рукав.

— Не уходите тогда.

— Я останусь.

У стены лежали несколько дощечек, обломок ложки и металлическая пластина, снятая с тумбочки. Возле двери краска была содрана, дерево повреждено. Она пыталась выбраться.

В санузле работал кран. На полке стояли открытые упаковки крупы и сухарей, вероятно, оставленные раньше. Позднее по обстановке, её рассказу и другим сведениям будут выяснять, как долго она оставалась без помощи и как сумела продержаться. Сейчас Герман видел только, что остатки еды она раскладывала маленькими отдельными порциями.

На подоконнике, высоко под потолком, лежала одна корка.

Мила заметила его взгляд.

— Это на завтра.

Он отвернулся, чтобы она не увидела его лицо.

Когда прибыли медики, Мила снова спросила, кто их вызвал. Проверяла не документы — лица. Ей нужно было понять, не началась ли очередная часть того, что уже происходило здесь.

— Можно я не с мужчиной поеду? — попросила она.

Возможность сопровождения организовали. Сотрудница, которая сидела рядом с ней на полу, осталась с ней и при выносе.

Герман шёл следом, придерживая дверь. Снаружи начал накрапывать дождь. Мила подняла лицо и несколько секунд смотрела на тёмное небо, пока капли не попали ей на щёки.

Потом попыталась закрыться руками.

— Простыню, — сказала она.

Её укрыли.

Не потому, что она замёрзла. Во дворе стояли незнакомые люди, горели фары, открывались дверцы машин. После комнаты, где она неделями ждала одного и того же человека, это количество свидетелей было почти невыносимым.

У машины Герман назвал себя ещё раз.

— Я приеду в больницу, когда врачи разрешат. Сейчас вам помогут.

Мила посмотрела на него.

— А дверь?

Он не сразу понял.

— Здесь?

Она кивнула.

— Её больше не закроют, пока вы там будете?

— Я не буду там заперт.

Она продолжала смотреть, будто ответ не относился к вопросу.

Тогда Герман сказал проще:

— Я выйду сам. Ключи у сотрудников.

Мила медленно отпустила край простыни.

В доме продолжили работу.

Нашли вещи, документы, следы пребывания людей. Не всё принадлежало Миле. Часть предметов могла оставаться со времён работы гостевого дома, часть явно появилась позже. Требовалось отделить одно от другого и проверить происхождение.

В комнате, где её держали, на внутренней стороне дверцы тумбочки были надписи. Некоторые стёрты ладонью, некоторые процарапаны.

Имена.

Даты.

Короткая просьба позвонить по номеру, последняя цифра которого не читалась.

Герман смотрел на них и не позволял себе сразу назначить каждой надписи отдельную жертву. Мила могла писать разные имена, могла пытаться сохранить номера близких, могла считать дни не по календарю. Всё предстояло выяснить.

Но под кроватью нашли женский ботинок другого размера.

И это уже требовало собственного ответа.

Черкасов стоял в дверях.

— По Крыловой есть заявление. Подала мать. Исчезла до задержания Власова.

Он назвал дату. Она соответствовала тому, что успели предположить по состоянию женщины и обстановке, хотя длительность удержания ещё уточнялась.

— Мать знает?

— Пока сообщили, что дочь найдена живой и её везут в больницу. Подробности позже.

Герман кивнул.

Впервые за долгое время эти слова означали именно то, что в них было сказано.

Власову о находке сообщили во время следующего допроса.

Сначала спросили о доме. Он отрицать доступ не стал, повторил, что обслуживал помещение, имел ключи и выполнял поручения владельца. На вопрос, кто проживал в комнате за хозяйственным коридором, ответил, что никого не размещал.

Черкасов попросил уточнить, когда он последний раз проверял эту часть здания.

Власов назвал приблизительную дату.

— После этого дверь была заперта?

— Наверное.

— Ключ находился у вас?

— Да.

— Кто мог оставаться внутри?

— Не знаю.

Герман наблюдал за ним. За тем, как он отвечал, как ждал следующего вопроса, как осторожно обходил всё, что могло потребовать конкретного имени.

Тогда Черкасов сообщил, что из запертого помещения освобождена Людмила Крылова.

Власов поднял голову.

Впервые его реакция опередила попытку выбрать ответ.

— Живая?

В комнате никто не пошевелился.

Защитник повернулся к нему.

Черкасов повторил:

— Она находится в больнице.

Егор посмотрел на стол. Несколько раз сглотнул.

— Я оставлял еду.

Герман почувствовал, как пальцы сжались на ручке, и ослабил хватку.

— Вы знали, что она там остаётся?

Власов молчал.

— После задержания вы сообщали кому-нибудь о женщине в запертой комнате?

Он не ответил.

Черкасов задал вопрос ещё раз, без повышения голоса.

— Нет, — произнёс Власов.

— Почему?

Защитник попросил перерыв для разговора с подзащитным.

Дальше Власов воспользовался правом не отвечать. Это не стало готовым доказательством всех обстоятельств, но найденная живая женщина, ключи, запертая дверь и уже произнесённые слова существовали независимо от его дальнейшего молчания.

Герман вышел из комнаты и позвонил в больницу.

Мила первое время не могла разговаривать долго. Врачи занимались её состоянием, следственные действия подстраивали под допустимую нагрузку. Никто не собирался требовать подробный рассказ в благодарность за спасение.

Мать приехала с пакетом одежды и маленькой расчёской. Её предупредили, что дочь может выглядеть иначе, реагировать неожиданно, уставать от прикосновений и вопросов.

Женщина выслушала, но на пороге палаты всё равно остановилась.

Мила лежала на боку, лицом к двери. Увидела мать и начала приподниматься.

— Не вставай, — сказала та.

Слишком резко.

Мила сразу опустилась обратно.

Мать поняла и закрыла рот ладонью.

— Я не так. Я просто…

Она подошла к кровати, не зная, куда деть пакет. Поставила на пол, снова подняла, наконец отдала сотруднице.

— Можно я тебя возьму за руку?

Мила смотрела на неё несколько секунд.

— Можно.

Мать села и взяла её ладонь. Осторожно, только пальцы, будто боялась причинить боль.

— Ты похудела, — сказала она и тут же заплакала от беспомощности этой фразы.

Мила отвернулась к подушке.

— Не ругай меня.

Женщина наклонилась, но не стала обнимать без разрешения.

— За что, доченька?

— Я с ним сама поехала.

Мать сжала её руку, затем сразу ослабила пальцы.

— Ты домой вернёшься. Остальное потом.

Она просидела так почти час. Говорила о кошке, о сломанном кране, о том, что соседка забрала почту, чтобы не переполнился ящик. Не потому, что случившееся можно было заслонить бытовыми новостями. Миле нужно было услышать, что за пределами комнаты продолжала существовать жизнь, в которой для неё оставалось место.

Когда мать собралась ненадолго выйти, девушка попросила оставить расчёску.

— Я потом сама.

Женщина положила её рядом с кроватью.

Борис Леонидович узнал о спасённой женщине от Германа.

Он сам спросил, правда ли это: увидел короткое официальное сообщение, где не было имени и изображения. Ратников подтвердил.

Отец Яны долго молчал.

— Мать у неё есть?

— Есть. Уже приехала.

— Хорошо.

Герман ждал. Знал, что в этом разговоре может появиться всё: гнев, зависть, вопрос, почему не успели к его дочери. Он не собирался требовать от человека благородства.

Но Борис Леонидович спросил другое:

— Она знает, что её искали?

— Ей сказали.

— Ещё скажите. Она может не поверить с первого раза.

После звонка Герман сидел, глядя на телефон.

Потом передал эти слова Агнии.

Она ничего не ответила сразу. Взяла лист, на котором готовила записи к следующей встрече, перевернула чистой стороной вверх и некоторое время смотрела на него.

Прошли месяцы.

Дело Туманова удалось довести до суда отдельно от продолжавшейся работы по Власову. К этому времени проверили его ложное признание, установили обстоятельства нападений на Таисию и Ульяну, сопоставили записи, следы, переписку, показания. Материалы обследования исследовались вместе с остальными доказательствами и не подменяли вопроса о совершённых действиях.

Туманов менял объяснения до конца.

Говорил, что не желал смерти Ульяны, что Таисия преувеличивает, что его слова о подражании неправильно поняли. От некоторых показаний отказывался. Другие подтверждал, пытаясь уменьшить их значение.

На одном из заседаний воспроизвели фрагменты записи, которую он прежде представлял как благодарность.

Таисия заранее знала, что это будет, и предусмотренные вопросы её участия были решены. Но подготовленность не сделала звук собственного голоса лёгким.

На экране она сидела в чужой кофте.

В зале суда — в своей одежде, рядом с сестрой.

Герман смотрел не на изображение, а на её руки. Таисия держала их на коленях, прижав ладони друг к другу. Когда прозвучало «Я хочу домой», она опустила голову.

Туманов попросил прекратить воспроизведение.

Председательствующий разъяснил порядок.

Запись продолжили.

Впервые просьба женщины уйти прозвучала в помещении, где Туманов не мог сам остановить телефон.

Мать Ульяны дала показания без попытки сделать дочь лучше, удобнее или безупречнее. Рассказала о заказе, об оплате, о недоделанной мебели. О том, что Ульяна бывала резкой, уставала, сердилась, могла потребовать вернуть деньги.

— Она имела право забрать своё кресло или деньги, — сказала Полина Антоновна. — За это домой не перестают возвращаться.

Туманов не смотрел на неё.

Когда ему предоставили последнее слово, он снова говорил о собственной жизни. О неудачах, одиночестве, людях, которые не понимали. Сожаление прозвучало, но за ним сразу последовало объяснение, почему всё могло сложиться иначе, если бы окружающие вели себя по-другому.

Герман больше не ждал, что Туманов вдруг произнесёт фразу, которая удовлетворит всех присутствующих.

Суд назначил ему длительный срок лишения свободы. В приговоре были названы установленные действия, потерпевшие, доказательства и выводы по спорным обстоятельствам. Возможность обжалования оставалась, и дальнейшее движение дела тоже требовало работы.

После оглашения Таисия вышла в коридор, остановилась возле окна и попросила сестру немного подождать.

Герман подошёл только тогда, когда она сама посмотрела в его сторону.

— Всё? — спросила она.

— Этот этап закончен.

Она усмехнулась.

— Вы никогда не скажете просто «всё».

— Не хочу обманывать.

Таисия кивнула.

Потом достала телефон, нашла номер и позвонила.

— Здравствуйте. Я насчёт помещения под мастерскую. Да, которое смотрела. Если ещё не сдали, я согласна.

Герман отошёл.

Она могла продолжать бояться. Могла просыпаться ночью, отменять встречи, сердиться на тех, кто советовал забыть. Но теперь договаривалась о месте, куда люди будут приходить к ней по её правилам.

Ульянино кресло вернули матери, когда это стало возможно после необходимых действий.

Полина Антоновна сначала сказала, что видеть его не хочет. Потом попросила не выбрасывать без неё. Кресло оставалось недоделанным: новая ткань на сиденье, незакреплённая спинка, старые царапины на дереве.

Она провела ладонью по подлокотнику.

— Уля маленькая здесь зубом ударилась. И смеялась, что теперь мебель тоже виновата.

Сотрудник, привёзший вещь, стоял рядом, не зная, нужно ли помочь занести.

Полина Антоновна отступила от двери.

— Поставьте пока в коридоре.

Через несколько недель она отдала кресло другому мастеру. Долго объясняла, что не нужно менять деревянные подлокотники, даже если можно поставить новые.

Царапину оставили.

Дело Власова к этому времени не закончилось.

Мила смогла дать первые подробные показания. Проверяли её рассказ, обстоятельства исчезновения, пребывание в доме и всё, что происходило до него. Устанавливали других людей по вещам, записям и найденным следам. Исследования продолжались. Каждое признание сопоставляли с независимыми сведениями, каждый отказ от прежних слов сохраняли в материалах, не заменяя его удобной версией.

Оксана вернулась домой с братом. Дарья впервые сама пришла на встречу без старого телефона в сумке: передала его для работы и больше не носила как доказательство того, что не придумала пережитое. Евгения съехала из квартиры, где жила с Власовым, забрав только вещи, принадлежность которых не вызывала у неё сомнений.

Агеев отвечал за собственные действия. То, что Яна погибла после встречи с другим человеком, не отменило нападения в машине и того, в каком состоянии он оставил её у стены.

Борис Леонидович поставил возле кровати фотографию дочери с карандашом в зубах.

Не парадную.

Ту, где она была занята.

Перед возвращением Герман приехал к Миле.

Она уже находилась в другом отделении, могла подолгу сидеть и понемногу ходила. В палате стояли цветы, принесённые матерью, на тумбочке лежала та самая расчёска. Мила держала её в руках, перебирая зубцы большим пальцем.

— Вы уезжаете? — спросила она.

— На несколько дней. Работа продолжится.

Она кивнула.

Герман передал слова Бориса Леонидовича: её искали, ей стоит сказать об этом ещё раз.

Мила опустила глаза.

— Я там перестала думать, что ищут.

Он подождал.

— Сначала всё время слушала. Потом решила, что если не слушать, быстрее будет. А потом боялась заснуть, вдруг именно тогда придут.

За окном проехала машина. Мила повернула голову на звук, дождалась, пока он стихнет.

— Я слышала вас за дверью. Не поверила. Думала, он привёл кого-то ещё.

— Знаю.

— А когда вы открыли, я всё равно на вас смотрела и думала, что сейчас надо правильно себя вести.

Герман сел на свободный стул.

— Здесь вам не нужно заслуживать помощь.

Она усмехнулась без радости.

— Это легко сказать.

— Да.

Он не стал добавлять ничего другого.

Через некоторое время Мила попросила позвать мать из коридора. Та вошла, принесла стакан воды, поставила рядом. Девушка посмотрела на него, потом на Германа.

— Можно вы ещё пять минут посидите?

— Можно.

Мать устроилась с другой стороны кровати. Разговаривали о дороге домой, о том, что сначала придётся приезжать на лечение, о сломанном шкафчике в ванной. Мила неожиданно рассердилась, когда мать предложила убрать из квартиры все острые предметы.

— Я не ребёнок.

Женщина испугалась, хотела объяснить, но остановилась.

— Хорошо. Тогда скажешь сама, что нужно.

Мила кивнула и отпила воды. Герман сидел рядом и слушал их спор. В нём было то, ради чего стоило открывать дверь: человек снова мог возражать и оставаться в безопасности.

Поезд уходил вечером. Агния сидела у окна, положив голову на свёрнутую куртку. Герман убрал сумку, проверил сообщения от девочек и сел напротив. Вероника прислала фотографию законченного ящика. Вера потребовала привезти что-нибудь, что не продаётся возле дома, но не смогла уточнить, что именно. Он показал сообщение Агнии. Она впервые за день улыбнулась.

— Разбирайся.

За окном медленно поплыли огни платформы. Герман хотел сказать, что они возвращаются, но не произнёс. Возвращение требовало большего, чем билет: нужно было суметь войти домой, услышать вопрос до конца, заметить чужую усталость, не переносить в комнату девочек всё, что осталось в материалах. Агния протянула руку через столик. Он взял её ладонь. Телефон завибрировал, когда поезд уже набрал ход.

Сообщение от Черкасова: по одному из изъятых изображений установили ещё одну женщину. Сведений о её нынешнем местонахождении пока не было. Материалы направлены на проверку. Герман прочёл, ответил и положил телефон экраном вниз. Агния смотрела на него.

— Ещё?

— Ещё одна.

Она кивнула. Руку не убрала. В больнице в это время выключали верхний свет. Мать Милы собиралась домой: завтра нужно было решить вопросы с работой и привезти одежду. Она поправила край одеяла, взяла пакет, несколько раз спросила, не забыть ли ещё что-нибудь. Мила устала и отвечала коротко. У двери мать остановилась.

— Свет оставить?

В палате горела небольшая лампа возле кровати. Дверь выходила в освещённый коридор, откуда доносились шаги и голоса дежурных. Мила посмотрела туда, потом на мать.

— Пока оставь.

— Хорошо.

Женщина вышла, осторожно прикрыв дверь не до конца. Через несколько минут Мила поднялась. Медленно, опираясь на край кровати, дошла до двери и взялась за ручку. Открыла шире. В коридоре медсестра заполняла бумаги за стойкой. Увидела её и подняла голову.

— Что-нибудь нужно?

Мила покачала головой. Постояла ещё немного. Потом сказала:

— Я просто хотела проверить.

Медсестра не спросила, что именно.

— Я здесь до утра. Если понадоблюсь, позовите.

Мила вернулась к кровати. Села, прислушалась к обычным ночным звукам отделения и положила расчёску на тумбочку. Дверь оставалась открытой.




                Конец шестой части.