Девять лунок, полных воды

Глава первая. Девять лунок, из которых пахло водой

В тот год арык умер. Он лежал за аулом, как высохшая кишка, и ветер пересыпал по нему белую соль. Асану было десять. Он знал: воду увели. Не тракторы, не трубы, не люди в чёрных машинах. Увели тихо, по-старому, — так бабушка Айша говорила. У воды есть память, а у памяти — девять лунок. Если положить в них кумалаки и сыграть, как играли предки, вода вспомнит дорогу домой.
Бабушка достала старую доску. Она пахла верблюжьей шерстью и пылью. Девять лунок с одной стороны, девять с другой, а по краям — два казана, как два высохших глаза. Кумалаки были не камешки. Это были тёмные, гладкие шарики, похожие на овечьи катышки, только твёрдые, как косточки абрикоса. Бабушка сказала:
— Каждый кумалак — капля дождя, которую кто-то не донёс до неба. Играй — и они вспомнят, откуда пришли.
Асан сел на кошму. Степь дышала жаром. Где-то вдалеке гудела линия электропередачи, и в телефоне у отца, который уехал в город, играла чужая музыка. Но здесь, в тени старого карагача, было тихо. Только кузнечики и ветер.
Он сделал первый ход. Кумалаки застучали по дереву — тук, тук, тук. И вдруг из первой лунки пахнуло водой. Не пылью, не песком. Мокрой землёй, тиной, дождём. Асан замер. В лунке блеснула капля. Она дрожала, как глаз. Потом вторая. Третья.
— Не останавливайся, — сказала бабушка. Голос у неё был не свой. Как будто из-под земли.
Асан продолжил. Он сеял кумалаки, как сеют просо. Он шёл по кругу, как идёт вода по арыку. И чем дольше он играл, тем сильнее пахло водой. Земля под доской потемнела. Из трещины выползла струйка. Она была тонкая, как нитка, но живая.
Тогда за спиной кто-то засмеялся. Не бабушка. Не ветер. Смех был мокрый, как жаба. Асан обернулся. На краю двора стояла женщина. Лицо у неё было красивое, но глаза — как у рыбы, без век. Волосы текли вниз, хотя дождя не было. Албасты. Она пришла на запах воды.
— Мальчик, — сказала она. — Зачем ты будишь то, что спало? Вода ушла, потому что люди забыли играть. А кто забыл игру, тот забыл дорогу. Отдай мне кумалаки, и я оставлю вам лужицу. Будете пить по утрам.
Асан сжал кумалаки в кулаке. Они были тёплые, как яйца в гнезде. Бабушка шепнула:
— Не отдавай. Играй. Тогыз кумалак — не игра. Это разговор. Земля спрашивает, небо отвечает, а вода слушает.
Он сделал ход. Потом ещё. Албасты зашипела. Её красота потекла, как воск. Из-под ногтей полезли медные когти. Но Асан не смотрел на неё. Он смотрел на лунки. В них уже стояла вода. Маленькие озёра. Девять лунок. Девять миров. Девять капель, которые вспомнили небо.
Арык за аулом вздохнул. Сначала тихо, потом громче. И по его высохшему руслу пошла тёмная полоса. Вода. Настоящая. Она пахла степью и детством.
Албасты закричала. Но её крик утонул в шуме воды. Она стала прозрачной, потом — просто мокрым пятном на пыли. Бабушка обвела воздух рукой по кругу — не крестом, а кругом, как солнце. И сказала:
— Вот так. Играй, внук. Пока играешь, степь жива.
Вечером Асан спросил:
— Бабушка, а это была сказка?
Она посмотрела на арык, где плескалась вода, и ответила:
— Не знаю, внук. Но кумалаки до сих пор мокрые.

Глава вторая. Жезтырнак у высохшего арыка

На следующее утро арык ещё тек. Вода шла тонкой струйкой, но шла. Асан вывел овец пастись у старой водокачки, где когда-то была колхозная ферма, а теперь торчали ржавые трубы и росла полынь. Он взял с собой доску. Бабушка сказала: «Не оставляй её без присмотра. Она теперь помнит дорогу. Кто-нибудь может украсть память».
У водокачки сидела девочка. Лет двенадцати. Босая, в залатанном платье, с лицом, вымазанным сажей. Она играла в кумалаки — сама с собой. Но доска у неё была не деревянная. Она была вырезана прямо на земле. Девять лунок с одной стороны, девять с другой. И кумалаки были не камешки. Они были из глины, обожжённые на солнце, ещё тёплые.
Асан подошёл. Девочка подняла голову. Глаза у неё были жёлтые, как у ястреба. Ногти на руках — длинные, медного цвета. Жезтырнак. В ауле говорили: она живёт у воды, крадёт детей, если те забыли дорогу домой. Но бабушка Айша говорила другое: «Жезтырнак не крадёт. Она забирает тех, кого никто не ищет. Она — как арык. Если ты не помнишь, откуда ты, она тебя уносит. Но если помнишь — она тебя кормит».
— Ты кто? — спросил Асан.
— Я — та, кто считает капли, — сказала девочка. — Ты вчера разбудил воду. Теперь она идёт. Но она может уйти снова. Ты знаешь, почему?
— Нет.
— Потому что вы, люди, играете неправильно. Вы играете, чтобы выиграть. А надо играть, чтобы вспомнить.
Она протянула ему глиняный кумалак. Он был тёплый. На нём был отпечаток пальца. Маленький, детский.
— Чей это? — спросил Асан.
— Мой, — сказала Жезтырнак. — Когда-то я была девочкой. Я жила в ауле. Я играла в тогыз кумалак с отцом. Но пришла вода, и все уехали. Меня забыли. Я осталась у арыка. Я ждала. И стала той, кто ждёт.
Асан сел рядом. Он не боялся. Он почему-то чувствовал, что она не врёт.
— Хочешь, сыграем? — спросил он.
— Хочу, — сказала она. — Но если ты проиграешь, ты останешься здесь. Будешь считать капли вместе со мной.
— А если выиграю?
— Тогда я расскажу тебе, где спрятана вторая доска. Ту, на которой играли боги. И ты сможешь вернуть воду не только в свой арык, но и в другие.
Они сели друг напротив друга. Земля под ними была тёплая, как ладонь. Кумалаки стучали — тук, тук, тук. Жезтырнак играла быстро, как ветер. Асан — медленно, как вода. Он думал о бабушке. О степи. О том, что вода — это не просто вода. Это память.
Он выиграл. На одно очко. Жезтырнак улыбнулась. Улыбка у неё была печальная, как у человека, который давно не видел солнца.
— Ты помнишь, — сказала она. — Это хорошо. Вторая доска — у Мыстан кемпир. Она живёт за старым кладбищем. Она слепа, но видит руками. Она старая, как степь. И она голодная. Она ест имена. Если назовёшь своё имя — она его съест. Если назовёшь чужое — она отдаст тебе то, что ты ищешь.
Она встала. Ногти её блеснули на солнце.
— Иди. Но помни: у воды есть память. А у памяти — девять лунок. Не все они твои.
Она ушла в степь. Асан посмотрел на землю. На том месте, где она сидела, остались девять глиняных кумалаков. И каждый был тёплый. Как будто кто-то только что держал их в кулаке.

Глава третья. Мыстан кемпир и имена

Старое кладбище было недалеко от аула. Там стояли камни без надписей, потому что имена стёрлись. Бабушка говорила: «Когда забываешь имя, забываешь человека. А когда забываешь человека — забываешь дорогу. Вот почему мы уходим в город и не возвращаемся».
Асан пришёл на кладбище перед закатом. Солнце было красное, как кумалак. Ветер пах полынью и дымом. У самой старой могилы сидела женщина. Спина у неё была согнута, как вопросительный знак. Лицо — как печёное яблоко. Глаза закрыты. Но руки — длинные, сухие, с ногтями, как у Жезтырнака, только чёрными — шарили по земле. Мыстан кемпир.
— Кто здесь? — спросила она. Голос был как скрип несмазанной телеги. — Пахнет мальчиком. Пахнет водой. Пахнет надеждой. Надежда — это хорошо. Надежду я ещё не ела.
— Я Асан, — сказал он. И тут же вспомнил: нельзя называть своё имя. Но было поздно.
Мыстан кемпир засмеялась. Смех был как кашель.
— Асан, — повторила она. — Хорошее имя. Означает «здоровый». Но ты не здоров. Ты болен. Ты хочешь вернуть воду. Ты хочешь вернуть игру. Ты хочешь вернуть то, что было до тебя. Это болезнь. Все люди больны этим.
Она протянула руку. На ладони лежал кумалак. Чёрный, как глаз.
— Это твоё имя, — сказала она. — Я его съела. Теперь ты — никто. Но я могу вернуть его. Если ты сыграешь со мной. И выиграешь.
— А если проиграю?
— Тогда я съем твою память. Ты забудешь бабушку. Забудешь отца. Забудешь степь. Будешь жить в городе. Будешь смотреть в телефон. Будешь думать, что так и надо.
Асан сел напротив неё. Земля была холодная. Кумалаки на доске — те, что дала Жезтырнак, — лежали, как маленькие луны. Мыстан кемпир играла вслепую. Но её пальцы находили лунки быстрее, чем глаза Асана. Она шептала имена. Чужие. Забытые. «Бекет». «Жамал». «Кайрат». «Айсулу». Каждое имя — как камень в воду. Круги расходились по земле.
Асан играл молча. Он думал о бабушке. О том, как она варит чай. О том, как отец звонит из города и говорит: «Сынок, скоро приеду». О том, как вода шла по арыку. Он не хотел выиграть. Он хотел вспомнить.
И он вспомнил. Не имя. Не слово. Запах. Запах мокрой шерсти. Запах дыма. Запах кумалаков. Он вспомнил, что игра — это не игра. Это разговор. И в этом разговоре нет победителей. Есть только те, кто слушает.
Он сделал последний ход. Кумалаки замерли. Мыстан кемпир открыла глаза. Они были белые, как молоко.
— Ты не выиграл, — сказала она. — Но ты и не проиграл. Ты вспомнил. Это редкость. Люди разучились вспоминать. Они только запоминают. Это разные вещи.
Она разжала кулак. На ладони лежал кумалак. Тёплый. Живой.
— Возьми. Это твоё имя. Я его не съела. Я его подержала. Оно было холодное. Теперь тёплое. Носи. И помни: за кладбищем есть холм. На холме — старая юрта. В юрте — вторая доска. Её охраняют аруахи. Они не злые. Они просто устали. Они ждут, когда кто-нибудь сыграет с ними. По-настоящему.
Она закрыла глаза. И стала камнем. Асан не удивился. Он взял кумалак. Он был тёплый, как ладонь.

Глава четвёртая. Аруахи и пери

За кладбищем был холм. На холме — юрта. Она была старая, серая, как степь зимой. Вокруг неё сидели люди. Старики в чапанах. Женщины в белых платках. Дети с босыми ногами. Они не двигались. Они смотрели в небо. Аруахи. Духи предков. Они не были призраками. Они были памятью. Той, которую никто не тревожил.
Асан подошёл. Никто не обернулся. Но один старик — с длинной бородой, в шапке из белого войлока — сказал:
— Мы ждали тебя. Не тебя именно. Мы ждали того, кто помнит. Садись.
Асан сел. В юрте было темно. Пахло овечьим молоком и старой кожей. В центре лежала доска. Она была каменная. На ней были вырезаны девять лунок с одной стороны, девять с другой. И кумалаки были не камешки. Они были из кости. Белые, гладкие, как зубы.
— Это доска богов, — сказал старик. — На ней играли, когда степь была молодой. Когда вода была везде. Когда люди и духи сидели за одним столом. Потом люди ушли. Духи остались. Игра застыла. Если ты сыграешь и выиграешь — игра оживёт. Вода вернётся. Не только в твой арык. Во все арыки. Во все степи.
— А если проиграю?
— Тогда мы уйдём. Навсегда. И степь станет пустой. Не мёртвой. Просто пустой. Как телефон без связи.
Асан посмотрел на доску. Кумалаки лежали ровно. Они ждали. Он взял первый. Он был холодный. Как лёд. Но в руке начал согреваться.
Он играл. Долго. Старики смотрели. Женщины молчали. Дети улыбались. И чем дольше он играл, тем светлее становилось в юрте. Свет шёл не от солнца. Он шёл от кумалаков. Каждый кумалак светился, как маленькая луна.
И тогда в юрту вошли пери. Они были не такие, как в сказках. Не красавицы в шёлках. Они были как ветер. Как запах весны. Как первый дождь. Они сели вокруг доски. Они не играли. Они пели. Песня была без слов. Но Асан понимал её. Она говорила: «Помни. Помни. Помни».
Он сделал последний ход. Кумалаки замерли. Свет стал ярким. Потом погас. В юрте стало темно. Но не страшно. Асан почувствовал, что кто-то взял его за руку. Это была Жезтырнак. Она улыбалась.
— Ты выиграл, — сказала она. — Теперь вода пойдёт. Везде. Но это не конец. Это начало. Ты должен научить других. Не игре. Памяти. Ты понял?
— Понял, — сказал Асан.
Он вышел из юрты. Солнце садилось. Степь была золотая. Арык за аулом шумел. Вода шла. Настоящая. Много. Он побежал домой. Бабушка стояла у калитки. Она смотрела на воду и плакала. Но не от горя. От радости.
— Бабушка, — сказал Асан. — Я видел Жезтырнака. И Мыстан кемпир. И аруахов. И пери. Они не страшные. Они просто одинокие. Они ждут, когда мы вспомним.
Бабушка обняла его. Она пахла молоком и полынью.
— Ты не просто выиграл, — сказала она. — Ты вспомнил. Теперь ты — хранитель. Ты будешь рассказывать. Будешь играть. Будешь помнить. И вода не уйдёт. Пока есть хоть один, кто помнит.
Вечером Асан сидел у арыка. Вода шумела. Кумалаки лежали в кармане. Тёплые. Он смотрел на небо. Там зажглись звёзды. Девять звёзд. Как девять лунок. Он улыбнулся.
— Я расскажу, — сказал он. — Всем.
________________________________________

Глава пятая. Дорога

Асану было двадцать восемь. Он ездил на старой «Ниве», которую купил на деньги от продажи первой книги. Книга называлась «Девять лунок, полных воды». Её почти никто не читал. Но это было неважно. Важно было то, что в каждом ауле, куда он приезжал, находился хотя бы один ребёнок, который слышал запах воды, когда кумалаки стучали по дереву.
Он возил с собой доску. Не каменную — ту оставили в юрте на холме. Деревянную. Старую. Бабушка Айша умерла, когда ему было семнадцать. Перед смертью она сказала: «Не продавай доску. Не оцифровывай. Не ставь в музей. Играй. Пока играешь — я жива». Он похоронил её на старом кладбище, рядом с камнями без имён. Мыстан кемпир, говорят, приходила на её могилу. Но никто не видел.
Асан ехал по степи. Весной степь была зелёная, как кумалак из малахита. Летом — жёлтая, как кость. Осенью — серая, как войлок. Зимой — белая, как молоко. Он знал каждую дорогу. Каждый арык. Каждый аул. Он приезжал, ставил доску на землю и говорил:
— Я не буду учить вас правилам. Правила вы можете найти в интернете. Я буду учить вас помнить. Кто помнит — тот играет. Кто играет — тот жив.
Дети смеялись. Взрослые качали головами. Но некоторые оставались. И играли. И вода в их арыках шла быстрее.
________________________________________

Глава шестая. Ермек, который не верил

В ауле Карасу, где арык пересох три года назад, жил мальчик Ермек. Ему было одиннадцать. Он не верил ни в Жезтырнака, ни в Мыстан кемпир, ни в аруахов. Он верил в телефон. В игры. В тиктоки. Он говорил:
— Все эти ваши духи — сказки для стариков. Вода ушла, потому что трубу прорвало. А трубу прорвало, потому что денег нет. Вот и всё.
Асан приехал в Карасу осенью. Ветер гнал пыль по улицам. Дети сидели дома, уткнувшись в экраны. Асан поставил доску у старого клуба. Никто не вышел. Кроме Ермека. Он стоял в стороне, руки в карманах, наушники на шее.
— Чего приехал? — спросил он. — Воду ищешь? Её нет. И не будет.
Асан сел на корточки. Он достал кумалаки. Они были тёплые.
— Сядь, — сказал он. — Сыграем.
— Не хочу.
— А ты не играй. Ты просто смотри.
Ермек сел. Асан начал раскладывать кумалаки. По девять в каждую лунку. Медленно. Как сеют просо. Как идёт вода. Ермек смотрел. Сначала скептически. Потом — просто смотрел. Кумалаки стучали. Тук. Тук. Тук. И вдруг из-под доски выползла струйка. Тонкая, как нитка. Ермек отшатнулся.
— Это фокус, — сказал он. — Ты спрятал бутылку.
— Нет, — сказал Асан. — Это память. Земля помнит воду. Она просто ждёт, когда кто-нибудь напомнит.
Ермек не поверил. Но на следующий день пришёл снова. И сел играть. Он играл плохо. Проигрывал. Злился. Но приходил. Потому что струйка становилась шире. Потому что земля под доской темнела. Потому что он начал чувствовать запах — мокрой шерсти, дыма, полыни. Тот самый запах, который Асан называл «запахом памяти».
Через неделю Ермек спросил:
— А кто такие аруахи?
Асан улыбнулся.
— Это те, кто помнит. Они не призраки. Они — как эхо. Ты кричишь в степь — они отвечают. Ты играешь — они смотрят. Они не мешают. Они ждут.
— Чего ждут?
— Чтобы ты вспомнил. Не имя. Не слово. Себя. Настоящего. Того, кто был до телефона. До города. До страха.
Ермек замолчал. Потом сказал:
— Я не помню себя. Я помню только, как отец уехал. И как мама плакала. И как арык умер. Всё.
— Это уже память, — сказал Асан. — Значит, ты живой. Мёртвые не помнят ничего. Даже боли.
________________________________________

Глава седьмая. Айгерим, которая говорила с ветром

В ауле Жанаталап жила девочка Айгерим. Ей было девять. Она была странная. Говорила с ветром. Ветер отвечал. Люди думали — больная. Мать водила её к врачам. Врачи говорили: «Здорова. Просто фантазёрка». Но Айгерим не фантазировала. Она слышала. Ветер говорил с ней на языке, который она понимала. Он рассказывал ей о том, что было раньше. О том, как вода шла по арыкам. О том, как люди играли в тогыз кумалак. О том, как пери спускались с неба и садились рядом.
Когда Асан приехал в Жанаталап, Айгерим уже ждала его. Она стояла у дороги. Босая. Ветер трепал её волосы.
— Ты — тот, кто помнит, — сказала она. — Ветер сказал мне. Он сказал: «Придёт человек с доской. Он научит тебя играть. Не чтобы выиграть. Чтобы услышать».
Асан удивился. Но не сильно. Он уже привык к тому, что степь говорит. Он достал доску. Они сели у арыка. Арык был сухой. Но земля под ним была тёплая. Айгерим взяла кумалак. Она держала его, как держат птицу. Осторожно. Потом положила в лунку.
— Ветер говорит, что в этой лунке жила Су анасы, — сказала она. — Мать воды. Она ушла, когда люди перестали играть. Но она оставила след. Если сыграть правильно — она вернётся.
— А как правильно? — спросил Асан.
— Не для себя, — сказала Айгерим. — Для других. Вода приходит, когда её ждут не для себя. А для всех.
Они играли. Айгерим говорила с ветром. Ветер отвечал. Кумалаки стучали. И вдруг из лунки пошёл пар. Тёплый. Влажный. Потом — капля. Потом — струя. Вода. Настоящая. Айгерим засмеялась. Ветер подхватил её смех и понёс по степи.
— Су анасы вернулась, — сказала она. — Она в воде. Она будет здесь, пока мы помним.
Асан посмотрел на воду. В ней отражалось небо. И звёзды. Девять звёзд. Как девять лунок.
________________________________________

Глава восьмая. Старик, который забыл своё имя

В ауле Коктобе жил старик. Его звали дед Сагын. Но он забыл своё имя. Он сидел на лавочке у дома и смотрел в степь. Он не разговаривал. Он не ел. Он просто сидел. Внуки приносили ему чай. Он не пил. Врачи говорили: «Старческая деменция. Ничего не сделать». Но Асан знал: это не деменция. Это Мыстан кемпир. Она съела его имя. Не всё. Только часть. Ту, которая связывала его с прошлым.
Асан пришёл к деду Сагыну. Сел рядом. Достал доску. Положил кумалаки. Старик не смотрел. Асан начал играть. Сам с собой. Тук. Тук. Тук. Старик повернул голову. Медленно. Как будто из-под воды.
— Это... — сказал он. Голос был хриплый. — Это... игра... отца...
Асан кивнул. Он положил кумалак в лунку. Старик следил за его рукой. Потом сказал:
— Я... помню... запах... овец... и... дым...
— Это твоё имя, — сказал Асан. — Оно не ушло. Оно спряталось. В кумалаках. В лунках. В воде. Ты просто забыл, где искать.
Старик заплакал. Слёзы были тёплые. Как кумалаки. Он взял кумалак. Сжал в кулаке. И сказал:
— Сагын. Меня зовут Сагын. Это значит... «тоска». Тоска по тому, что было. Тоска по воде. Тоска по игре. Я помню.
Он заплакал сильнее. Но это были хорошие слёзы. Слёзы памяти. Асан сидел рядом. Он не мешал. Он знал: память возвращается не сразу. Она идёт, как вода по арыку. Медленно. Но идёт.
Вечером дед Сагын впервые за год выпил чай. И рассказал внукам, как его отец учил его играть. Как они сидели у арыка. Как вода шумела. Как пери пели. Внуки слушали. Они не верили. Но слушали. И это было начало.
________________________________________

Глава девятая. Пери, которые вернулись

Асан ехал дальше. По степи. По аулам. Он видел, как вода возвращается. Не везде. Не сразу. Но возвращается. Он видел, как дети играют в тогыз кумалак. Не в телефоне. На земле. Он видел, как старики вспоминают. Как женщины поют. Как ветер говорит.
Однажды ночью он остановился в степи. Развёл костёр. Сел. Достал доску. И вдруг почувствовал: кто-то рядом. Он обернулся. У костра сидели пери. Те самые. Как ветер. Как запах весны. Как первый дождь.
— Ты сделал то, что должен был, — сказала одна. — Ты научил их помнить.
— Не всех, — сказал Асан. — Многие ещё не помнят.
— Всех не надо, — сказала другая. — Достаточно одного. В каждом ауле. Один помнит — и вода идёт. Один играет — и степь жива.
— А что дальше? — спросил Асан.
— Дальше — ты, — сказала третья. — Ты не просто учитель. Ты — мост. Между теми, кто помнит, и теми, кто забыл. Между степью и городом. Между игрой и жизнью. Ты будешь ходить. Пока ходишь — мы живы. Пока играешь — вода идёт.
Асан посмотрел в костёр. Огонь был тёплый. Как кумалаки. Как ладонь бабушки. Как вода в арыке.
— Я буду ходить, — сказал он. — Пока помню.
Пери улыбнулись. И исчезли. Но запах остался. Запах весны. Запах дождя. Запах памяти.
Асан лёг спать. Утром он поехал дальше. В следующий аул. Где ждали. Где не знали, что ждут. Но ждали.
________________________________________

Глава десятая. Дорога не кончается

Асану было тридцать пять. Он объехал всю степь. Он был в сотнях аулов. Он научил тысячи детей. Он написал ещё три книги. Их читали. Немного. Но читали. Он не стал богатым. Не стал знаменитым. Но он стал тем, кем хотел быть. Хранителем. Мостом. Человеком, который помнит.
Однажды он приехал в аул, где родился. Арык шумел. Вода шла. Дети играли в тогыз кумалак. На земле. На доске. На песке. Они смеялись. Они не боялись. Они помнили.
Асан сел у арыка. Достал кумалаки. Тёплые. Он посмотрел на воду. Там отражалось небо. И звёзды. Девять звёзд. Как девять лунок. Он улыбнулся.
— Бабушка, — сказал он. — Я помню.
Ветер подул. Тёплый. Влажный. Как дыхание. Как вода. Как жизнь.
Асан взял кумалак. Положил в лунку. И начал играть. Не чтобы выиграть. Чтобы помнить.

________________________________________________

Глава одиннадцатая. Су анасы

Асану было сорок. Он приехал в аул у гор, где арык ожил три года назад. Вода шла быстро, шумно, как молодая кровь. Дети играли у воды. Старики сидели на камнях. Женщины стирали. Всё было как раньше. Как до смерти.
Но Асан чувствовал: что-то не так. Вода шла, но не пела. Кумалаки стучали, но не отвечали. Земля была мокрая, но не живая. Он сидел у арыка вечером. Один. Достал доску. Положил кумалаки. И вдруг вода остановилась. Не высохла. Просто замерла. Как будто слушала.
Из воды вышла женщина. Не старая. Не молодая. Лицо у неё было как луна — бледное, круглое, спокойное. Волосы текли вниз, хотя не было дождя. Глаза были как вода — глубокие, тёмные, без дна. Су анасы. Мать воды. Она села напротив Асана. На землю. Мокрую. И заговорила. Голос был как ручей. Тихий. Но слышный везде.
— Ты — тот, кто помнит, — сказала она. — Я ждала тебя. Долго. Тысячу лет. Может, больше. Я не считаю. Вода не считает время. Вода помнит только боль.
Асан молчал. Он знал: когда говорит вода, надо слушать.
— Я была не всегда водой, — сказала Су анасы. — Я была женщиной. Давно. Когда степь была молодой. Когда люди и духи жили вместе. У меня было девять сыновей. Девять. Как девять лунок. Они играли в тогыз кумалак. Каждый вечер. У арыка. Они смеялись. Они пели. Они были моей водой. Моей жизнью.
Она замолчала. Вода вокруг неё дрожала.
— Потом пришли люди. Не враги. Свои. Они сказали: «Зачем вам игра? Игра — это детство. А вы взрослые. Взрослые должны пахать. Строить. Торговать». Мои сыновья не послушали. Они играли. Тогда люди забрали доску. Сожгли кумалаки. И сказали: «Теперь вы будете как мы. Серьёзные».
— Что случилось с ними? — спросил Асан.
— Они забыли, — сказала Су анасы. — Не сразу. Сначала они помнили. Потом — реже. Потом — только по праздникам. Потом — никогда. И когда они забыли совсем, они ушли. В город. В другие степи. Они стали серьёзными. Они стали мёртвыми. А я осталась. Я стала водой. Потому что вода — это память. Если люди помнят — я теку. Если забывают — я ухожу. Вглубь. В темноту. В тишину.
Она посмотрела на Асана. Глаза были как два колодца.
— Ты вернул воду. Но не вернул песню. Вода идёт, но она немая. Она не помнит моих сыновей. Она просто вода. А мне нужна не вода. Мне нужна память.
Асан понял. Он достал кумалаки. Положил перед ней. Девять кумалаков. Тёплых. Как яйца. Как ладони.
— Я не знаю твоих сыновей, — сказал он. — Но я знаю игру. Я знаю память. Я могу сыграть за них. За всех девятерых. По одному ходу. Ты узнаешь их?
Су анасы кивнула. Слёзы потекли по её лицу. Но это была вода. Просто вода. Она взяла первый кумалак.
— Это Айдар, — сказала она. — Он играл первым. Он всегда спешил. Он думал, что вода бежит быстрее, если торопиться. Он ошибался.
Она положила кумалак в лунку. Вода в арыке дрогнула.
— Это Бекет. Он играл вторым. Он был тихий. Он смотрел на небо. Он говорил: «Мама, вода — это небо, которое упало на землю». Он был прав.
Второй кумалак. Вода зашумела.
— Это Даулет. Он смеялся. Всегда. Даже когда проигрывал. Он говорил: «Проигрыш — это тоже память. Значит, ты жил».
Третий. Четвёртый. Пятый. Су анасы называла имена. Асан клал кумалаки. Вода поднималась. Не в арыке. В воздухе. Влажный туман. Потом — капли. Потом — дождь. Но не с неба. Из земли. Из лунок. Из памяти.
— Шестой — Ержан. Он был упрямый. Он всегда хотел выиграть. Он не понимал, что игра — не для победы. Игра — для того, чтобы быть вместе.
— Седьмой — Кайсар. Он был добрый. Он отдавал свои кумалаки другим. Он говорил: «У меня много. У тебя мало. Возьми».
— Восьмой — Тимур. Он был мой любимый. Не говори никому. Мать не должна выбирать. Но я выбрала. Он был как вода. Тихий. Глубокий. Он ушёл первым. Когда люди сожгли доску, он не заплакал. Он просто стал прозрачным. И исчез. Я искала его в каждой капле. Не нашла.
Она замолчала. Остался последний кумалак. Девятый. Она держала его долго. Не клала.
— А это — Асан, — сказала она. — Мой девятый сын. Он не играл. Он был ещё маленький. Он сидел у меня на коленях. Он смотрел, как братья играют. Он смеялся. Он хлопал в ладоши. Он не успел вырасти. Когда пришли люди, он спал. Они забрали доску. Он проснулся. Заплакал. И я не смогла его утешить. Я стала водой. А он — паром. Он ушёл в небо. Я искала его в облаках. Не нашла.
Она положила девятый кумалак. Вода остановилась. Всё замерло. Потом арык вздохнул. Глубоко. Как человек, который проснулся после долгого сна. И вода запела. Не словами. Звуком. Тем самым звуком, который Асан слышал в юрте на холме. Песня без слов. Песня памяти.
Су анасы встала. Она была уже не женщина. Она была вода. Но не просто вода. Она была память воды. Она посмотрела на Асана. И улыбнулась. Впервые. Улыбка была как рассвет.
— Ты назвал их, — сказала она. — Ты вернул их. Теперь я не одна. Теперь вода поёт. Спасибо.
Она стала прозрачной. Потом — просто мокрым пятном на земле. Потом — ничем. Но вода в арыке шумела. Пела. Жила.
Асан сидел долго. Он смотрел на воду. В ней отражались звёзды. Девять звёзд. Как девять лунок. Как девять сыновей. Как девять кумалаков. Он взял доску. Положил в чехол. Встал.
— Я буду рассказывать, — сказал он. — Всем. Всегда. Пока помню.
________________________________________

Глава двенадцатая. Девять лунок, полных света

Асан вернулся домой. В свой аул. Арык шумел. Дети играли. Старики сидели на камнях. Всё было как раньше. Но не как до смерти. Как после жизни.
Он поставил доску на землю. Сел. Достал кумалаки. Девять. Тёплых. Он положил первый в лунку. И сказал:
— Это Айдар. Он спешил.
Второй.
— Это Бекет. Он смотрел на небо.
Третий.
— Это Даулет. Он смеялся.
Четвёртый. Пятый. Шестой. Седьмой. Восьмой. Девятый.
— Это Асан. Он не успел вырасти. Но он помнит. Как и я.
Вода в арыке поднялась. Вышла из берегов. Но не затопила. Просто обняла землю. Как мать обнимает сына. Дети засмеялись. Старики заплакали. Женщины запели. Песня была без слов. Но все понимали. Она говорила: «Помни. Помни. Помни».
Асан сидел у воды. Он смотрел на кумалаки. Они светились. Каждый — как маленькая луна. Девять лун. Девять жизней. Девять лунок. Полных света.
Он поднял голову. В степи стояли Жезтырнак. Мыстан кемпир. Аруахи. Пери. Су анасы. Они не были страшные. Они не были далёкие. Они были соседи. Они были память. Они были степь.
— Я помню, — сказал Асан. — Я буду помнить. Пока играю. Пока живу.
Ветер подул. Тёплый. Влажный. Как дыхание. Как вода. Как жизнь.
Асан взял кумалак. Положил в лунку. И начал играть. Не чтобы выиграть. Чтобы помнить. Чтобы жить. Чтобы вода шла. Чтобы степь цвела. Чтобы дети смеялись. Чтобы память не умирала.
________________________________________

Эпилог. Девять звёзд

Говорят, Асан жив до сих пор. Он ездит по аулам. Учит детей. Играет с ними. Не чтобы выиграть. Чтобы помнить. Говорят, вода идёт за ним. Где он — там арыки полны. Где он — там кумалаки тёплые. Где он — там степь поёт.
Говорят, иногда ночью у костра к нему приходят гости. Жезтырнак. Мыстан кемпир. Аруахи. Пери. Су анасы. Они садятся вокруг. Они молчат. Они слушают. Как он играет. Как он рассказывает. Как он помнит.
Говорят, в небе есть девять звёзд. Они не двигаются. Они не гаснут. Они смотрят. Это сыновья Су анасы. Это лунки. Это кумалаки. Это память.
И если ты выйдешь в степь ночью. И если ты прислушаешься. Ты услышишь. Вода шумит. Ветер поёт. Кумалаки стучат. Тук. Тук. Тук. Это игра. Это жизнь. Это память.
Не забывай. Помни. Играй.
________________________________________

Вот и всё. Сказка закончена. Но не память. Память не заканчивается. Она идёт, как вода. Как арык. Как степь. Как жизнь.