Истории Антонины Найденовой 3. Поездка домой

Уехав, ты выбрал пространство,
Но время не хуже его.
Действительны оба лекарства:
Не вспомнить теперь ничего.
Наверное, мог бы остаться —
И был бы один результат.
Какие-то степи дымятся,
Какие-то тени летят.
Потом ты опомнишься: где ты?
Неважно. Допустим, Джанкой.
Вот видишь: две разные Леты,
А пить все равно из какой.

А. Кушнер


Пролог

Дверь с грохотом отъехала в сторону, и в купе появилась пожилая супружеская пара. Можно сказать – ворвалась… Торопливо поставив сумки на сиденье, они бросились к окну, замахали руками. Их увидели, подбежали, и молодой мужчина поднял вверх маленького мальчика. Мальчик хлопал по стеклу ладошкой, а потом с интересом разглядывал ее. Женщина в купе, всхлипывая, прижимала руку с обратной стороны стекла и шептала: «До свиданья, до свиданья! Будьте здоровеньки!» Мужчина, непрерывно кивая, теснился рядом.
Тоня вышла, чтобы не мешать им. Встала у окна.
Есть кому провожать. Есть с кем прощаться… А она, как приехала в Москву одна, так и уезжает одна и без провожатых. Как будто не было никого рядом в эти годы. Как будто не было ничего…
– Не стоим в проходе… Сейчас отправляемся, – прошел мужчина в форме. Она  посторонилась, успев разглядеть на тулье его фуражки блестящую эмблему: колесо с крыльями. Прямо Гермес…
Поезд дернулся. Поехали.
Она повернулась к окну. Мимо проплывали перроны и поезда… Мелькнуло здание Казанского вокзала… Потом – краснокирпичные депо…
В купе женщина громко всхлипывала, мужской голос успокаивал ее.
Вскоре они завозились, раскладывая вещи, поднимая сиденье, убирая багаж… Тоня заходить не спешила. Знакомиться, разговаривать с ними не хотелось.
Не только с ними. Ни с кем…
С сердитым лицом одиноко стояла она у окна.
В купе со стуком опустили сиденье. Со скрежетом отодвинулась дверь.
Вышел мужчина. Он уже переоделся в дорожную одежду: спортивные штаны,  клетчатую рубашку. Вышел, разминая папиросу, как, наверное, выходил дома покурить на площадку.
– Ну что стоим? Заходим… – сказал и пошел в тамбур. Женщина в халате раскладывала на столе съестное. Услышав голос мужа, оглянулась, приветливо махнула рукой:
– Заходь! Не стесняйся!
– Спасибо, – Тоня невольно улыбнулась в ответ и вошла, задвинув за собой дверь.

***

Поезд приехал в город утром.
Пройдя через здание вокзала, Тоня завернула к привокзальному рынку. Купить себе еды. На подходе к нему по обеим сторонам дороги стояли женщины пенсионного возраста, или попросту старушки, с немудрящим товаром: вывязанными крючком салфеточками, старыми термосами, стеклянными вазочками, ношеной, но чищенной обувью...
Полицейский прогонял их.
– Зако-о-н есть зако-он! – без сочувствия к ним, а с удовольствием от выполняемого служебного долга гундосил представитель закона и власти.
– Ес-сли он пло-ох, бор-ритесь за его усовер-ршенствование!
И старушки убирали свой товар в сумки и уходили, должно быть, бороться… Скромно одетые, они были похожи. Бедная старость не знает национальности. Несхожесть была в выражении их лиц: у русских старушек появилось выражение заискивания «бедных родственников» перед «хозяевами».
Тоне казалось, что такое выражение на лицах – это рудимент давнего прошлого, который должен был уже отмереть. Не отмирал. Жизнь не давала.
– Тоня! – сзади раздался женский голос. Она оглянулась. 
Мила Кудрявцева... Успешная, талантливая журналистка.
Она стояла перед Тоней в старом пальто, с потертой сумочкой под мышкой. Без косметики, без пышной прически. 
– Мила... –  Тоня постаралась скрыть свое удивление. Они обнялись. Заговорили разом, сумбурно…
– Из Москвы?.. Надолго?.. Хочу в Москву!
– Там сейчас плохо! Убивают, торгуют, предают… У меня вот…
– Так ты насовсем?.. Чем займешься?
– Не знаю… Только приехала… А ты что делаешь?
– А я вон… – Мила махнула рукой в сторону рынка. – Взял по блату один джигит… Ахмед, – нервно засмеялась она, непривычно прикрывая рот рукой. – Никто больше не помог… А я им помогала…
Тоня согласно кивнула.
– Хорошо, что ты приехала, – неожиданно сказала Мила. – Ты мне поможешь.
– Конечно, – опять кивнула она.
– Дело у меня есть. Если сладится – деньги будут… Они мне, – она провела рукой по горлу, – вот как нужны!
Это тоже был непривычный для нее жест.
Громыхая, из-за поворота показался трамвай. Мила заспешила.
– Я зайду к тебе… На днях… – быстро обняла Тоню и побежала на остановку.
Тоня смотрела ей вслед: стоптанные каблуки, тесное пальто...
Кем ее взял на работу этот Ахмед? Секретаршей? Не похоже…
Она помахала рукой силуэту Милы в трамвайном окне и пошла на рынок.
В торговых рядах за прилавками стояли женщины предпенсионного возраста, интеллигентного учительского вида в фартуках поверх теплых курток и неумело торговали. Наверное, товаром этого Ахмеда. А вот, кажется, и он сам прошел по рядам, зорко и начальственно что-то высматривая... Нет, слишком мелко для него следить за торговцами. Ахмед – это, скорее всего, вот тот… Тоня взглянула вверх и увидела в окне второго этажа административного здания крупный мужской силуэт. Уперся в стекло лбом, проверяет рынок, тяжело дышит – стекло запотело…

За воротами рынка полицейских уже не было, и торговля продолжилась. Тоня шла мимо старушек, разглядывая их товар, снова разложенный на газетах, постеленных на асфальт.
Одна держала на руках рыжего котенка, обернутого шерстяным шарфом в желто-коричневую клетку. Из-за облаков вдруг выглянуло солнце и осветило его мордочку. Под солнечными лучами кошачьи зеленые глаза вдруг стали прозрачными. Тоня остановилась, любуясь…
– Возьмите! Недорого…
– А как его зовут?
– Не знаю.
– Это – котик?
– Девочка.
– Я назову ее Маруськой!


Бывшие…

Вечером раздался телефонный звонок. Звонил знакомый журналист Копытин-Рогинский.
– Увидел тебя на улице. Давно приехала? Сейчас зайду. Я рядом. Буду не один.
Тоня не успела спросить, сколько их будет. «Угощать нечем, – заглянула в холодильник, – не яичницей же!»
Кого приведет? Опять молодую журналистку? Вряд ли. Он уже давно не работает в редакции. Торгует? Вроде у него торговлей пылесосами не очень получилось. Скорее, посредничает. Связи-то у него колоссальные!
Так, рассуждая, Тоня нашла пачку кофе, поставила чайник.
Жизнерадостный и красивый Копытин появился скоро. С ним был незнакомый Тоне мужчина. Копытин обнял Тоню. Мужчина представился:
– Игорь, – и ручку ей поцеловал.
– Бывший следователь по особо важным делам, – сказал Копытин и, значительно подняв бровь, добавил: – Важняк.
– Важняк – в прошлом.
– А в настоящем?
– В настоящем – ресторатор. Приглашаю вас ко мне в ресторацию…
Он назвал адрес.
– Это рядом с Домом офицеров?
– С бывшим… – махнул рукой Копытин, усаживаясь за стол. – Теперь там Центр русской культуры. Новый хозяин. Мой приятель.
– А работники старые остались?
– Не знаю. Сходи, проведай. Ты же там работала…
– А в вашей ресторации, – обратилась Тоня к ресторатору, – раньше, кажется, был Дом творчества?
– Да, кружки разные… Были…
– Кофе? – по-светски предложила Тоня.
– У нас коньяк, – Копытин достал из портфеля бутылку с золотистым напитком. Поставил на стол. «Aramis» VS – увидела Тоня этикетку и с иронией посмотрела на Копытина: такую бутылку покупали в ближнем магазине ханурики. Копытин не отреагировал на ее взгляд, спокойно свинтил крышку…
Она достала рюмки. Копытин разлил…
– За встречу!
Тоня поднесла рюмку к носу, почувствовала резковатый запах недорогого алкоголя.
Она пригубила: вкус был сладкий, захотелось его заесть. Она достала из холодильника колбасу, порезала… Мужчины тоже закусили, и Копытин налил еще. Выпили, пошли разговоры…
Оказалось, что бывший журналист в настоящем – ростовщик. Дает деньги в долг под проценты. Вот и бывшему важняку–ресторатору дал… И важняку не нравятся «жидовские» проценты.
– Ну ладно чужим… Но мне-то… – допил он очередную рюмку бренди, отдающего виноградным жмыхом. Поморщился: – Шмурдяк.
– Это – аморально, – поддержала его Тоня.
– Что?
– Давать друзьям под проценты и поить шмурдяком.
– Что такое ссуда? – поднял палец уже нетрезвый Копытин. – Ссуда – это сдача денег в аренду другому человеку в обмен на арендную плату, которая называется проценты! Когда сдают в аренду дом, ведь требует за это арендную плату. Это точно так же! – объяснил он, разлил по рюмкам и закончил свою отповедь: – От коньяка «Камю» этот шмурдяк, как ты говоришь, отличается только формой бутылки! Будем здоровы!
Тоня пить не стала, а продолжила свои нападки, хотя понимала, что ими Копытина не проймешь. Ей было интересно…
– А если к тебе приедет в гости твой друг и остановится у тебя, ты же не будешь брать с него деньги за то, что он жил у тебя и занимал место? Так и деньги в долг друзьям, наверное, следует давать без процентов!
– Денег с друга за проживание не возьму, но буду знать, что смогу у него остановиться, когда понадобится!
– Бартер с другом?
– Деньги делают нравственным любой поступок! – цинично и весело сказал Копытин и опрокинул содержимое рюмки в рот.
«Прости ему, Боже!» – глядя на него, покачала головой Тоня.
Важняк усмехнулся. Похоже, такого Копытина он не знал. Он опять что-то спросил про проценты…
Тоня уже не слушала, ждала, когда они уйдут. Кофе решила не предлагать.
Наконец, они засобирались, но Копытин неожиданно намекнул, что может остаться.
– В компании пришел – в компании и уйдешь! – помог ей важняк выпроводить его. Они ушли. Тоня с облегчением закрыла за ними дверь.
Пришла из комнаты Маруська. Она налила ей молока. Убрала со стола пустую бутылку, рюмки. Умылась и легла спать.
Первый день ее приезда в город закончился.

***

В холле Центра русской культуры кучковались пацаны в кожанках. Один, самый мелкий, скакал в боксерской стойке.
Попробовал бы он так поскакать при дежурной Клеопатре!
Тоня огляделась.
В домах, откуда ушли хозяева, должен гулять сквозняк, должны скрипеть двери и хлопать рамы с выбитыми стеклами. Стекла были на месте, но в Доме сквозило, было холодно и неуютно.
В тусклом дневном свете вестибюля появлялись и исчезали темные мужские фигуры в верхней одежде, с сумками на плечах. Они проходили мимо Тони, не обращая на нее внимание, и куда-то исчезали…
Она поднялась на второй этаж, пошла в библиотеку.
Навстречу тяжело шла Эмма Павловна с книгами. Кружевной воротничок ее сбился и броши камеи под ним не было видно.
Тоня улыбнулась, поздоровалась. Кажется, она ее не узнала. Тогда Тоня сказала:
– Давайте я помогу.
Эмма Павловна с облегчением свалила ей книги на руки.
– Куда нести?
– В библиотеку.  Она рядом с туалетом.
– В мастерской художников?
– Да… – присмотрелась она к Тоне.
– Я когда-то здесь работала…
– Тонечка! – навстречу спешила Нина Петровна. – Здравствуй! Давай… – она забрала книги у Тони. – Библиотека теперь здесь…
– Эмма Павловна сказала. А художники где?
– А художников давно нет. Они, как и мы, не нужны.
– А главный наш Семеныч? Он же – заслуженный деятель и ветеран!
Они остановились у туалета. Тоня успела заметить, что на двери не было никакого знака.
– Он им это говорил. Даже поругался. А они ответили так: «Мы – сами деятели! И сами – ветераны... Афгана!» Теперь он для бизнесменов  таблички пишет. Платят аккордно.
– Да-да, – подтвердила Эмма Павловна. – Аккордно! Вы знаете, что это слово означает?
– Знаю.
– А я вот только недавно узнала! – она нервно провела рукой по груди, поискала брошь, нашла и, расправив кружевной воротничок, толкнула дверь туалета и скрылась за ней.
– Это ее кабинет, – тихо сказала Ирина Петровна.
– В туалете? – ахнула Тоня.
– Да.
– А туалет?
– Этажом ниже. Посчитали, что на нашем этаже он не нужен, – удрученно покачала головой Нина Петровна. Они вошли в бывшую комнату художников, заставленную стеллажами с книгами. Нина Петровна положила книги на стол.
– Пойдем, я провожу…
– Не закрываете?
– Я же сейчас вернусь. Да и книги нынче не в цене. Хотя здесь ими торгуют один книголюб.
Нина Петровна взяла Тоню под руку, и они пошли к лестнице.
– А где сейчас Афанасий Сергеевич?
– Он вышел не пенсию. Сумел получить здание в центре города, открыл там то ли колледж, то ли университет. Теперь – генеральный директор!
– Был генерал, стал – генеральный!
– Получается так. Зайди, проведай. Это рядом.
– Зайду. А где книгами торгуют?
– Хочешь купить?
– Нет, продать. Деньги нужны. У меня на иждивении Маруська… Кошка.
– А… Да, ее кормить нужно. В цоколе торгует, под лестницей.

Действительно, под лестницей торговали. На низкой скамеечке за столом, заваленном книгами, сидел полный мужчина в куртке и круглых очках и ел банан. Старик в берете и старомодном теплом плаще листал книгу, поднеся ее к самым глазам. Пролистал, положил назад на прилавок.
– Мой заказ остается в силе! – сказал толстяку. Тот кивнул, и старик, подхватив портфель, стоявший у него между ног, пошел к лестнице.
– Книги на продажу принимаете? – подошла к столу Тоня.
Толстяк доел банан, бросил кожуру в картонную коробку, вытер губы платочком.
– Показывайте, что у вас?
– Я только узнать пришла.
– Принимаю. Но сразу книжки не несите! Списочек составьте. Отберу. Я тут каждый день после обеда и до вечера.
– Не боитесь вечером здесь сидеть? – Тоня оглянулась на вывеску «Казино-Бильярд», что сияла разноцветными огнями над дверью бывшего танцевального зала. – Бандиты, наверное, собираются?
– Бандиты, – удрученно покивал он. – Шары катают. Здесь у них «штаб-квартира»! Но ничего, не обижают. А когда стреляют, я под лестницу прячусь! Нет, не трогают. Я плату аккуратно вношу и за «крышу» – тоже. А главный их... скромный такой, тихий. Интеллигентный. Он даже книгу у меня купил!
– Какую?
– Писателя Леонова. «Мент поганый»! – хрюкнул книголюб.
– Действительно, интеллигент.
– Я смотрю, вы – девушка культурная. У вас книг с автографами, случайно, нет? А то есть тут один коллекционер. Вот тот, что сейчас был... Хорошие деньги платит.
– Есть, – вспомнила Тоня. – Только зачем их продавать? Это же как память!
– Ну по-разному бывает. Получил автограф на халяву и продал.
– Нет, таких, чтобы на халяву, у меня нет. А список принесу.
Тоня поднялась в фойе.
Там ее ждала Ирина Петровна. Подошла, опять взволнованно стала говорить:
– Весь Дом занят торгашами... бандитами… А ведь раньше здесь были военные, офицеры, моряки! Что случилось? Почему? Почему они дали так с нами поступить?
– Ирина Петровна, я не знаю, – растерялась Тоня.
– Это ужасно! – продолжала она уже с отчаянием. – Мне до пенсии оставалось совсем немного. А теперь, говорят, все законы изменят! Я бы ушла. Но куда? Я бы уехала в Питер. Меня там ждут. Ждет один человек! Но я не могу!
– Почему?
– Ира-а... – раздался с лестницы слабый голос Эммы Павловны. Она искала Ирину Петровну.
– Вот поэтому! – сокрушенно покачала она головой. – Эмма Павловна! Она, как ребенок! У нее же никого нет...
– Только кошка и кенарь с канарейкой.
– И их уже нет! Я не могу ее оставить! Поэтому никуда я не поеду! – она порывисто обняла Тоню и поспешила на зов.
Тоня посмотрела ей вслед. Что-то трагичное было в ее хрупкой согбенной фигурке, делавшей ее похожей на старуху. «А ведь она еще совсем не старая!»
Тоня взглянула на себя в зеркало, подтянулась, выпрямила спину…
И вышла на улицу.


Дело журналистки Милы

Мила позвонила утром, сказала, что зайдет после работы.
Ожидая ее, Тоня на кухне смотрела телевизор с выключенным звуком. Шел фильм про русскую мафию, продажных ментов и несчастливую жену честного мента. Всё было понятно и без звука.
Маруська сидела на подоконнике и внимательно следила за птичкой на березе за окном. Было по-домашнему уютно и спокойно. Никуда не надо было больше спешить.
Пришла Мила. Усталая, после работы. С большой спортивной сумкой.
Тоня сварила кофе, сделала бутерброды...
– А в Москве что у тебя?
– А, – отмахнулась Тоня. – Вся моя работа пропала. Спектакли, постановки… Лучше бы и не делала ничего… И никуда бы не ездила… Результат был бы тот же…
Она произнесла вслух слова, которые гнала от себя, и тут же подступили слезы.
– Ты не права! – сказала Мила, почувствовав ее состояние. – Пусть безрезультатно, пусть ничего не осталось! Но ведь ты занималась творчеством, была радость от работы! Был успех! Ведь так?
Тоня, шмыгнув носом, молча кивнула.
– Ты хоть вырвалась… пусть на время, из сегодняшней жизни… Пошлой, буржуазной… – продолжала Мила.
– Удержаться бы…
– Это да, – вздохнула она.
Они помолчали.
– А у тебя как?
– У меня хуже: муж сбежал…
– Как?
– Как сбегают? – пожала плечами Мила и допила кофе. Потом покрутила чашку,  вгляделась в гущу…
– В Москву. С другой женщиной. Предал.
– Аркадий… – осуждающе покачала головой Тоня. – Он же такой вдохновенный, творческий…
– Да.
Тоня искала слова, чтобы подбодрить Милу, как это только что сделала она. Нужные слова не находились. И Тоня промолчала.
Мила крутила чашку, разглядывала на стенках рисунок кофейной гущи и, казалось, спокойно рассказывала:
– Сын в его предательстве меня обвиняет. Считает неудачницей. Говорит, что я во всем виновата: и в том, что он нас бросил, и в том, что нет денег, и что я оказалась слабой и неприспособленной к новым жизненным реалиям. Наверное, он прав. Ему сейчас надо поступать в институт. Надо и одеться, и кормиться, и разное другое, чтобы от остальных не отстать… А денег нет.
– Ты же работаешь, – осторожно напомнила Тоня.
– Кем? Уборщицей на рынке? Какие там деньги! А помочь мне с нормальной работой некому. Прошло время, когда я всем помогала. Теперь каждый за себя.
– Чем я могу тебе помочь?
– Дело у меня есть…
Мила отставила чашку и встала из-за стола.
Поставила на стул сумку, вжикнула молнией, раскрыла.
Тоня увидела уложенные боком канцелярские папки разной толщины. Папки из советских времен. Серые, строгие, с тряпичными тесемками. Концы завязанных тесемок торчали вверх.
– Рукописи?
– Кому сейчас нужны рукописи? – отмахнулась Мила, складывая папки на столе одну на другую. – Нет! Эта штука будет посильнее Фауста Гете!
– И что это за штука?
– Компромат.
– На кого?
– Много на кого…
– А откуда он у тебя?
– Достался от одного журналиста. Он вел собственное расследование. Потом испугался за семью. Мне отдал. Делай, говорит, с этим, что хочешь!
– И что ты хочешь делать?
– Хочу продать.
– Кому?
– Тому, на кого этот компромат. Или – конкурентам, их противникам.
– Если твой журналист испугался, значит, это опасно?
– Тоня, ты можешь отказаться!
– Нет. Я не отказываюсь…
– Тогда слушай! – Мила взяла верхнюю папку, раскрыла и стала читать про покупку израильского оружия… взятки политикам… двадцать миллионов крон посреднику…
– Посредник известен… Ты его тоже знаешь. Вот еще… – Мила открыла следующую папку.
– Торговля металлом. Один из самых богатых здесь людей. Это его фотка...
Тоня увидела золотые часы «Картье» на смуглом волосатом запястье, голова мужчины была наклонена, лица было не разобрать.
– А здесь афера с советскими рублями, – перебрала Мила бумаги в папке потолще. – Их не сдали Москве, а контрабандой отправили в Чечню. Доллары за них получили… И присвоили. Вот здесь сумма и имена тех, кто провернул эту аферу. Знаешь такого?.. Он теперь один из руководителей страны, активист с комсомольским прошлым.
– Как это журналисту удалось добыть?
– Вхож был в разные места. Связи были. Бардак был везде… Вот и нарыл.
– А здесь, – Мила взяла нижнюю папку, – уже мой компромат. Он, хоть и попроще, но тоже кое для кого опасен, если попадет в руки конкурентов. Здесь про руководителей рынка и крышующих их политиков, ментов. Имена, пароли, явки…
– И как им этот компромат предложить? Они же просто убьют и заберут. Вот сегодня по телевизору фильм смотрела…
– Я хочу с кем-то серьезным посоветоваться. Милицейских некоторых я знала. Только сейчас их почти всех уволили. Или сами ушли. Милиция перестраивается в национальную полицию. А кто из них пошел в бандиты, да еще стал авторитетом… – мысленно прикинула она и покачала головой, – не знаю. А ты?
– Откуда? – Тоня перебрала в памяти «серьезных знакомых». – Бандитов точно нет. Был комитетчик Сергей. Давно. Чем сейчас занимается, не знаю. Опер Николаев… Слышала, что сейчас торгует облепиховым маслом.
– Всё?
– Погоди, – вдруг вспомнила Тоня. – Копытин меня с важняком познакомил. Правда, бывшим. Сейчас ресторан держит. Телефон оставил, приглашал…
– Бывших важняков не бывает! – обрадовалась Мила. – Звони!


Пельмени от «важняка»

Ресторан находился в старом здании, в глубине сквера.
Как только Тоня с Милой вошли, от вешалки навстречу им поспешил швейцар с военной выправкой. Помог раздеться. Делал он это не услужливо, а как воспитанный кавалер, помогающий своим дамам.
– Мы – к Игорю! – строго сказала Тоня, поправила прическу, глянув в напольное зеркало, и назвала себя.
– Я провожу! – профессионально кивнул он. Тоня заметила, что он быстро и зорко оглядел их, бросив внимательный взгляд на сумки в их руках.
Они прошли по коридору.
– Одну минуту! – швейцар скрылся за дверью.
– Как у них всё серьезно! – шепнула Тоня. Мила довольно улыбнулась..
– Прошу!
Игорь встречал их.
– Познакомьтесь! Моя подруга Мила.
– Знаю-знаю... Известная журналистка.
– В прошлом.
– Бывших журналистов не бывает!
– Так же, как и «важняков»! 
– Ха-ха-ха... Так вы ко мне, как к менту? А я – ресторатор!
– Мы к вам, как к умному человеку! За советом!
– Хм… Слушаю вас! – показал он рукой на стулья, приглашая садиться, и сел сам.
Мила стала рассказывать. Тоня разглядывала бывшего следователя. Он слушал внимательно: не перебивая, ничего не уточняя. Тоне показалось, что он знает, о чем рассказывает Мила, и слушает ее просто из вежливости. Когда она закончила, он спросил:
– Могу я взглянуть на материал?
– Да. Это только малая часть... – Мила достала из сумки подготовленную папку, в которую она собрала листы из разных дел.
Он бегло их просмотрел.
– Кому это можно предложить? – спросила Мила.
– Дети у вас есть?
– Сын. Школу заканчивает. Я это – ради него!
– Понимаю, – кивнул он. – Но именно ради него советую этого не делать.
– Почему?
Следователь усмехнулся. Миле его усмешка не понравилась, и она прямо спросила:
– Посоветуйте, кому это можно предложить купить?
– Мне показалось, что я уже дал вам единственно правильный совет: не надо этого делать! А предложить?.. Могу – кофе! У нас очень хороший кофе! – улыбнулся он. – Пойдемте в зал. Угощаю! А если хотите покушать, у нас готовят отличные пельмени!
Важняк встал.
Мила растерянно взглянула на Тоню. Она пожала плечами и тоже встала. Стояли вдвоем и смотрели, как Мила недовольно убирает папку в сумку. Убрав, поднялась, и они вышли из кабинета. Прошли в зал.
Игорь усадил их за столик. Отдал распоряжение официанту и, извинившись: «Дела!», ушел, сказав на прощание:
– Заходите! Всегда рад видеть!
– Не получилось с твоим «важняком». Не захотел помочь.
– Он же объяснил, почему не надо этого делать, – заступилась Тоня.
– Надо было его заинтересовать…
– Чем?
– Собой. Тебе надо было улыбаться позагадочней… На что-то намекнуть…
– Мила!
– Ты же обещала помочь…
– Ну да. Но не так же… Ну хорошо, намекну…
Подошел официант с еще более военной выправкой, чем швейцар, принес в тарелках только что сваренные пельмени и по рюмке холодной водки.
– Приятного аппетита!
– За успех! – подняла рюмку Мила. Они чокнулись, выпили и стали есть. Пельмени были действительно отличные. Тоня ела их и думала, как бы избежать улыбки и намека важняку. В голову ничего не приходило.
Есть и пить при такой обслуге было приятно. Казалось, что эти строевые официанты могут и защитить при случае. При каком? Что может здесь случиться? Тоня взглянула на официанта, убирающего посуду, и почему-то вспомнила вчерашний вечер с гостями.
Официант отошел, и она, наклонившись к Миле, прошептала:
– Я знаю, чем важняка заинтересовать!
– Чем? – у Милы загорелись глаза.
– Он у Копытина деньги в долг взял с большими процентами. Надо ему предложить процент от нашей сделки, если он войдет в дело.
– А я сейчас и предложу!
 Мила спешно встала, взяла сумку…
Тоня не успела ее удержать.

Вернулась она быстро. Недовольно села за столик.
– Что? Не согласился?
– Швейцар не пустил. Сказал, что шеф уже уехал.
Официант принес кофе в маленьких чашечках.
Кофе был крепкий и горячий.
– Как у них здесь вкусно.
– Вкусно. Да. А вот что дальше? – задумчиво спросила Мила, допивая кофе.
– Есть еще один человек! – подбодрила ее Тоня, вспомнив про «генерального».

Швейцар помог им одеться. Опять – не услужливо, а вежливо и деликатно. Как кавалер. «Надо ли давать чаевые? Всё-таки, офицер!» – засомневалась Тоня, а рука уже потянулась к сумочке. Швейцар заметил:
– От друзей шефа чаевые не принимаем! – по-военному четко сказал он, поднялся по ступенькам и галантно распахнул перед ними дверь ресторана. Вышел сам, придержал, прощаясь. Казалось, что сейчас отдаст честь.
Ох уж эти военные!


Генеральный…

К генеральному Тоня пошла уже на следующий день. Колледж, в котором теперь начальствовал контр-адмирал расположился в старинном здании с широким балконом, белые каменные балясины которого напоминали крепкие ноги танцовщиц-народниц, стоящих в ряд.
Для своего кабинета Афанасий Сергеевич забрал самую лучшую, просторную комнату на втором этаже. Контр-адмирал в штатском привычно сидел за дубовым столом и что-то писал. Он мог бы сойти за писателя, сочиняющего роман у себя в писательском кабинете, если бы к столу, за которым он сидел, не были приставлены другие – буквой «Т». Старые привычки начальника политотдела просто так не уходят.
Он встал ей навстречу, и они обнялись, как бывшие друзья-однополчане.
Так обнимаются люди, вместе пережившие войну. События, происшедшие в стране, сроднили их.
– Как вам удалось такое здание получить? Я слышала, что даже военный госпиталь отобрали и всех врачей заставили уехать. Такие специалисты были!
– На месте госпиталя собираются музей открыть.
– Музей – хорошо, когда ничего не болит…
– Да, да! Много несправедливости! – согласился бывший «командир». – А как я остался? Видишь ли, у меня связи, знакомства были. Я был хорошо знаком с людьми, занимавшими высокие посты. Когда чекисты уезжали, они увозили свои архивы. Но мне оставили кое-какие материалы на людей, которые сейчас пришли во власть на место прежних.
– То есть, вы можете опубликовать материалы, которые вам оставили?
– Зачем? Мне достаточно знать, что они знают, что я о них знаю. Что ЭТО у меня есть! Это – моя «охранная грамота»!
– У моей подруги тоже есть кое на кого компромат. Она бы хотела его продать.
– А что у нее?
– Израильское оружие, торговля металлами…
– Не, не продаст, – он помотал головой. – Сейчас это не интересно. Этого не боятся. Все торгуют, воруют…
– А что же тогда у вас?
– У меня материалы касаются лично людей. Скажем так, их поведения…
– Понятно… – вздохнула Тоня и посмотрела просительно: – Но может кто-то есть, кто заинтересуется?
– У меня таких нет, – твердо сказал Миронов. – У меня сейчас есть дело: колледж. Еще китайцам под ресторан место сдаю, и в подвале – спортивный зал-качалку в аренду.
– И вы довольны жизнью?
– Конечно.
– А ваши коллеги, бывшие сослуживцы тоже хорошо устроились?
– Есть такие, кто очень хорошо. Вот Ахтыров. Мелочь была пузатая. А теперь бизнесмен! Хозяин Дома!
– Дом уже не Дом, а Центр! Помещение библиотеки отдали коммерсантам-торгашам, а саму библиотеку задвинули на задворки, в туалет!
– Ну что же делать! Нужны деньги, чтобы Дом содержать. Ахтыров для своего веса и в политику полез. Газету прикупил. «Час за часом». Использует ее для борьбы с оппонентами. Силы есть, не старый еще. Дом себе уже построил, – покивал он, видно, вспоминая его дом. – Ну а тем, кто не устроился, мы помогаем. Вот одному ветерану выбили недавно инвалидную коляску.
– У кого выбили?
– У власти.
– А вы не боитесь, что ваша «охранная грамота» может принести вам вред?
– Может. Но я – человек военный. Офицер. Мне бояться не полагается.
Тоня вспомнила эти его слова, сказанные им когда-то давно и по поводу компромата на него. А теперь уже он сам держит компромат на кого-то.
– Ну что загрустила? – внимательно посмотрел на нее Афанасий Сергеевич. Показалось, что он тоже вспомнил их давний разговор, вспомнил катастрофу самолета, на котором должен был лететь, но не полетел, потому что не хватило места… Нет, не из-за нехватки места! Это какая-то высшая сила сберегла его. Для чего? Что он должен был совершить? Что не совершил?
Миронов глубоко вздохнул, откинулся в кресле, положил сжатые кулаки на стол, потом пристукнул ими, приходя в себя, и бодро встал.
 – Пойдем-ка лучше вниз к китаёзам в ресторан! Меня там бесплатно кормят! У них – вкусно!
Поддернул брюки вверх на располневшую талию и скомандовал:
– Полный вперед! 
– Нет, спасибо! Мне надо идти. Дела.
Они спустились вниз. Начальник проводил ее до выхода из колледжа и, прощаясь, Тоня вдруг вспомнила слова Ирины Петровны:
– Меня библиотекарь спросила: как так получилось, что военные офицеры, смелые люди... разрешили так с ними поступить? Я не знала, что ответить. Может быть, вы знаете?
– Да, да, – опять грустно покивал он. – Вот так получилось. Нас тоже предали! Большинство из нас ведь было не согласно с развалом Союза. Но кого интересовало наше мнение? Произошел политический переворот в России! Это – свершившийся факт!

***

Тоня вернулась домой подавленная. Город показался ей пустым и чужим. Как бывает во сне, когда озираешься и пытаешься понять, где ты, кто ты? А вокруг никого. Каждый где-то там, каждый – сам за себя…
Маруська ждала ее. Выбежала из кухни навстречу, подняла мордочку и, жалобно мяукая, потерлась о ногу.
– Есть хочешь? И я хочу! Пошли на кухню!
Накормив Маруську и перекусив сама, позвонила Миле.
– Нет, он не захотел. Он – тоже бывший.
– Надо искать бандитов. Они бывшими не бывают.
– Я кажется знаю, где искать…

Тоня стала отбирать книги для продажи. Отобрала те, которые купила в годы перестройки. Не слишком качественные, зато самые дефицитные, названия и авторы которых были на слуху. Прочитала, не понравились настолько, чтобы захотелось перечитать их. Да и внешний вид несерьезный, чтобы украшали библиотеку. Тоня любила красиво и со вкусом оформленные книги.
Она записала названия выбранных книг, оделась и отправилась в Центр.


Книголюб

Книголюб сидел на месте.
Тоня протянула ему листок. Он перенес круглые очки на затылок, напялил на нос другие, висящие у него на цепочке и, сопя, впился глазами в листок.
Тоня стояла рядом, ждала...
За дверью бильярдной щелкали шары. Внезапно дверь распахнулась, послышался женский смех… Тоня оглянулась. Дверь уже закрывалась, но она успела разглядеть женскую фигуру в чем-то коротком, изогнувшуюся над столом с кием в руках…  Бильярдистка…
– Ну что! Возьму вот эти, которые пометил…
Книголюб протянул ей листок.
– Но на реализацию! Деньги потом.
– Потом – это когда?
– Потом – это на следующий день после продажи.
– И сколько берете себе?
– Половину. Это – справедливо.
– Согласна.
– Газетку не желаете? – показал книголюб на лежащие на прилавке газеты. –
«Час за часом»! Интересные статьи. Критик Тухин печатается. Я его уважаю.
Тоська полистала лежащую сверху… Газета была уже читаная. Страницы пестрели рекламой. «Вы хотите оставаться молодой и красивой? «Дэйвон Продактс» поможет вам в этом!» – было обведено зеленым фломастером.
– Вон идет, который книжку у меня купил. Главный! – отвлек ее шепот книголюба. Она подняла глаза. По лестнице спускался молодой худощавый мужчина.
– Можете познакомить? – спросила тоже шепотом.
– Да я его и сам не знаю... – начал он, но когда мужчина поравнялся с ними, спросил:
– Как вам книжка про ментов понравилась? Здрась-сте!
Мужчина непонимающе взглянул на него.
– Детективы любите? – поддержала книголюба Тоня.
– Типа того.
– А вот еще! – книголюб засуетился, полез в коробку, вытащил книгу. – Писатель Леонов. «Выстрел в спину». Рекомендую!
– Давай. Почитаю. Держи! – мужчина подошел, достал из кармана бумажную купюру.
– Ой, – опять засуетился книголюб, доставая из-за пазухи маленький кошелек и роясь в нем. – У меня и сдачи нет.
– Не надо сдачи. Я у тебя на нее потом еще одну книжку возьму.
– И будет у вас дома целых три книжки. Вполне достаточно для того, чтобы называться интеллигентным человеком! – сказала Тоня и с вызовом подняла подбородок, ожидая ответа. А он не ответил. Стоял и с непонятной ухмылкой смотрел на нее.
Книголюб испугался и сделал вид, что он – не с ней, а сам по себе: вот, перебирает книги. Спрятав кошелек куда-то внутрь куртки, он наклонился и стал рыться в коробке, снизу делая страшные глаза: «Думай, с кем говоришь!»
– До свидания! Завтра в это же время я принесу вам книги на продажу! – громко сказала Тоня с расчетом, что услышит главный бандит.
Прошла мимо, глянув на него. У него были красивые серые глаза.
В фойе она внимательно оглядела себя в зеркало и осталась собой недовольна: не накрашенная, ироничная, с деловым взглядом…
У них там вон какие бильярдистки шары катают!..
Подумав, она вернулась под лестницу.
Взяла со стола читаную газету, полезла в сумку за кошельком.
– Да бери так, – вдруг сказал книголюб.
– Спасибо.
Наверху у зеркала она поправила челку и вышла из Центра. Достала газету. Нашла объявление, обведенное фломастером, посмотрела адрес «Дэйвон Продактс». И отправилась туда…


Крем Азазелло

В подвальном помещении, в небольшой комнате в креслах сидели несколько женщин. Около стола стояли двое: интеллигентного вида парень и девушка.
– ...эффективность кремов компании основывается на способности этого активного вещества связывать влагу... – говорила девушка.
Тоня села в кресло, незаметно оглядела присутствующих. Женщины были разных возрастов. Молодых среди них не было. Все они сидели с недоверчивым выражением на лицах. Это было понятно: привыкли к равнодушию в магазинах и теперь полагали, что если эти так стараются, значит хотят обмануть!
И осторожничали. 
– Крем компании основан на низкомолекулярной гиалуроновой кислоте! –  вступил молодой человек. – Вещество ускоряет клеточный обмен, помогая организму быстрее продуцировать собственный коллаген и эластин.
Тоне показалось, что он сейчас крикнет: «Верьте мне, люди!» Но он ничего такого не крикнул, а подошел к телевизору, вставил кассету.
– Если вы нам не верите, то можете посмотреть официальный ролик компании. Включил телевизор. Замелькали названия, и пожилой розовощекий мужчина с профессорской бородкой заговорил на английском языке, внизу шли русские субтитры.
Женщины с недоверием смотрели на экран. Парень с девушкой растерянно переглянулись. Парень отошел вглубь комнаты к узкому окну… 
Тоне стало их жалко. Как только видео закончилось, она встала и подошла к столу с образцами. Все флакончики и баночки были пластмассовые, безо всяких наворотов и смотрелись дешево.
– Что вы можете порекомендовать для моей кожи?
– Вот, пожалуйста! – засуетилась девушка и стала рекомендовать, даже не взглянув на ее кожу. «Молодая... Ей-то все равно какой...» – услышала тихие реплики женщин. Они всё же поднялись с кресел, подошли, недоверчиво стали разглядывать крема, оттерев Тоню от стола.
Дверь с шумом открылась.
На пороге стояла женщина неопределенного возраста, со светлыми кудряшками, в искусственной дубленке и голубых джинсах. На шее замысловатым узлом был завязан розовый платок.
– «Дэйвон Прэдакшнс»? – спросила она с легким акцентом.
– Да. Вы хотите купить крем? – тут же откликнулся парень.
– Йес… Я приехаль гости...
Женщины оглянулись, даже расступились, потому что незнакомка сразу прошла к столу, наклонилась и стала указывать пальцем:
– Это… О! Это! И это... Польный комплек-с… Польное моложение!
Девушка стала упаковывать флакончики, а она обвела собравшихся взглядом.
– Вы покупать? В Америка это стоит безумно! – она закатила глаза и покачала головой. – Дорогая паковка! Дизайн! Зачем? Есть лишние деньги? Главное – внутри! Йес?
– Йес... йес... – согласились женщины, разглядывая ее.
Она была старше их, но выглядела лучше. А кожа лица, казалось, светилась! Недоверие их таяло, и они уже зорко высматривали, какие кремы ей отбирают. Девушка аккуратно упаковала все флакончики и баночки в фирменный бумажный пакет с ручками, женщина расплатилась, подняла пакет вверх:
– Это – моя моложение… Я долго молодая… – улыбнулась и пошла к выходу. Женщины тут же сгрудились вокруг стола, указывая, что берут. Каждая боялась, что ей может не достаться чего-то самого хорошего. Тоня влилась в общий базар, но не преуспела. Омолаживающий крем расхватали. Ей достался последний флакон с эфирной мицеллярной водой. Больше ничего уже не было.
– Прекрасный выбор! – похвалила ее раскрасневшаяся девушка, уже освоившаяся в роли продавца. – Это очень хорошее средство для очищения кожи и снятия макияжа. Производится из неионогенных ПАВ! Неионогенные это...
– Спасибо, уже слышала...
Тоня вышла от сетевых маркетологов с пластмассовым флаконом в руках и с больной головой.
Дома протерла лицо ватным тампоном, смоченным водой из неиногенных ПАВ. Ощущение было приятное, как будто свежим ветерком обдуло.
Потом она позвонила Миле. Доложилась.
– Видела бандита. Главного. Завтра понесу в Центр книги на продажу и попробую с ним поближе познакомиться.
– Попробуй, – вяло сказала Мила, помолчала и пожаловалась: – У меня совсем испортились отношения с сыном. Я не знаю, как с ним говорить! Я так устаю на этом рынке… Прихожу домой и единственное желание лечь, лежать и ни о чем не думать…
– А я сегодня крем омоложивающий чуть не купила…
– Что за крем? – вдруг заинтересовалась она.
– Прямо, крем Азазелло! В Америке кучу денег стоит. А здесь – умеренно…
– Почему? Подделка?
– Нет! В Америке из-за дорогой упаковки. Хочешь, пойдем завтра вместе за этим кремом!
– Я подумаю, – сказала Мила и повесила трубку.
Об ногу потерлась Маруська.
Тоня достала из сумки пакет молока. Налила в блюдечко.
Маруська начала лакать его, быстро работая маленьким язычком.
Она снова развернула газету.
«Опытный психолог... – бросилось в глаза объявление, – ...поможет обрести душевное равновесие, разрешит семейные проблемы, разлады с детьми. Телефон... Звонить в любое время».
Тоня набрала номер.
– Да! – крикнул в трубку молодой женский голос.
– Здравствуйте. Я – по объявлению.
– Какому объявлению?
– Психологическая помощь…
– А... Ща... Ма, тебя тут! –  трубка стукнулась об стол. Микрофон был сильный, и Тоня услышала свистящий шепот: «Я тебе сколько раз говорила отвечать вежливо по телефону!» 
«Да пошла ты…» 
«Нинка...» – дверь хлопнула.
Тоня представила, как психолог, восстанавливая дыхание, механически пригладила рукой неприбранные волосы, поправила на груди ворот домашнего фланелевого халатика, взяла трубку, собралась:
– Психологическая помощь в трудные жизненные моменты... разлады с детьми... Слушаю вас!
Не придумав, что сказать, Тоня молча нажала отбой.


Актриса

Утром позвонила Мила.
– Ты говорила про крем. Давай сходим.
– Давай! – согласилась Тоня, хотя не планировала идти за ним. Деньги уже было пора считать. Но хотелось отвлечь Милу от грустных мыслей.

Они встретились в городе.
Тоня повела ее к дому, где в арендованном подвале продавали крем Азазелло.  Рядом с домом, у киоска стояла, листая журнал, пожилая женщина.
– Она вчера крем покупала, – пригляделась к ней Тоня. – Из Америки приехала.
– Кто?
– Вон там…
– Из Америки? – пригляделась и Мила. – На Веру похожа. Мою приятельницу…
Они подошли к киоску.
– Вера…
Женщина обернулась…
– Мила! Давно не виделись… – улыбаясь, заговорила она без акцента. Потом посмотрела на Тоню. Узнала ее.
– Ну и что прикажете делать, если эти люди не созданы для торговли? 
– Так ты что? Играешь роль американки?
– Надо же помочь внукам. Университетское образование… А жить-то на что-то надо! Вот и помогаю!
– А вы не боитесь…
– Что мои рыжие кудри примелькаются? – засмеялась она. – Нет. Я каждый раз разная.
Сейчас актриса была в шляпке и короткой шубке.
– Но я-то вас узнала.
– А вот так? – актриса покривлялась лицом, как будто разминая его, втянула шею, спрятала губы внутрь, надела очки и взглянула на Тоню. Она ахнула...
– Так что не узнают. 
– Я всегда говорила, что ты – великая актриса! – воскликнула Мила.
– Ты умеешь восторгаться! Сама-то как? – участливо посмотрела она на нее. – Я про Аркадия знаю…
– Жизнь продолжается и без него, – бодро сказала Мила. – у меня сейчас дело есть…
– Какое? – тут же заинтересовалась актриса. Мила взглянула на Тоню. Она поддержала ее кивком.
– У меня есть серьезный компромат.
– На кого?
– Ты Леона знаешь? Ну, Леонид который…
– Конечно.
– Вот на него.
– А-а… Оружие…
– Знаешь?
– Да это все знают.
– Хочу предложить ему компромат купить. Как думаешь, купит?
– Не-а.
– А если хитростью. Вот так, как ты…
– Он хитрее. Обманет тебя и подставит. Сама еще платить будешь! Забудь!
Из сумки Веры донеслось пиликанье: «пи-пи-пи…»
– Пейджер! Зовут! – забеспокоилась она. – Опять эти курицы недоверчивые собрались! Надо их расшевелить! А это вам! – она достала флакончики. – Вот, сыворотка... Еще, вот... Ну и – самый-самый! Подарки! От фирмы!
И, махнув на прощание рукой, Вера поспешила к деревянному дому…

А подруги остались разбирать флакончики. Забыв о деле. Крем оказался интереснее…


Сеанс гипноза

Вернувшись, Тоня собрала в сумку книги, отмеченные книголюбом в списке. Потом протерла лицо эфирной мицеллярной водой. Аккуратно накрасилась, сделав глаза выразительными, а губы яркими, надела шляпу и отправилась в Центр. Проходя мимо Дома профсоюзов, обратила внимание на толпу людей перед входом. В профсоюзы записываться?
– Тоня! – окликнул ее женский голос.
Она обернулась. Из толпы к ней подходила черноглазая Юля, с которой они когда-то танцевали в труппе варьете.
– Ты что, тоже на курсы?
– Нет. Мимо шла. А что за курсы?
– Языковые курсы. Обучение под гипнозом. Я за свою мамку пришла.
 Юля всегда так говорила: мамка... Звучало по-детски мило.
– Она на железной дороге работает. Их всех подписали на эти курсы. Руководство оплатило и требует обязательного посещения. Надо после каждого занятия расписываться. А она так устает на работе, какая там еще учеба! Вот меня за себя подрядила! Я уже который раз! – Юля покачала головой.
– И что, действительно гипнотизирует?
– Да. Настоящий гипнотизер! Вообще-то по первому разу интересно. Хочешь сходить? Вместо меня! Сходи! А? – уговаривала она. – Есть время?
– Я книги отдавать шла. Но время есть, – прикинула Тоня. – А что! Интересно! Схожу!
– Спасибо! – обрадовалась Юля. – Вот тебе мамкин талон. Только после занятий надо подойди... во-он к тому мужику в серой куртке с папкой и расписаться. Фамилию-то мою помнишь?
– Помню, если не изменилась. А как расписаться?
– Поставь первую букву, а потом закорючки. Только не забудь!
– Не забуду!

Тоня вошла в зал, расположенный амфитеатром, заняла место поближе к сцене. Зал постепенно наполнялся. Когда он заполнился, закрыли двери, и на сцену вышел серьезный молодой мужчина, организатор занятий.
– Это – новый научный метод обучения языку, – объявил он и стал объяснять, как это будет происходить: гипнотизер всех гипнотизирует, и все засыпают.
А уже во сне записывают на корку (или – на подкорку?), как на магнитофон слова, которые им будут читать со сцены.
Потом организатор представил гипнотизера из Санкт-Петербурга и сказал, чтобы не было сомнений в его профессионализме, он проведет короткий сеанс гипноза. 
Гипнотизер, строгий пожилой мужчина в черном, вышел на сцену. Раздались аплодисменты.
Он сдержанно поклонился, потом вызвал из зала четырех женщин. Они прошли на сцену, встали в ряд. Гипнотизер отвернулся, сосредоточился, потер ладони. Тоне показалось, что она даже услышала их сухой шорох.
– Биоэнергию пробуждает! – шепнул толстяк, сидящий рядом.
Гипнотизер развел руки в стороны, немного постоял, глубоко дыша, потом повернулся к стоящим на сцене женщинам и пошел прямо на них. Стало немного жутковато. Гипнотизер подошел к той, что стояла с краю, поводил перед ее лицом руками, она пошатнулась и, будто одеревенев, стала падать назад.
– Ой-ей! – воскликнул кто-то в зале. Помощник, стоявший сзади, поддержал ее за спину и осторожно уложил на пол. Так подряд были уложены и все остальные.
– Сильный гипнотизер! – шепнул толстяк.
Потом лежащих женщин разбудили, подняли с пола, привели в бодрое состояние и вернули на место.
– Вопросы? – спросил организатор.
– А гипнотизер сам знает язык, которому учить будет?
– Нет, – спокойно сказал мужчина в черном. – Не знаю. Мне это не нужно! Я только помогу вам его учить!
В зале погасили свет.
На темной сцене на столе зажглась настольная лампа. За столом сидела девушка, тоже в черном.
Гипнотизер простер руки над залом...
– Сейчас... на мой счет... – глухим голосом начал он, – ...погружение... глубокий гипнотический сон…
Под ухом у Тони сразу засопел толстяк, стал похрапывать. Это мешало ее погружению. Она посидела с закрытыми глазами, потом через щелочки посмотрела направо-налево. Отовсюду из темноты уже слышалось глубокое дыхание, изредка нарушаемое всхрапываниями. Зал спал, мучительно и тяжело дыша, как единый большой организм, обреченный на заклание. 
В темноте со сцены зазвучал монотонный усыпляющий женский голос, усиленный микрофоном: 
– Mina – Я, Sina – Ты, Tema – Она... – слушала Тоня знакомые слова на эстонском и их перевод. Гипнотизер сел за стол рядом с девушкой.
Тоня закрыла глаза. Почему-то вспомнилось, что рядом с Домом профсоюзов в небольшом одноэтажном домике есть мастерская для скульпторов художественного института. Когда-то давно она подрабатывала там натурщицей. Стояла на помосте живой моделью для скульптуры, закинув руки за голову. Стояла и незаметно разглядывала, как работают студенты. Они прищуривали глаза, карандашом проверяли пропорции, мяли глину в руках, добавляли толщину мышцы, мокрой рукой обглаживали рельеф, стеком намечали линию. Глиняная Тоня у всех выходила разная. Интереснее всех работал студент по имени Алмаз. Смуглый, кареглазый…
Из-под рук Алмаза выходило совсем не похожее на нее: что-то удлиненное, с непропорционально длинной шеей и маленькой головкой. Приходил преподаватель. Смотрел работы студентов, делал замечания. К Алмазу подходил, заранее хмурясь.
– Ну и где здесь анатомия? Что за уродство? С этим на зачет можешь не рассчитывать!
Алмаз молча слушал, согласно кивал. Когда преподаватель уходил, он продолжал опять лепить по-своему. «Интересно, почему?» – думала Тоня, поглядывая на его упрямо склоненную голову. «Может, у него астигматизм, как у Модильяни? Или он – мусульманин? Их искусству не свойственен  реализм портретов». Она где-то читала, что придавая изображению реальную форму, человек тем самым как бы оспаривал у Бога его исключительное право на творчество, нарушая главное положение ислама: «Нет Бога, кроме Аллаха!» Однажды она встретила Алмаза на улице перед дверью мастерской. Был март, ярко светило весеннее солнце. Поздоровалась…
– А у тебя глаза зеленые! – вдруг сказал он.
– Ты уже почти месяц лепишь меня и только сейчас заметил?
Алмаз пожал плечами.
– Наверное, потому, что ты лепишь не меня? Я на твоей скульптуре совсем не похожа!
– Вылепить похоже – для меня не составляет труда! Но мне неинтересна внешняя оболочка! Я не хочу, чтобы мои скульптуры разглядывали, обходя вокруг. Я леплю не человека, а образ!
Через несколько лет в круизе Тоня увидела одну скульптуру в художественном салоне в Генуе. «Работа Алмаза»! – была первая мысль. Та же истонченная фигура, удлиненные конечности. Она подошла ближе и на табличке прочитала: «Альберто Джакометти. Идущий человек. Копия. И внизу цитата: «Я леплю не людей, а тени, которые они отбрасывают!» Алмаз нигде не мог эти скульптуры видеть, он не повторял этого скульптора. Они были просто родственные души. Где Алмаз сейчас, что делает?..
– Kuidas sa elad? – Как поживаешь? – продолжал звучать голос. – H;sti. – Хорошо.
Гипнотизер внимательно вглядывался в зал, следил за спящими.
Тоня снова закрыла глаза, продолжая вспоминать. Под этот монотонный голос хорошо вспоминается...
После скульптуры уже другие студенты рисовали ее портрет. У других преподавателей, уже состоявшихся художников. С Энном Иоханнесовичем они подружились. У него была мягкая улыбка и грустный взгляд философа. И картины его напоминали этот взгляд. Как будто художник, глядя на что-то совершенно отстраненное, думает о чем-то главном, вечном... И изображение размывается, краски зыбко играют…
– Ma ei tea. – Я не знаю... – продолжала девушка на темной сцене за столом с настольной лампой. Железнодорожники пришли сюда после работы и сейчас крепко спали на своих сиденьях в темноте зала. Так спят ночью на вокзале в зале ожидания. Но они спали не просто так, они учили во сне государственный язык! Они спали и записывали его на подкорку.
Организатор сидел в последнем ряду. Он контролировал качество и эффективность занятий.
Тоня так и не уснула. Может, просто спать не хотелось, как остальным? Или гипноз на нее не подействовал? А может воспоминания, ярко вспыхнувшие в темноте зала, наполненного гипнотической аурой, и были ее сном?
Занятие закончилось. Гипнотизер подошел к краю сцены, простер руки.
– На мой счет... – опять медленно и глухо начал он.
Все нехотя просыпались. В зале включили свет.
Организатор курса спустился вниз и провел контрольную работу.
Он поднял из кресла у прохода помятого заспанного мужчину и в микрофон задал вопрос на эстонском языке: «Mis teie nimi on?»
Тот смутился, но ответил:
– Коля... ними он!
– Вот! И это только начало! – обрадованно воскликнул организатор, обращаясь к просыпающемуся залу, и крепко пожал руку Коле.
В зале раздались аплодисменты.
Коля и гипнотизер, стоящий на сцене, раскланялись.
Захлопали сиденья кресел.
Тоня выискала в толпе мужика в серой куртке с папкой, подошла, назвала фамилию. Он протянул ведомость, и она расписалась: поставила первую букву и дальше – закорючку. Потом в общей толпе курсистов вышла на улицу и отправилась в Центр культуры.


«Старик»

От стола книголюба отошел пожилой мужчина, разглядывая только что купленную книгу. Тоня посторонилась, пропуская, и заняла его место у стола. Книголюб спрятал деньги в кошелек и сунул за пазуху.
– Принесла?
– Да. Вот, что отметили, – она достала книги. Книголюб просмотрел их, но на стол не выложил. Сунул в коробку под столом.
– Ну всё. Иди. Приходи, как продам.
– Это когда?
– Ну... через дня три-четыре. А то и через недельку. Иди уже!
Но Тоня не ушла. У нее еще было дело.
– А мужчина, который детектив у вас купил, сейчас здесь? – спросила она.
– Здесь. Там! – кивнул он в сторону открытой двери бильярдной и шепотом предупредил: – Ты поосторожней с ним. Я заметил, что он у них в авторитете. Приезжают, разговоры разные... Слушают его. Вежливый, но решительный! Если что! А-а, вон он вышел, – шепнул книголюб и тут же наклонился к коробке, завозился в ней. Тоня оглянулась.
Мужчина пытался разговаривать по сотовому телефону, идя к лестнице. 
Вслед за ним вышел еще один, малорослый, в темной одежде, в бейсболке. Пошел за ним, бесшумно, как будто прислушиваясь. Так чечены в гостинице ходили.
Она осталась ждать главного бандита около книголюба. Стояла, разглядывала книги. Дождалась. Он спускался по ступенькам.
– Здравствуйте, – окликнула его. Он подошел, улыбнулся.
– Правильно говорят, что книги – источник знания. Не сидел бы этот дед здесь и не знал бы я про вас!
– Хе-хе-хе... – оценил книголюб шутку.
– Да вы про меня и так ничего не знаете!
– Вы думаете? – посмотрел на нее бандит своими серыми глазами. – Вас, ведь, Тоней зовут?
– Она только книжки мне на продажу приносит! – тут же открестился от нее книголюб и скромно добавил: – А меня зовут Николаем Матвеичем.
– Да? Тогда давай, Николай Матвеич, еще детектив! За тобой, вроде, должок!
– Вот, есть! Специально приготовил для вас, – засуетился книголюб, протягивая приготовленную книгу. – Леонид Словин. Писатель. Очень рекомендую! «Бронированные жилеты». Специально для вас оставил!
– Ну давай твои жилеты бронированные. Считай, что в расчете!
– Ой, спасибочки!
– Старик, ты скоро? – раздался голос от двери казино.
– Иду!   
– А почему они вас так называют? Вы же, вроде, не старый!
– Не старый, зато мудрый! – подольстился Николай Матвеич.
– Вот! Понимает! – кивнул бандит в его сторону. – Фамилия у меня Стариков. Вот и придумали. А зовут меня Алексей.
– Красивое имя.
– А когда вы здесь в следующий раз будете?
– Николай Матвеич обещал деньги за книги денька через три-четыре. Или через неделю. Вот через неделю и приду.
– Через неделю? – посмотрел на него Алексей.
– Ну не так. Я говорил, что не сразу! Как продам, – испугался книголюб.
– Приходите завтра! Он к вечеру всё распродаст! Да, Николай Матвеич?
– Постараюсь. Кхе-кхе, – закряхтел тот. От дверей бильярдной опять окликнули, и Алексей, кивнув Тоне: «Ну до завтра!», пошел туда. Разговор, на который она рассчитывала, не получился. Книголюб, обиженно сопя, достал банан с уже почерневшей кожурой. Стал очищать. Внутри он тоже был темный.
Тоне стало жалко его.
– Не обижайтесь, Николай Матвеич. Книжки хорошие, продадите! – сказала она и подумала, что напрасно так сказала: теперь он примет ее слова за руководство к действию: отдавать деньги спешить не будет.
И точно.
– Я до завтра не успею… – ворчливо сказал он, жуя банан.
Тоня пожала плечами.
Дверь бильярдной открылась, и оттуда вырвался резкий фальцет певца, перекрывавший громкую музыку…
– Нет, чтобы Лещенко слушать, – сморщился Николай Матвеич. – Оглохнуть можно, как орет… Что за певец такой?
– Би Джиз, – вдруг вспомнила Тоня. – Тарри… А что, если…
Музыку в бильярдной выключили. Как будто включили ее, чтобы подсказать ей, что делать… Подсказали и выключили. Включили свою: бум-бум… А может, просто не понравилась музыка Би Джиз: старая, уже не модная…

Тоня вышла на улицу.
«Тарри… Тарри… – вспоминала она. – У него тесть – старый аппаратчик. Такие тертые аппаратчики любят компроматы и понимают в них толк…»
Придя домой, она нашла коробку с визитками… Порылась… Отыскала.
Вот он: Тарри, фотограф. Она набрала номер.
– Тарри давно у нас не работает.
– А вы не подскажете, как его найти. Мне он очень нужен.
– Фотографии не взяли? Сейчас спрошу… – секретарша отвела трубку от уха. Были слышны гулкие голоса… «В школе… Мой сын…»
– Алло… Он сейчас работает в школе. Танцам учит.
– Танцам?.. – растерялась Тоня: о том ли Тарри ей сказали.
– А в какой школе? Не подскажете?
– Подскажу, – секретарша назвала адрес.
– Спасибо. Вы очень любезны, – искренне поблагодарила Тоня.
– Это не трудно. Наша студия закрывается.


Учитель танцев

В коридоре  рядом с учительской был вывешен большой лист с расписанием уроков. Уроки танцев проходили на верхнем этаже, в спортивном зале.
Тоня поднялась наверх, заглянула в зал. Там шел урок.
Вел его Тарри. Тот самый.
Тарри танцевал плохо, как-то суетливо и неуклюже, но умело руководил учениками, грамотно расставляя их по парам: сказывалась профессиональная привычка фотографа грамотно заполнять площадь кадра и правильно выстраивать его композицию.
Девочки стояли спиной к окнам, и солнечные лучи просвечивали сквозь их волосы, создавая нимб над головами, а спины мальчиков, оказавшиеся в тени,  выглядели опорой для воздушных партнерш.
Впрочем, возможно Тарри просто отвернул девочек от яркого света.

– Ты же не умеешь танцевать. Как ты учишь? – поинтересовалась Тоня, когда урок закончился, и они остались одни.
– Для того, чтобы учить, не нужно уметь.
– А что нужно?
– Организаторские способности. Я – организатор.
Они вышли из зала, стали спускаться по ступенькам. Мимо них вверх и вниз сновали школьники.
– Ну вот, больше и нет советской власти, – осторожно сказала Тоня, подводя  разговор к главному, ради чего пришла. – Ты доволен новой?
– Не очень. Я знаю некоторых… Учился с ними. Активные, карьерные…
– А твой партийный тесть остался во власти?
– Нет. Хоть и из партийных ушел. Всё равно сместили. Новые набежали. Места всем не хватило.
– А у меня на них… новых, набежавших, есть компромат! Твой тесть не захочет им воспользоваться? Отомстить?
– Нет.
– Почему?
– А у них на него тоже есть.
– А-а… – разочарованно протянула Тоня. – А ты сам не хочешь предложить им купить его? Тебе же деньги нужны, раз ты тут так скачешь!
– Деньги нужны. Но… не получится.
– Почему?
– У них и на меня тоже кое-что есть! – вдруг прямо сказал он и тут же, с шутливым испугом прихлопнул себя по губам: мол, проговорился! А глаза не смеялись, смотрели на Тоню пронизывающим взглядом, таким же, как когда-то под вибрирующий фальцет «Би Джиз».
– Не хочешь «трагедию жизни претворить в грезофарс»? – улыбнулась Тоня.
– Севе-рянин? Который на Александро-Невском кладбище? – вдруг сказал он. «Надо же, запомнил! Столько времени прошло!»
– Он. Современный поэт!
Они спустились на первый этаж. Попрощались. Тарри пошел в учительскую.
Тоня вышла из школы.
Опять ничего не получилось.
Про эту неудачу она решила Миле не говорить.


Мила подслушивает

Мила зашла к ней после работы.
– С бандитом не поговорила, – виновато сказала Тоня. – Его всё время окликают… Всё время занят. Узнала только, что у него кличка Старик.
– Старик? – вдруг обрадовалась Мила.
– Да, – удивилась Тоня ее радости. – Фамилия Стариков. Вот, от нее…
– Значит, это про него говорил Ахмед, – не слышала ее Мила, что-то уже прикидывая…
– Что говорил?
– Я телефонный разговор подслушала… Окна мыла. Они после него жирные…Лбом прислонится и дышит… А сегодня коробки какие-то привезли, весь кабинет заставлен… Меня не видно. Он пришел и давай диск накручивать…
Я затаилась и всё услышала… Он сказал кому-то, что скоро «афганец» поступит… Чтобы тот был готов. А потом, как заорет: «Откуда Старик узнал?» Велел проверить и разобраться с ним. Серьезно, говорит, разобраться. А потом еще сказал про Физрука. Тоже разобраться. И еще… Самое главное – говорит: «Сначала документы найди. Есть кому отдать. А потом про отступные поговорим!» Так и сказал!
– Ты думаешь, это про твой собранный компромат?
– Думаю, да. Там как раз о том, как Физрук свои миллионы получил.
– А кто такой Физрук?
– Самый главный заправила на рынке. Помнится однажды пришла к нему для интервью, так он во время  разговора демонстративно вырезал из газет статьи про себя и подчеркивал фамилии журналистов, их написавших. Пугал меня.
Я, как услышала про Физрука, подумала предложить Ахмеду папку. А потом подумала, что платить он не будет. Найдет, чем пригрозить и отберет.
– Так ты хочешь, чтобы я предложила эту папку Старику?
– Да. И еще про то, что Ахмед грозился с ним разобраться!
– А если Старик попросит показать эту папку?
– Скажи, что принесешь.
– А если и он… тоже, чтобы не платить?
– Придумаем, как подстраховаться. Главное, чтобы согласился.
– У-уф… – покачала головой Тоня. – Завтра поговорю со Стариком. Его Алексеем зовут.

***

Книголюб Николай Матвеич встретил Тоню с недовольным лицом.
– Не надо в наши дела других людей посвящать! – укорил он ее.
– Я и не посвящала. Так деньги сегодня будут?
– Будут, – книголюб покосился на закрытую дверь бильярдной, достал из-за пазухи толстый маленький кошелек, щелкнул замочком и потянул оттуда пару сложенных бумажек, приготовленных заранее.
– Вот, – протянул он ей деньги.
– Это за какие книги?
– Ну за какие... Проверю дома по списку. Остальные потом отдам.
– А когда…
– Ты иди! А то мешаешь торговать, – сказал он, поглядывая на бильярдную со страхом. Он словно боялся, что опять выйдет бандит и опять о чем-то вежливо попросит, а отказать ему нельзя. Как вести себя с Тоней, он уже понял и ее не боялся.
– Когда за деньгами-то?
– Дня через три-четыре. Да ты иди-иди! Старика этого нет. Они все сорвались куда-то по срочным делам своим, бандитским! Я тоже спешу! – и Николай Матвеич, как будто что-то вспомнив, вдруг стал спешно собирать книги в сумки. Тоня стояла рядом, раздумывая, ждать или не ждать Алексея. Николай Матвеич, подтолкнув указательным пальцем сползающие с носа очки, взглянул на нее.
– Что ты стоишь? И знаешь что? – выпрямился он. – Ты больше сюда не ходи! Здесь вчера драка была! Опять стреляли! Давай я лучше к тебе буду приходить книги забирать. Ты где живешь? – он записал адрес в свою тетрадку и, упрятав ее за пазуху, пообещал:
– Зайду. Завтра или послезавтра утром. И деньги за остальные книги тоже принесу!
– Правда?
– Что ж ты думаешь, обману? – сдвигая стол под лестницу, с искренним удивлением глянул он на нее поверх очков.
– Не хотелось бы, – она помогла задвинуть стол.
– Меня, между прочим, взяли дворником при нотариальной конторе, – поведал Николай Матвеич, расположившись к ней из-за ее помощи. – А там просто так никого не берут. Потому что – материальная ответственность. В моем хозяйстве – сарайчик во дворе. А там все инструменты.
– Теперь, говорят, за дворницкую службу медаль дают.
– Ну да! – не поверил книголюб.
– Да. Вон писатель так и написал: «Хочу быть дворником!»
– И что?
– Наверное, теперь получит.
Книголюб вдруг засуетился, увидев кого-то за ее спиной.
– Ну все, договорились, – он подхватил сумки и поспешил к лестнице.
Тоня оглянулась. В их сторону от противоположной лестницы направлялся Алексей.
– Куда это он так припустил? – глянул он на убегающего Николая Матвеича.
– Вас увидел, обрадовался!
– Ну что? Опять обманул?
– А... – Тоня безнадежно махнула рукой. – Меня все обманывают, кому не лень!
– Я не обману! Я – ленивый!
– Ну хоть кто-то... – засмеялась она. – Алексей, у вас сейчас есть время? Я поговорить с вами хотела.
– Здесь в буфете машина кофе варит. Хотите эспрессо?
– Хочу.
На двери буфета висело объявление «Спецобслуживание». Тоня остановилась, а Алексей толкнул дверь, пропуская ее вперед.
– Куда? – заорала буфетчица из-за стойки.
– Поговори у меня, – негромко сказал он.
– Ой! Здрас-сте, – обрадовалась буфетчица.
– Кофейку нам сделай. Эспрессо. И что-нибудь вкусного для девушки.
Буфетчица закивала: «Сделаем»!
Они уселись за столик у окна. Буфетчица стала возиться с кофеваркой. Машина загудела, зашипела...
– Ну и о чем поговорить со мной хотели?


Сын Милы

– Мила, использовать Старика, как мы планировали, не получится. Кремень! – рассказывала Тоня, сразу после разговора зайдя к Миле.
Квартира у нее была в сталинском доме, с большой прихожей, просторной кухней. Они сидели на ней за круглым столом.
– Говорит, что им компромат не нужен. У них другие методы: тазик цемента и в Гудзон. И с политиками у них дружба! А когда я ему рассказала, что ты про него услышала у Ахмеда, он сказал, что знает про это. Представляешь?
– Откуда? Там никого не было! Может, блефует? У меня, мол, везде уши есть!
В прихожей послышались шаги..
– Кто там?
– Сын.
– А мы здесь о таком говорим…
Мила подошла, закрыла кухонную дверь, и Тоня, понизив голос, продолжила:
– Может и блефует, а может и нет. Не знаю. Но он сказал, что раз ты услышала, то мог услышать и еще кто-то.
– Может быть, охранник? Или телефон на прослушке?
– Всё может быть. Только ты будь с этим Ахмедом поосторожней! Больше не подслушивай! Про тазик с Гудзоном помни!
Мила накрыла на стол. Позвала сына.
– Здрастьте! – кивнул он, садясь за стол. Мила поставила перед ним тарелку с супом. Налила Тоне и себе.
– Приятного аппетита! – сказала  Тоня. Он опять кивнул:
– Угу!
Стали есть.
Сын ел молча, отстраненно, как едят в заводской столовой, когда вокруг вроде бы свои, а все равно, чужие. Когда доели суп, Мила пошла к плите за вторым. По пути протянула руку провести по взъерошенным волосам сына, как, видно, делала раньше. Но он недовольно отстранился, чуть повернув голову и проследил исподлобья, не будет ли еще каких поползновений. Мила руку убрала.
– Твое любимое блюдо, – немного заискивающе сказала, ставя на стол тарелки с пюре и котлетами. Сын кивнул, стал есть. Съел быстро, встал из-за стола:
– Спасибо!
– А чай?
– Потом, – буркнул он и ушел.
Мила взглянула на Тоню и развела руками:
– Обижается. У друзей компьютеры, а я не могу ему купить. Срочно нужны деньги.
– Может, что-то другое придумать… Без компромата, – нерешительно предложила Тоня.
– Что другое? Что? Предложи!
– Не знаю. Может Аркадию позвонить… Пусть поможет…
– Нет. Ни за что… Найду, кому предложить. Ты Полину Викентьевну хорошо знаешь?
– Да, мы были дружны.
– Муж ее одно время занимался политикой. У нее много знакомств. Ты можешь ее попросить, чтобы она свела меня с кем-то из политиков, как бы для интервью? А я уж смогу предложить…
–  Я попробую. Только я знаю, что она всегда хочет, чтобы эта услуга была как-то компенсирована…
– Не поняла… Это я буду оказывать услугу! Буду интервьюировать…
– Она как-то сказала, что в этих кругах считается услугой уже то, что тебя только выслушают.
– Ты главное поговори с ней. А я найду, чем компенсировать…

***

С Полиной Викентьевной Тоня встретилась в кафе. Она совсем не изменилась. Всё та же прямая спина, аккуратно зачесанные валиком темные волосы, взгляд, готовый затуманиться внезапно возникшей стихотворной рифмой…
Они пили кофе и говорили ни о чем.
– Видишь у окна мужчину? – понизив голос, спросила Полина Викентьевна.
Тоня незаметно глянула. За столом сидел немолодой господин, как сказали бы сейчас. Он курил трубку и, казалось, был погружен в свои мысли. Перед ним на столике стояла чашка кофе и низкая рюмка с коньяком. Беря рюмку, он повернулся в профиль. Профиль у него был красивый...
– У него мужественная красота западного киноартиста… – шепнула Тоня.
– ...и тонкая ранимая душа. Он – поэт-песенник. Помнишь про топающего малыша, который «топ-топ…»?
– Это он написал?
– Да. А на полученный гонорар купил машину. Это было еще при советской власти. Все ему завидовали…
– Вы не общаетесь?
– Нет. У нас с ним разные пути в поэзии. Его стесняет звание поэта с приставкой песенник, – бесстрастно сказала Полина Викентьевна и добавила: – А потом он так быстро сменил гражданство… Побежал, доказывал: «Я – свой!» Такая суетность не достойна поэта.
Тоня молча взглянула в сторону ароматного трубочного дыма. Дым размыл мужественный профиль, и он уже не казался таким красивым.
Полина Викентьевна отпила кофе и напомнила: – Так о чем ты хотела со мной поговорить?
Тоня изложила просьбу Милы. Полина Викентьевна согласилась помочь.
Уходя, Тоня оглянулась на поэта. Но за столиком его уже не было. Стояла пустая рюмка, и шел легкий дымок от пепельницы.
Расставшись с Полиной Викентьевной, Тоня сразу поехала на рынок к Миле.


Кто «крыса»?

Милу она нашла в подсобке.
Она сидела испуганная. Пила чай с мятой. Она опять подслушала…

Утром мыла площадку перед дверью кабинета.
– Как? Как узнал? Кто? Старик не мог сам догадаться! Да у меня с ним всё ровно! Кто «крыса»! Убью! Зарою! Порву!
Это выходит, что она – «крыса»? Старик узнал это от Тони. А Тоне рассказала она! А если ее «крысой» объявят, что с ней сделает Ахмед... как его... Джавадович? Как он там говорил? Зароет? Убьет? Господи! Уехать бы прямо сейчас... В Москву! Там у нее всё будет хорошо!
В разгар этих страшных мыслей пришла Тоня.
Увидев в каком состоянии подруга, сразу бодро стала рассказывать:
– Полина Викентьевна дала телефон одного политика! Можешь звонить, договариваться об интервью. Человек – приличный во всех отношениях.
Тоня достала блокнот, где были записаны все его данные. Мила посмотрела, отпила из кружки чай с мятой и сказала:
– Так это же на него у меня компромат. С обменом рублей.
– Вот… и предложи ему его купить!
– Мне кажется, что такой скорее убьет, чем заплатит!
– Почему ты так думаешь?
– А вот он! Сама посмотри! – кивнула она за спину Тони. Тоня обернулась.
В углу работал телевизор с выключенным звуком. Транслировали какое-то правительственное собрание. На экране мужчина с тонкогубым ртом что-то беззвучно говорил...
Тоня подошла поближе. Рассмотрела его. Близко посаженные глаза, как двустволка. Кто первым нашел это удачное сравнение? Именно, двустволка! Это у Стругацких, «Хромая судьба», – вспомнила она. – Это там: глаза... черные, близко посаженные, двустволка, да и только.
Тоня даже поежилась от его взгляда. Казалось, сейчас выстрелит!
– А как с Полиной Викентьевной теперь быть? – повернулась она к Миле. – Я ей обещала не подвести ее. Она же позвонит ему…
– Придумай что-нибудь! – устало отмахнулась Мила. – Не до этого! Ахмед «крысу» ищет!
– Тихо! – прислушалась Тоня к шагам за дверью.
Дверь распахнулась. Смуглый чернявый мужчина в просторной жилетке с множеством карманов возник в проеме.
– Ты что здесь чаи распиваешь? – закричал он с восточным акцентом. – Коридор грязный! Кто это у тебя?
– Ахмед Рахметович, я не распиваю… Перерыв… Это – подруга. Сейчас уже иду.
– Джавадович я! Подруга? – он оглядел Тоню. – На работу наниматься? Пойдем в кабинет...
– Она ко мне пришла… – Мила взяла швабру, наклонилась за ведром, показала глазами Тоне: «На выход!»
– У меня хорошее местечко освободилось… – призывно смотрел Ахмед на Тоню.
– Спасибо. У меня есть работа…
– Как надумаешь, приходи! – поиграл он глазами и тут же посуровел, взглянув на Милу. – Давай быстро!
– Уже иду.
– Подруга… – хмыкнул он, еще раз взглянув на Тоню, и вышел.
– Приглянулась ты ему, –  шепнула Мила. – Больше ко мне не приходи. Он такой черт настойчивый…
– Может надо было ему предложить твой компромат, пока он заигрывал со мной?
– Я уж и сама не знаю… Ты иди. Мне работать надо.
– Что теперь делать будем? К кому идти?
– Я позвоню.

Уходя с рынка, Тоня оглянулась на окна конторы. Ахмед Джавадович смотрел ей вслед, упершись лбом в стекло… А может, просто рынок проверял… хозяин.


Разговоры в Доме

С рынка Тоня сразу поехала в нотариальную контору.
Николай Матвеич забрал у нее синий шеститомник Гоголя, сказал, что его ему заказали и что деньги отдадут сразу. Но за ними ей нужно будет прийти к нему на работу.
– В нотариальную контору. Там спросишь. Меня знают. Часикам к двенадцати подходи! Сразу во двор ступай. Там у меня сарайчик.
Тоня пришла к назначенному им времени. Во дворе у сарайчика стояли метла и лопата, на двери висел замок. Она пошла в контору.
– А кто это? – спросили там.
Вот и сейчас во дворе никого не было, на сарайчике висел замок.
Тоня почувствовала себя дурой. А главное, были нужны деньги.
После обеда она поехала в Центр, под лестницу. Там Николая Матвеича тоже не было.
Тоня поднялась в библиотеку.
Дверь была закрыта, а на двери висело объявление: «Библиотека временно не работает из-за болезни библиотекарей».
«Они что, одновременно заболели?» – удивилась она. Адреса Эммы Павловны она не знала, но слышала, что та живет в доме у городского парка. Адрес можно узнать у директора, решила она и направилась к бывшему кабинету начальника Дома. Из-за неплотно закрытой двери кабинета доносились мужские голоса.
– Так они угрожали? – сказал кто-то приглушенно.
– Предупреждали! – ответ прозвучал жестко и громко. – Пока... предупреждали! Дверь открылась. Тоня успела отскочить. Из кабинета вышел мелкий парень в бейсболке, низко надвинутой на лоб. Бросил на нее исподлобья быстрый взгляд и прошел мимо. Она узнала его. Это он подслушивал разговоры Старика по телефону.
– Можно? – постучав, заглянула в кабинет, не услышав ответа. Высокий мужчина стоял  у окна. Повернулся не сразу.
– Что вы хотели? – приглушенным голосом спросил он. «Значит, это тот мелкий про угрозы говорил!»
– Я хотела узнать адрес вашего библиотекаря Эммы Павловны. Или Ирины Петровны.
– Какой Эммы Павловны? Кто это? Что вы хотите?
Мужчина отошел от окна и сел за стол. Дубовый массивный стол остался ему от военных, прежних хозяев Дома, а тем, еще от кого-то.
– Я – про библиотекарей! На двери записка висит, что библиотека из-за болезни библиотекарей не работает, и я…
– Какая библиотека? Где? Кто не работает?
– Ваша библиотека. В комнате художников. Вы же – директор Центра?
– Я, – непонимающе смотрел он на Тоню. Он действительно не понимал, что от него хотят: "Библиотека какая-то..." Тоня опять повторила вопрос.
– Хорошо. Я узнаю, – сказал он и чиркнул что-то на листочке настольного календаря. На волосатом запястье сверкнули золотые часы «Картье». – Зайдите ко мне дня через три-четыре. Я здесь с утра до двенадцати. А лучше – через неделю.
– Прямо, как книголюб, – пробормотала  Тоня.
– Что?
– До свидания, – она вышла из кабинета.
Опять спустилась под лестницу. Николая Матвеича не было. «Может, тоже заболел?» – смотря на пустой стол, искала она ему оправдание, чтобы не переживать из-за обмана.
Дверь бильярдной открылась, громко зазвучали мужские голоса. Она оглянулась. Из бильярдной вышел Старик, как всегда разговаривая по телефону. Закончив разговор, подошел к ней.
– Кого ждем?
– Николая Матвеича.
– Опять деньги не отдает?
– Забрал синего Гоголя, – механически пожаловалась она, хотя делать этого не хотела. – Говорит, приезжай к конторе. Он там дворником работает. Я приезжаю, а его нет. Который раз уже!
– И что, и двор не метен?
– Метен. Чисто.
– Ну что, – сказал он. – Я могу подъехать и поддать ему его метелкой. Только от этого деньги у него не появятся! Что с пенсионера возьмешь! Сейчас ни у кого денег нет.
– А что же делать? – растерялась Тоня. – Гоголя жалко. Зачем отдала?
– Я могу дать тебе денег.
– Нет, – покачала она головой. – Мне отдавать нечем.
– Работа нужна?
– Мне уже работу на рынке предлагали. Такой Ахмед Джаватович. Сказал, что есть хорошее местечко.
– И что?
– Я отказалась.
– Понятно. Ну давай я книги твои куплю.
– А книг уже немного осталось для продажи.
– Ну и как же ты… – теперь растерялся он.
– Не знаю, – пожала она плечами. – Есть еще видеокассеты. Я собирала разные шоу. Училась. Теперь они не нужны. Ставить всё равно уже не буду.
– Ну вот, продай их мне. Буду ночами смотреть. Учиться. Идет?
– Идет. Как передать?
– Заедет мой человек. Вот задаток, – Старик отсчитал деньги.

Человек заехал. Забрал приготовленные кассеты, заплатил, сколько она сказала и добавил сверху.
– Это за срочность, – объяснил и строго добавил: – Так положено.

***

На следующий день неожиданно пришел Николай Матвеич. Вид у него был какой-то просветленный, взгляд благостный. «В церкви, что ли был?»
– Я тут тебе деньги за Гоголя принес, – кротко сказал и достал из-за пазухи маленький толстый кошелек. Точно, в церкви! Причастился…
– Вот, держи.
Тоня взяла сложенные бумажки. Нет, не причастился, иначе бы честно отдал все, что должен.
– Вы, как будто в церкви были.
– Почти! Вчера на генеральной в театре был! У меня там знакомый работает. Провел на прогон. Были только свои.
– И что прогоняли?
– Спектакль «В Москву, в Москву!» по пьесе Чехова «Три сестры»! Как будто это в нашем городе происходит! А когда в финале военные уходили из города, зал рыдал! И я – тоже!  До сих пор не отошел! – рассказывал он, вытирая слезящиеся глаза. – Ведь это про нас! Что нас ждет? Жизнь только наладилась, а теперь, на тебе – полный крах.
– Ну почему – крах? Вы вон при нотариальной конторе состоите, у вас книготорговля процветает. Пенсия...
– Да. Я – маленький человек! Но чувство собственного достоинства есть даже у маленького человека! – Николай Матвеич вытирал уже настоящие слезы. Тоня принесла ему воды. Он попил, утер слезы, высморкался...
– Ну, давай твои книги... Посмотрю, что ты там приготовила.
Уходя с ними, Николай Матвеич сказал на прощание:
– А на спектакль ты обязательно сходи! Для катарсиса! – и уже в дверях добавил. – Я вот пережил их целых два раза! Один – во дворе конторы. Разговор там был. Второй – в театре. Но про первый лучше не вспоминать!
Как написал Франсуа Вийон: «Ему дали лопатой по заднице, хотя он и заявил: «Буду жаловаться!»


Спектакль «Три сестры»

Тоня пошла на спектакль.
В театре и впрямь была атмосфера, как в церкви!
Казалось, зрители пришли к причастию или на исповедь. Чувства у всех сейчас были общими. Общий душевный груз. Только общего греха не было. Каяться можно было только в чем-то личном. Общего покаяния не могло быть! На всех русских и на каждого русского возложили вину, как когда-то на евреев за гибель Христа. Возражения не допускались, так как считалось, что тот, кто не соглашается, хоть с чем-то, становится соучастником тех прошлых преступлений, в которых он принимал участие ничуть не больше, чем те, кто его сейчас обвиняют.
– Что же еще вам сказать на прощанье... – Вершинин еле сдерживает слезы. Маша рыдает на сцене. Рыдающие звуки марша медных духовых: «Та-а та-та... Та-та-та-та-та-та...» Под «Прощание Славянки» уходят военные... Матросы строем спускаются со сцены, идут через зал... Зал провожает их стоя и с рыданиями...
У Тони подступил комок к горлу. Она уже давно была готова заплакать, еще со слов Маши: «Неудачная жизнь... Ничего мне теперь не нужно...» Исповедальный монолог через непрекращающийся внутренний диалог Тони с собой. Мимо проходят матросы... Массовка из рабочих сцены, из незанятых артистов. И неожиданно слезы отступают.  Матросами в строю идут столяры из мебельного цеха театра – отец и сын.
Это они чинили ей деревянную кровать, которая за время ее отсутствия ссохлась и стала жутко трещать, когда она ложилась на нее. А когда ночью переворачивалась на бок, Маруська, устроившаяся у нее в ногах, спросонок срывалась с кровати и в страхе неслась из комнаты в коридор прятаться...
Знакомый посоветовал ей столяров из театра. Пришли отец и сын, повозились… Сумма, которую они запросили за работу, ее ужаснула. На это старший сказал:
– Ну считай сама, хозяйка! Пришли мы во сколько? А час наш дорого стоит! Потому что высокий профессионализм!
«Вы же работали только полчаса, а потом пили водку и ели мои котлеты. Это «угощение» входило в оплату – с ваших слов!» – хотела сказать она.
Но промолчала: торговаться не умела. А они неожиданно поняли, переглянулись:
– Но ведь у тебя пили и ели, – сказал старший. – А могли бы за это время где-нибудь поработать! Младший согласно кивнул.
Наверное, так говорят женщины легкого поведения.
Заплатила.  Деньги Алексея «за срочность» помогли.
А ночью Маруська опять в ужасе от скрипа слетела с кровати. Тогда Тоня
разобрала деревянные крепления, сложила в угол и отлично спала на пружинном матрасе на полу. Маруське так нравилось даже больше.

И вот они, столярных дел мастера, сурово глядя вперед, под «Прощание Славянки» идут куда-то... В Москву! В Москву!..
А у нее прошел катарсис. А может, его и не было?
Вообще, в жизни всё иначе...


Тупоугольный треугольник

Как-то Мила после работы зашла к  Тоне.
Устало села на кухне на диванчик.
На кухне без звука работал телевизор.
– Смотри! – кивнула на него Мила. – Писателя Бролера показывают! Частный канал. Программу себе придумал. Сидит в шляпе, курит и новости из газет читает.
И действительно: писатель закурил сигарету, скривил набок рот, выпустил дым, прищурив глаз… И начал шуршать страницами газеты…
– Нашел медийный образ крутого мена, который всё понимает по жизни и может научить любого жить по понятиям, – ядовито комментировала его Мила.
– В одной его книжке вот такой мен из мести убивает человека. И не попадается. Писатель всё до мелочей продумал.
– Достоевский тоже написал, как Раскольников старушку убил. Только он не о том писал, как убить и не попасться, а про то, как с этим дальше жить…
– У героя писателя такие вопросы не возникают.
– Потому что он и так знает, как жить. Да, Бролер? – обратилась Мила к писателю. Тот в это время о чем-то рассуждал с выражением утомленного всезнайства на лице…
– И как я могла влюбиться? – глядя на него, качала Мила головой. – Я влюбчивая! У нас был такой тупоугольный любовный треугольник. Я, писатель и Аркадий.
– Тупоугольный? Это как?
– Все три угла тупые. И писатель один из самых тупых, – объяснила она понятное только ей и добавила: – Знаешь, он очень хочет стать богатым. И верит, что богатство ему к лицу. Он не знает, что это такое, но желает его, как юная дева – любви.
– Мила, а если привлечь писателя? Пообещать денег, если поучаствует. Посмотри, какой мачо!
– Не-ет… Он трусливый! Мы однажды ехали с ним, я машину вела и ее занесло на повороте. Знаешь, как он испугался, заверещал, как заяц, – засмеялась Мила, привычно прикрывая рот рукой. Тоня уже знала, что у нее нет бокового зуба, и денег сходить к врачу тоже нет.
– Значит, писатель отпадает?
– Да. Я вот подумала о нашем критике Тухине…
– Это который меня обозвал стриптизеркой?
– У него язык без костей, – отмахнулась Мила. – Ехала недавно в трамвае, увидела его. Он куда-то чесал, наверное в редакцию «Час за часом». Может к нему обратиться?
– А зачем это ему?
– Не знаю. Вдруг захочет… – сказала Мила уже скорее от безнадеги.
– Давай попробуем, – поддержала ее Тоня. – Вы же знакомы?
– Да. Только я сейчас выгляжу не должным образом. На зубного врача денег нет. Давай лучше ты!
– Да я-то с ним не знакома! И где я его ловить буду?
– Театр Някрошюса приехал с чеховскими сестрами на гастроли! Я думаю, что на Някрошюса Тухин точно побежит! Его командируют. И нам надо с тобой пойти, поймать его в театре и поговорить! Я первая заговорю с ним. Тебя представлю. Оденься эффектно!
– Я, как героиня фильма, оденусь скромно-скромно…


Театр Някрошюса

В драматическом театре для Тони были необходимы две составляющие: хороший текст и красивый резонирующий голос его исполнителя.
С горчинкой, как у Ангелины Степановой. Виолончельный, как у Гердта. Голос, как музыкальный инструмент! Голос-колокольчик Марии Бабановой. Голос Николая Литвинова, как звук волшебного рожка, уводящий в сказку: «Здравствуй, дружок!»
Артистов Някрошюса Тоня не знала. Ну разве что Будрайтиса. Но кто же его не знает! В кино его всегда дублировали. И его слегка надтреснутый голос она услышала впервые. Голоса артистов не радовали, текст на другом языке – тоже. И она отключила звук в наушниках. Чеховскую пьесу она знает.
Артисты на сцене – в постоянном движении. Сестры ползают, прыгают, танцуют... Движения проявляют их эмоции: страх, отчаяние, влюбленность, безразличие, нерастраченная нежность, усталость от жизни...
Нянька Анфиса хромает через сцену на негнущихся ногах. Чебутыкин свой монолог про «жизнь высокую» заканчивает в манерном арабеске, сведя искренность монолога к иронии, к насмешке над своей патетикой.
Даже круглый стол на одной ножке, за которым сидят Вершинин и Маша, в постоянном волнении. Он неспокойно кренится в разные стороны, как юла на издыхании. Вершинин рвет с него зеленую скатерть, открывая белоснежную поверхность, и Маша так же рвет на себя свою длинную юбку, оголяя ноги... В свете софитов они – молочно-белые.
Мила взглядывает на Тоню, поняла ли она их любовную игру, бесстыдную, почти животную страсть? Поняла-поняла, – глазами показывает она: только на игру не похоже! Есть что-то от брюсовского: «О закрой свои бледные ноги!» В игре всегда присутствует радость. В любовной – тоже должна быть!»
– Прыжок Маши с «небес»! – жарко шепчет Мила в сцене со стволом березки, переживая свои чувства. Сцена любви, ненависти, отчаяния! Минуты краденного счастья! – Я это пережила!
На сцене мечется в бурлеске «тупоугольный треугольник». Маша закручивает себя в белую простыню, а ее муж и «влюбленный майор» Вершинин ряжеными шутами впрягаются в салазки и носятся по сцене: «Трам-та-ра-рам…»
– Мужчины всегда ведут себя в таких ситуациях недостойно и трусливо. Не знают, что им делать! – с досадой шепчет Мила.
Влюбленные соперники Соленый и Тузенбах – драка двух напыщенных петухов грудь в грудь: вуф… вуф… вуф…
И в финале – танцующая вертящаяся тарелка, закрученная Тузенбахом...
«Хлоп-п-п...» – упала и застыла на белом столе.
Его последний привет, уже оттуда...
– Та-ра-ра-бумбия… сижу на тумбе я... (Интересно, как это звучит на литовском?)
– Если бы знать… (А это как звучит?..)
Мила плачет...
– Это – про меня. Я тоже никогда никуда не уеду. Ни в Москву, никуда. Я здесь погибну. Я никому не нужна…
– Ты нужна сыну! Жизнь еще не кончена! У нас впереди дело!
Мила вытирает слезы, и они выходят из зала.

В фойе толпились зрители.
Тухин давал интервью и, судя по его иезуитской улыбке, наверное сравнивал постановку чеховских сестер Някрошюса с постановкой в русской драме. Конечно, не в их пользу. Русская драма была у него не в почете.
– Ты не находишь, что он похож на Хубилая?
– Есть что-то.  Повыше бы ему брови, козлиную двойную бородку – и  вылитый Хубилай!
– Пошли скорее, пока он не умотал. Прическу поправь.
Они поспешили, но пока пробиралась сквозь толпу, Тухина на месте уже не было. Оделись. Тоня подкрасила губы. Мила рассмотрела ее широкополую шляпу, поправила воротничок пальто. «Хорошо выглядишь!»
Вышли из театра. Стемнело. Где Тухин? Далеко он уйти не мог!
– Вон он! – углядела его Мила. – На трамвайной остановке. Иди! Начни разговор, я подключусь потом.
Фонарь освещал бесформенную фигуру Тухина: массивное пальто, низко надвинутая стильная кепка… Из кармана пальто торчала сложенная газета. Он с интересом смотрел на подходящую Тоню. Подойдя ближе, Тоня улыбнулась. Он тут же расплылся в улыбке, приняв ее за свою поклонницу. Да еще такую красивую...
– Вы меня знаете? – спросила она.
– Нет, – продолжая улыбаться, покачал он головой. Тоня оглянулась: где Мила? Она все еще стояла на ступеньках.
– А как же так, не зная меня, вы обо мне пишите?
Улыбка медленно сползала…
– А вы кто? – уже хмурясь, спросил он.
– Мною вы пугали потенциальных меценатов! Только я – не стриптизерка! Я – танцовщица!
– А какая разница? – недовольно буркнул критик, вспомнив, о какой его статье идет речь.
– Раз писали, значит должны были знать, – с ангельской улыбкой сказала Тоня и, скользнув взглядом по газете, продолжила: – Но, судя по тому, что вы печатаетесь в «Час за часом», журнальные меценаты так и не появились? Видно, не тем пугали…
Он стоял такой некрасивый, толстый, слюнявый на ветру. Совсем – не Хубилай!
– Не хотите извиниться?
Подошел трамвай. Он сделал жест рукой: «Пока!» и спешно, неуклюже поспешил к нему.
Тоня смотрела ему в спину. Задание провалено. И что она пристала к Тухину с этой давней историей? И почему Мила не подошла? Она оглянулась на нее. Мила всё еще стояла у театра, кутаясь на ветру в свой плащик.
Тоня пошла к ней. Поднялась по ступенькам.
– Ну что?
– Тухин оказался не Хубилаем и постыдно бежал. А почему ты не подошла?
– А вот… – Мила отстранилась. За ее спиной стоял, отвернувшись от ветра, парень в куртке. Он повернулся, бросил ломким баском:
– Здрасьте!
Это был сын Милы.
– Здравствуй!
Он кивнул и снова отвернулся.
– Не могла же я его бросить, – виновато шепнула Мила и уже громко продолжила:
– А я и не ждала, что с Тухиным что-то получится. Ахтыров их газету купил…
– Я к Ахтырову недавно ходила… – вспомнила Тоня, и перед глазами встало волосатое запястье, золотые часы «Картье»… – Слушай, а не он ли на фотке в твоем компромате про торговлю металлом?
– Да, он… – Мила неохотно кивнула, растерянно оглянувшись на сына. Она сдавалась… И Тоня взяла инициативу в свои руки. Твердо спросила:
– Кто пойдет к нему?
– Ты думаешь… – с сомнением начала Мила. Ей было холодно и неуютно. Но снова взглянув на сына, она уже поувереннее сказала:
– Да, надо идти! Иди ты! Он меня знает…
– Как и что сказать?
– Скажи, что на него есть серьезный компромат. Он может его купить. Сумму не называй, пиши на листочке. Вот я тебе сейчас напишу… – она достала из сумочки блокнот с ручкой, подумала и написала цифру. Мила снова была энергична и собрана.
– Ого! – взглянула Тоня. – Не слишком много?
– Нормально. Будет торговаться, один ноль убери.
– А если он захочет посмотреть?
– Папки у меня дома на антресолях. Ты сначала договорись о встрече. И тогда уже пойдем вместе.
– Хорошо. Ахтыров в Доме с утра до двенадцати, – вслух прикидывала Тоня. – Пойду ближе к двенадцати. Заодно узнаю адреса библиотекарей.
– Удачи! – Мила прижала Тоню к себе. Сын оглянулся, и Тоня встретилась с ним глазами. Показалось, что он запоминал ее. А может, просто поежился от ветра…


У Ахтырова

Проведя неспокойную ночь, Тоня утром отправилась в Центр на встречу с Ахтыровым.
Тяжелая дверь в кабинет была опять закрыта неплотно. Как будто, закрывал ее кто-то слабый. Из-за двери слышались голоса.
– Это всё? Или еще есть?
– Есть еще. Только сначала заплатите! Целая папка про вас!
– И сколько ты за нее хочешь?
– Там, где про вас?
– Ну да…
– Вот. Здесь написано…
– Тебе бы на рынке торговать... Ого! Ну и цена! Не жирно будет?
– Не жирно! Я могу папку вашим конкурентам продать!
– А если они не купят?
– Тогда ментам отнесу! Так вы отказываетесь? – обиженно дрогнул голос.
 Тоне голос показался знакомым. Она постучала, вошла:
– Можно?
Посетитель сидел в кресле и был скрыт от нее его высокой спинкой. Директор возвышался над столом. Увидев ее, он встал, подошел, вытеснил за дверь.
– Что вы хотели?
– Вы обещали адреса библиотекарей.
– Каких? А, да... – он похлопал по карману. – Не с собой.
– Мне подождать?
– Нет. Зайдите дня через два.
– Но…
– Я вас больше не задерживаю! – и директор вошел в кабинет и плотно закрыл дверь.
«Вот и весь разговор! А вот что там за продавец?»
Тоня вышла в фойе, поискала телефон-автомат. Он не работал: отверстие для монет было забито спичками. Она вышла на улицу, нашла работающий. Мила ответила.
– Ну что? – сразу спросила. – Получилось?
– Пока нет. Он занят. Посетитель у него. Мне показалось… Сын дома?
Тоня говорила, а сама поглядывала на входную дверь. Никто не выходил.
– Нет. Он в школе. А я на обед пришла. А что?
– Всё в порядке. Пойду ждать, когда освободится. Потом позвоню.
Вернувшись в дом, Тоня встала в фойе у колонны так, чтобы видеть, кто выйдет от директора. Из ее укрытия была видна и входная дверь. Она гулко хлопала, впуская редких посетителей. С очередным хлопком в холле появился знакомый в бейсболке. Прошел и стал у окна, наклонив голову и зыркая из-под длинного козырька. Он был похож на рэкетира Ваху в московской гостинице… Такой же мелкий, а внутри – собранная пружина. Все его боялись по-настоящему…
Наконец, появился и посетитель. Тоня ахнула. Он! И еще она увидела, что «мелкий» оторвался от подоконника и… пошел следом!
«Ужас!» – она поспешила за ними. Что-то надо было делать. Что? Она не знала… Выскочила из двери, огляделась… Их уже нигде не было видно. Она побежала к телефонной будке. Телефон Милы не отвечал. Что делать?
Сзади мягко хлопнула дверца машины.
Она оглянулась. Старик!
– Алексей! Помощь твоя нужна!
– Что, опять Николай Матвеич деньги не отдает?
– Нет. Всё серьезней!..
– Подруга с компроматом?
– Да. Сын ее… –  Тоня торопливо стала рассказывать и про того, мелкого в бейсболке тоже сказала. Он внимательно выслушал, показалось, что присутствие мелкого его насторожило…
– Не волнуйся! – успокоил ее. – Разрулю! Не впервой! Адрес?
Она продиктовала.
– Я могу показать!
– Не надо, – коротко бросил он, доставая телефон и садясь в машину.

Тоня постояла и, не зная. что делать дальше, пошла домой.
Маруська ждала ее, сидя на окне. Увидела, обрадованно спрыгнула с подоконника, бросилась к двери.
– Умница ты моя! Хоть ты одна меня ждешь! Пойдем ужинать!

***

Поздно вечером Тоня позвонила Миле.
– Сын дома?
– Да, спит. Я ничего не понимаю, – взволнованно сказала Мила. – Его привез какой-то мужчина. Сдал мне с рук. Сказал, что он всё отдал и его теперь никто не тронет. Что отдал? Кто не тронет? Сын ничего не объяснил…
– А папки твои на месте?
– Папки… Сейчас посмотрю…
Тоня ждала…
– Их нет, – задыхаясь от волнения, сказала Мила. – Ты что-то знаешь?
– Папки сын забрал. Он сам пытался продать компромат. «Старик» его спас.
– Откуда… Зачем? – возбужденно бормотала Мила. – Подслушал… Сам…
– Мне приехать к тебе сейчас?
– Нет. Не надо. Утром сын проснется. Спрошу. Всё узнаю и тогда решу…

Мила позвонила днем.
– Тоня, мы уезжаем в Москву. Как приеду, позвоню…
– Мила…
Но уже пошли короткие гудки. Мила нажала отбой. Не захотела говорить.

Вот и закончилось «Дело компроматов». Теперь Тоне надо было подумать, как ей жить дальше. Чем заниматься…


Капитан Ермаков

Незаметно наступило лето.
Однажды хорошо поддатый Копытин ввалился поздно вечером к ней домой с незнакомым и тоже поддатым мужиком.
– Тонюх, посмотри кого я к тебе привел! – как всегда патетически и громогласно объявил он:
– Это – сам капитан Ермаков!
И тут же стал читать свое любимое стихотворение Гумилева.

...для кого не страшны ураганы,
Кто отведал мальстремы и мель…

Худощавый мужчина в мятой капитанской фуражке стоял рядом, покачиваясь и пытался держать на лице бравое выражение, соответствующее произносимым Копытиным словам:

...Разве трусам даны эти руки,
Этот острый, уверенный взгляд?..

Потом они долго сидели у нее на кухне и выпивали принесенное с собой, о чем-то спорили. Копытин опять и опять читал Гумилева по заявке «капитана», и тот каждый раз вскакивал на строчках про «бунт на борту» и показывал, как он

…из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет...

Кружев и манжет у него не было, а рукава были обтерханные, и кажется не очень чистые. Эта поношенность не была еще той винтажной модой, которая придет через двадцать, то ли тридцать лет.
Абсолютно пьяный Копытин читал не одну, самую известную первую часть стиховорения, а все четыре! На финальной четвертой части с Летучим Голландцем «капитан» плакал на словах: «Где капитана с ликом Каина / Легла ужасная дорога...» и просил читать еще.
Поздно ночью позвонила жена Копытина:
– Они у тебя? Я их от нас разогнала! Гони и ты их! А то они не остановятся!
– Велено вас гнать! – сказал Тоня.
– Не гони! И за твою доброту капитан Ермаков тебе комнату на лето сдаст! У него дом в курортном поселке, на берегу моря!
– Завтра уже забудет!
– Нет! – вскочил капитан и приложил руку к фуражке. – Никогда! Приезжай, хоть завтра!
– А кошку Маруську можно взять?
– Давай и Маруську! – разрешил капитан Ермаков. А Копытин тут же написал адрес и нарисовал план, как найти дом.
– Когда поедешь? – деловито осведомился.
– Через неделю.
– Капитан, слышал?
– Через неделю жду! – опять вскочил он со стула и тут же плюхнулся назад, уронив голову на стол.
– Мы у тебя поспим?
– Бартер в действии? – усмехнулась Тоня.
– Оставь эти неуместные оскорбительные сравнения! – возмутился пьяный Копытин.
– Спите. Я на полу вам постелю.


Отдых у моря

В поселок Тоня приехала на пригородном автобусе.
Перед тем, как поехать, она позвонила Копытину, удостовериться, что приглашение было не пьяным трепом.
– Ты что! – возмутился он. – Капитан Ермаков ждет! А я ему еще напомню! Езжай спокойно!

Уютно стояли домики с садами за низкими заборами, зеленел лес, за ним слышался легкий шум моря. Оттуда тянуло свежим и теплым воздухом. Она сверилась с планом и пошла по дороге к лесу. Там на краю поселка и должен был жить «капитан», чья грудь была пропитана «морской солью».
Его дом она увидела издалека. Из калитки вышли мужчина в шляпе и женщина в сарафане и отправились в сторону леса. Когда Тоня подошла к калитке, они уже скрылись из виду.
Она прошла через двор, взошла на крыльцо, постучала. На стук вышла пожилая женщина в ситцевом халате.
– Я от Миши Копытина! – объяснила Тоня. – Он сказал, что я могу пожить у вас. Он должен был предупредить «капитана» Ермакова!
На «капитана» женщина отреагировала усмешкой и пожала плечами.
– Я ничего об этом не знаю! А «капитан» Ермаков в магазин побежал. Идите по дороге к магазину. Встретите его!
Она повернулась и пошла в дом.
– А могу я вещи оставить у вас? – спросила  Тоня ей вслед.
– Лучше не надо, – сказала женщина закрыла за собой дверь.
«Ничего себе, встретили!»  – Тоня подхватила корзину, сумку и вышла за калитку.
«Капитана» она увидела у магазина. Довольно улыбаясь своим мыслям, он нес матерчатую сумку, в которой позвякивали бутылки. Как его зовут, она не знала, поэтому подошла и обратилась так:
– Капитан Ермаков! Помните меня? Я – Тоня. Вы у меня дома с Копытиным пили. Я приехала. Миша сказал, что предупредит вас.
«Капитан» улыбаться перестал и с недоумением смотрел на нее.
– Ничего он меня не предупреждал! – энергично пожал он плечам так, что в сумке опять звякнуло, то ли удивляясь, что его не предупредили, то ли всем своим видом показывая, что не знает, кто такой этот Копытин: «Мало ли с кем я пью?»
– Да? – растерялась Тоня. – Но я могу у вас комнату снять?
– Нет! – замотал он головой. – У меня знаешь какие люди комнату снимают? Писатель с женой! Ему писать надо, когда вдохновение! Лишние люди не нужны. А я ему вечером свое читаю. Я тоже пишу про морскую жизнь:
– Соленые брызги летят в лицо,
И голос капитана звучит с хрипотцой... – взмахивая сумкой, под перезвон бутылок, декламировал он.
– Сам капитан, скользя над бездною,
За шляпу держится рукою... – поддержала Гумилевым его поэзию Тоня.
– Вот-вот! Здорово сказано! – обрадовался «капитан» и наморщил лоб, казалось, пытаясь запомнить.
– А у кого можно комнату снять, не знаете?
Но «капитан» махнул рукой: «Не знаю» и пошел по дороге, бормоча: «…скользя на бездною… над бездною скользя…»
Тоня огляделась и пошла на автобусную остановку.
Расписания на остановке не было.
– А последний автобус уже ушел, – сказала женщина, проходившая мимо. – Только завтра утром будет!
– Спасибо!
Тоня огляделась, отошла от асфальтированной остановки на лужайку, открыла крышку корзины, Маруська выпрыгнула на травку, покрутилась, отряхнулась и побежала вперед. Она пошла за ней.
Море, дюны и сосны… Белый песок раскинулся до самой воды.
Отдыхающих уже не было. Только в стороне стоял шезлонг, в нем сидела полная женщина, закинув голову и подставив лицо последним лучам солнца.
В нескольких шагах от моря высилось деревянное сооружение. 
«Спасательная станция!»   
Тоня подошла к ней. Дощатые ступеньки вели вверх. «Вот здесь и заночуем!» – она подхватила Маруську. Та умудрилась бегать по песку и остаться без песчинок в шерсти. «Чистюля!»
Тоня встала на скрипучую лестницу, сверху тут же скрипнула и дверь. Она глянула вверх…
Из двери вывалился ее знакомый. Олег Трубкин. Он работал в технической службе аэропорта.
– Олег?
– Тоня? – обрадовался Трубкин. – Ты что здесь делаешь?
– А ты?
– Я здесь спасателем! Устроился на лето! Отпуск…
– Спасаешь? Спаси и нас!
 Маруська вырвалась из ее рук и легко прыгая оказалась наверху, потерась о загорелую ногу Трубкина и юркнула в открытую дверь.
– Давай и ты заходи! – позвал он.
Тоня поднялась наверх.

– Копытин – гад! – подытожил Трубкин, когда Тоня за чаем всё рассказала и предложил: – А ты оставайся здесь с Маруськой. Питаться можно в столовой. Тут недалеко. Спать есть где… Вон раскладушка для напарника. А он дома ночует. А у меня – топчан. Маруська место найдет… Будешь целыми днями дышать морским и лесным воздухом. Лучше, чем  в санатории. Оставайся! Не пожалеешь!

И  Тоня осталась и не пожалела.
Это был чудесный отдых! Беззаботный, спокойный, благостный!
Как-то вечером, когда они с Трубкиным пили чай, с пляжа послышались знакомые голоса. Она посмотрела в окно. По песку, поддевая его ногами, шли писатель Бролер и «капитан» Ермаков.
Писатель был в соломенной шляпе с щеголевато торчащим вверх зеленым листиком, с красным платочком на шее, в холщовых брюках, сандалиях. Модник! «Капитан» – в своей капитанской фуражке (он, наверное, в ней спит!), в подвернутых широких полотняных штанах, босиком... Они шли и громко разговаривали.  Тоня прислушалась...
«Над бездною... корабль Летучего Голландца... голос с хрипотцой...» – размахивая руками, декламировал «капитан», почтительно поглядывая на писателя. Тот вяло морщился и что-то уточнял...
– Кто там? – спросил Трубкин.
– Капитан Ермаков с писателем Бролером. Капитан стихи свои читает о том, как смело командовал кораблем!
– Да он не капитан вовсе! Это у него пунктик такой! Он боцманом одно время где-то ходил. Бахвалится!
– Олег! – вдруг вспомнила  Тоня. – А где твоя Регина?
– На Багамы умотала! Она – женщина богатая! Что я ей могу предложить? Отдых в этой развалюхе и обеды в заводской столовке?
– Здесь лучше!
– А ты на Багамах была?
– Нет. Только читала. Английская колония. И жарко, как в Африке!
– Крутит там уже с каким-нибудь миллиардером! – вздохнул Олег.
– Покрутит и вернется! Поймет, что лучше тебя нет!
Олег польщенно, но недоверчиво засмеялся.
У него еще с советских времен остались понятия бескорыстной дружбы и бескорыстной любви. Эти понятия сейчас казались архаикой, но инженер продолжал верить в них.
Тоня оказалась права. Регина вернулась.
Тоня увидела из окна, как она шла в легком белом платье по песку, а Трубкин, в это время красивший спасательные круги, увидел ее и застыл… Стоял в драных шортах, голый по пояс, загорелый... И Регина завизжала и кинулась к нему. Он ее подхватил и закружил...
Потом они целовались, и Тоня за это время успела собрать свои вещи в сумку, подхватила Маруську и тихонько покинула спасательную станцию...

***

Она ехала в город на автобусе, а перед глазами стояла картина: Регина в белом развевающимся платье бежит к загорелому Олегу...
Прямо фрагмент из фильма! А может, это была и не Регина! А может, этого и вообще не было, а ей просто привиделось в мечтательных грезах?
Она вспомнила Алексея. Вот и она могла бы так бежать к нему! Хотя они такие разные… Но помнится сибиряк Геныч сказал про нее, что она, как курица, которая обязательно побежит на стук и зов дятла.
«Нет, не побегу! Не курица!»

Вернувшись домой, Тоня сразу набрала Милу.
Ответил мужской взрослый голос.
– Ее нет.
– А когда будет?
– Тонь, это ты, что ли?
– Аркадий? – узнала она мужа Милы. – Приехал? Надолго?
– Я за сыном приехал. В Москву его забираю.
– А что с ним?
– С ним всё в порядке. Я уезжаю с ним назад в Москву.
– А Мила?
– Я же говорю, ее нет.
– Да не тяни ты!
Он молчал.
– Что с ней? – крикнула Тоня.
– Ее... уже похоронили.
 «У-у-у...» – подавила  Тоня стон.
– Ты можешь сходить, – он назвал кладбище и номер участка.
На этом кладбище была похоронена и Тонина сестра.


Смерти…

Лето незаметно перешло в бабье лето. Город стоял в его нежных и ярких красках. Гуляя по городу,  Тоня обходила Центр, хотя очень хотелось туда заглянуть, чтобы увидеть Алексея.
Но однажды не выдержала…

Дверь в казино была открыта, оттуда рвалась музыка, стучали шары. Под светом абажуров к столам склонялись мужские фигуры, кии стремительно скользили по зеленому сукну, раздавался костяной звук бильярдных шаров.
– Кого ищем? – спросил охранник.
– Алексея Валерьяновича.
– Его нет.
– А когда будет?
– Должен быть. Может, в буфет зашел. Передать чего?
– Нет, спасибо.
Тоня поднялась в библиотеку.
На двери висел листок: «Библиотека не работает». Она спустилась вниз, пошла узнать про библиотеку у Ахтырова. Дверь кабинета была закрыта.
Она заглянула в буфет. Алексея там не было. За столиком с приятелем сидел журналист Копытин. Тоня была на него обижена и хотела сразу уйти, но он ее увидел и дружески замахал рукой.
– Тоня! Давай ко мне!
Она поколебалась, но пошла. На Копытина невозможно было долго обижаться, да и обида давно прошла. Может он и предупредил «капитана», а тот предпочел ей писателя! И хорошо, что «капитан» не пустил ее на постой – она так хорошо отдохнула на спасательной станции!
Тоня подошла. Копытин придвинул стул, усадил ее рядом. На столе стояли графинчик с водкой, закуска.
– Выпьем!
– Да я не хочу, – начала она, но он щелкнул пальцами официантке. – Рюмку и приборы!
Полная официантка всё быстро принесла.
– Не чокаясь! – разлил Копытин по рюмкам.
– Кто-то умер? – спросила Тоня, увидев в центре стола рюмку водки, накрытую куском хлеба.
– Убили. Приятеля. Ты его и не знаешь, наверное... Хороший мужик был! Честный, настоящий!
– Кто такой? Может, знаю?
– Ахтыр!
– Имя его?
– Нет. Ахтыров фамилия.
– А-а! Его я знала, –  Тоня взяла свою рюмку. – Как говорят, земля ему пухом?Они молча выпили. Михаил взял кусок сыра, пожевал.
– И кто его? За что?
– Неизвестно, – пожал он плечами.
– Может, шантажировал кого?
– Я скажу так, – налив еще, сказал его приятель, которого он называл Эдькой. – Дележка ворованного давно кончилась. Идет передел. Ему предложили – поделись! Он не понял.
– Да нет! Эти акции-щмакции. Первоначальный капитал-то он делал, как все. Происхождение его денег не более темное, чем у других бизнесменов, – пьяный Копытин уже забыл, что минуту назад характеризовал его, как честного мужика. – Расстреляли прямо в машине, – горестно качал он головой. – Такое творится! На директора рынка покушение было. Выжил.
– На Физрука?
– Знаешь его? – удивился он. – А вот Ахтыру не повезло!
– Что-то ты сильно по нему убиваешься? Хорошим другом он, что ли, был?
– Да нет! – скривился Копытин. – Так, приятельствовали. На похоронах столько народу было! И представляешь, – он опрокинул рюмку в себя, закинул в рот кусок колбасы, прожевал и с ненавистью сказал: – Мою машину угнали! Теперь хрен найдешь! На кладбище, кого только не было… Машина новая, дорогая!
– Это – твоя-то? – вскричал Эдька. – Это твоя? Та? Красная? Какая же она – новая? Когда это у тебя была новая машина? И красная цена ей – сто долларов!
– Да ты что! – возмутился Копытин.
– Ну двести!
– Ну тебя! Даже посочувствовать не можешь!
– Да я тебе сочувствую!
– А-а, – отмахнулся Копытин.
– Так ты из-за нее такой расстроенный? – спросила  Тоня.
– Давай еще выпьем, – горько вздохнул он.
– По машине можно.
Выпили – «по машине».
Миша Копытин любил погоревать. Он был жизнерадостный, любвеобильный и, можно сказать, веселый человек. И может быть, от переполнявших его этих позитивных чувств, у него была потребность в чем-то мизантропическом, горьком. Как в кофе по-мексикански – добавленный острый перец чили или, как тот же чили, добавленный в шоколад! Вот и горевал он с удовольствием по случаю смерти своих знакомых и малознакомых людей. Посочувствовать или помочь им при жизни, это – вряд ли, а вот погрустить и поставить дома на столе рюмку водки на столе, покрытую куском хлеба, это было, как пустить слезу на симфоническом концерте. Прилично, благопристойно, уместно.

Уходя из кафе, Тоня подошла к официантке.
– А вы не знаете, почему библиотека закрыта?
– А здесь что, библиотека есть? Не, не знаю…


Алексей

В начале декабря выпал первый снег. Дома было холодно. Батареи грели плохо. Тоня согрелась в горячей ванне, надела теплый длинный до пола халат и устроилась в кресле с книгой, поджав под себя голые ноги. Распустила волосы... теплые, не совсем высохшие. Маруська запрыгнула к ней, ткнулась в них, обнюхала и чихнула тоненько и коротко. Раз-другой…
Потом завозилась, пристраиваясь рядом.
От ее действий становилось уютно и теплело на душе…
Последнее время Тоне было очень плохо. Образовалась какая-то пустота снаружи и внутри. Жила, как в вакууме. Знакомых и друзей она давно растеряла. Новых не завела. Она редко выходила из дома. Разве что купить Маруське кильки и себе что-нибудь. Деньги заканчивались. Николай Матвеич  долг не приносил. В Дом она больше не ходила. Ей казалось, что от Дома исходит какая-то смертельная тревога. Даже смерть Милы, думалось ей, связана с событиями в нем.
Алексей за всё это время не дал о себе знать. Может, его тоже уже убили? 
Ей было очень плохо. По-настоящему плохо. Она не знала, как ей дальше жить, и для чего жить, она тоже не знала. Казалось, что если она поплачет, станет легче. Но слез тоже не было.
Тоня читала. Когда ранние синие сумерки начали заполнять комнату, она отложила книгу. За окном падал легкий снег.
И вдруг в дверь позвонили…
Разбуженная Маруська соскочила с кресла и помчалась в коридор.
Тоня пошла за ней. Включила свет, открыла дверь...
На пороге стоял Алексей. Живой!
«А глаза у него серые и красивые. Только взгляд стал напряженным и жестким!»
Правую руку он держал за спиной. «Пистолет? Чтобы отстреливаться в случае засады?» – Тоня неожиданно для себя улыбнулась: ей казалось, что она уже улыбаться разучилась.
– Мне сказали, что ты меня искала? – улыбнулся он в ответ на ее улыбку, и во взгляде исчезла напряженность и жесткость.
– Искала. Только это было уже так давно!
– Ну и что? Я же пришел, – он вынул руку из-за спины. В руке у него был не пистолет, а цветы. Красивые белые розы.
– Это тебе.
– Спасибо! Заходи, – Тоня ногой отодвинула в сторону любопытную Маруську,  пошла на кухню, налила в вазу воду, поставила в нее цветы. Вернулась с вазой в руках. Алексей, разуваясь, задержался в прихожей...
– Не надо! – сказала ему.
Он посмотрел на нее, усмехнулся: «Надо!» Разулся, прошел в комнату. Огляделся. Деревянные детали от кровати всё еще стояли в углу. На полу лежал пружинный матрац, накрытый зеленым покрывалом, на котором тут же по-хозяйски вытянулась Маруська.
– А ну-ка... – Алексей присел, погладил Маруську и, легко подхватив ее, опустил на пол. А потом, вставая на ноги, захватил рукой зеленое покрывало и рванул его вверх. Открылась белоснежная постель. Так Вершинин у Някрошюса сорвал зеленую скатерть со стола, открыв его белую поверхность.
Маруська, испуганно мявкнув, успела выскочить из под падающего покрывала и выскочила из комнаты. «А теперь надо бы поддернуть халат, чтобы оголить ноги», – вспомнила Тоня сцену в театре. Но поддергивать не стала, а просто развязала пояс. Дух режиссера Някрошюса благодарно витал в воздухе. Его мизансцена удалась! Только с одной поправкой, которую внесли они сами.
Они улыбались.
Антон Павлович смущенно молчал.

***

Утром Алексей сказал:
– Жениться я на тебе не смогу!
– Да я и не претендую! Какой ты муж? Мы с тобой, как курица и дятел!
– И кто я? – усмехнулся он.
– Так мой знакомый в Сибири говорил. Я там учительствовала в деревне. А так ты – орел!
– Ну тогда и ты – не курица! Я в курицу влюбиться бы не мог!
– А кто же я?
Алексей ответил не сразу. Как школьник взлохматил волосы, обдумывая ответ. Тоня ждала, улыбаясь: ей нравилась эта игра. Легкая, радостная, в которой она уже заранее чувствовала себя победившей женщиной. Вообще – женщиной!
– Ты как прохладная вода, в которой остужается жар и горячность. Становится легко и спокойно, – он повернул голову в сторону ее разметавшихся по подушке волос, ткнулся в них носом, – как во сне в луговой траве… в ее запахе.
Она протянула руку и нежно перебрала волосы Алексея.
– Ты – первый, кто сказал мне такой чудесный комплимент!
Он перехватил ее руку, поцеловал ладонь и, не отпуская, сказал:
– Это – не комплимент, а предложение. Я могу сделать для тебя всё! Ты не будешь ни в чем нуждаться! Хочешь свой театр? Будет! И никто не посмеет его разрушить! Даже косо посмотреть в твою сторону!
– А – про любовь?
– Ну я ведь сказал…
– Это про курицу, в которую ты бы не смог влюбиться? – засмеялась Тоня.
– Типа того… – неловко улыбнулся он.
– Можно я подумаю?
– Можно! Он наклонился над ней, обнял и стал целовать.

Потом Алексей возился в коридоре, обуваясь. И ушел.
Она не провожала его. Кофе не варила. В окно, кутаясь в халат, рукой не махала. Он сказал, что этого всего не надо, и Тоня осталась лежать в теплой постели. Лежала, сладко дремала, ловила обрывки ленивых мыслей… «Вот чего не хватало трем сестрам! Радости влюбленности!..»
Она улыбнулась, вспомнив, что слышала, как кто-то из молодых артистов спрашивал у приятелей: «Вот когда в таких случаях развязывать шнурки и снимать ботинки? А носки надо снимать?» Вот Алексей сразу и разулся. Он был уверен, что у них все произойдет.
Нет, он не «падший»! Он – романтик! С поэтической душой! Цветы принес. И любовных связей у него было немного, судя по снятию ботинок. Еще он нежен и немного сентиментален. Если его убьют, то это случится где-нибудь на рыбалке в тихом романтичном месте на берегу реки, заросшим камышом...
«Не дай Бог!» – она три раза постучала по полу. На звук тут же появилась любопытная Маруська. Понюхала цветы в вазе на полу. Обнюхала постель... Чужой запах ей не понравился. Она недовольно задрала хвост и ушла обратно на кухню.
Тоня засмеялась, придвинула розы поближе и заснула, глубоко и спокойно, как не спала уже давно.

***

Ее разбудил звонок. Из Москвы. Звонила Наташа Чайкина. Бывший администратор ее бывшего театра.
 Васька умер, – сказала она насморочным голосом.
– Кот? – спросонок не поняла  Тоня.
– Какой кот? Варяжцев умер! Приезжай на девять дней, – она назвала дату.
– Наташа…
– Даже слушать не хочу! Приезжай! А то я вину какую-то перед тобой чувствую, что бросила тебя! Я тут работу для тебя нашла! По первой твоей профессии словесника! Есть работа в журнале! А жить будешь в моей комнате в коммуналке с хорошими людьми! – быстро говорила Наташа, не давая  Тоне возможности что-то сказать. – Помнишь, я тебе давала книжку Стаси? Не читала? Прочитай! И тебя потянет к этим людям!
– Наташа…
– Я жду! Пожалуйста! Деньги на билет есть?
– Есть.
– Пожалуйста, приезжай!
Тоня молчала, думала про Алексея.
– Что ты молчишь?
– Думаю.
– У тебя там работа?
– Нет.
– У тебя кто-то есть?
– Хорошо, – сказала Тоня. – Я приеду.
– Обещаешь? Ты не пожалеешь! – прокричала Наташа.
– Обещаю, – сказала  Тоня и повесила трубку.


Тайны библиотеки

После такого разговора спать уже не хотелось. Она полежала некоторое время, поразмыслила о предложении Наташи, которое путала ее планы.
А какие планы? С Алексеем? Так с ним всё как раз и путано! Ему она ничего не обещала, как и он ей. Раз обещала Наташе, надо ехать. И, решив так, она встала.
Позавтракав, съездила на вокзал, купила билет.
По пути домой зашла в Центр на случай, если Алексей там. Его там не было.
Она опять поднялась в библиотеку.
Дверь в кабинет Эммы Павловны была закрыта, а в комнате художников были слышны тихие голоса. Тоня заглянула в открытую дверь.
У окна стояли Ирина Петровна и незнакомый седовласый мужчина. Он держал ее за руку и, как показалось Тоне, гладил ее и что-то тихо говорил.
– Извините!
– Тоня... – Ирина Петровна отняла руку. – Миша, подожди, пожалуйста, в коридоре.
Мужчина, неловко кивнув Тоне, вышел.
– Я приходила, а на двери записка…
– Тонечка! Беда, – Ирина Петровна поднесла руки к лицу, и Тоня обратила внимание, что она одета во все черное.
– Что?
– Она... умерла... – прерывающимся голосом произнесла Ирина Петровна.
– Кто?
– Эмма... Павловна...
– Как умерла? Когда? – опешила Тоня.
– Заболела. Я приходила к ней каждый день! Была с ней!  А потом... утром... она не проснулась!
– А когда похороны?
– Уже похоронили. Такое несчастье!.. – сбивчиво говорила она. – Я теперь сдаю дела и уезжаю. Я уезжаю... В Ленинград! Да! Такое несчастье!..
Что-то изменилось в лице Ирины Петровны. В глазах... В них промелькнул испуг. Или Тоне так показалось?
– Когда вы уезжаете? Я могу прийти помочь. Проводить на вокзал.
– Спасибо, Тонечка, – заторопилась Ирина Петровна. – Мне помогут. Из Ленинграда... из Питера... приехал мой старый знакомый. Он поможет. Прощайте!
Она протянула руку. Тоня подошла, взяла ее в свою. Рука была холодной и безжизненной.
– Прощайте! – она обняла Ирину Петровну и почувствовала, как ту колотит нервная дрожь. Она, как будто, чего-то очень сильно боялась.
В коридоре у окна стоял седой мужчина Миша. Курил. Уж не тот ли это знакомый Ирины Петровны, который несколько лет назад проездом ждал ее на вокзале, и на встречу с которым Ирину Петровну не отпустила Эмма Павловна? Сказала, работы много! – вдруг вспомнила Тоня давнишнюю историю. Она посмотрела на него и поняла, что это – он. И сейчас Ирина Петровна, наконец-то едет вместе с ним в Питер и теперь к этому нет никаких препятствий. Эммы Павловны уже нет. И Тоне вдруг показалось, что она знает, как все это случилось... Она увидела…
...увидела Эмму Павловну, лежащую в постели на высоких белых подушках. Ее кудельки, не стянутые гребенкой, рассыпаны по бокам полного лица. На ней – белая сорочка с длинными рукавами, отороченными нитяным кружевом. Эмма Павловна любила вязать крючком. У нее дома, должно быть, везде лежали вывязанные ею самой салфетки: на столе, на телевизоре, на тумбочке под фикусом... В комнате душно... к застарелым запахам жилья прибавляются острые запахи лекарств… Эмма Павловна боится сквозняков. На кухне пахнет валерианкой... Там у окна стоит Ирина Сергеевна, вспоминает давнее... «Нет, я не отпускаю вас! Я не могу этого сделать! И вы должны понять! Библиотека – это храм! Сюда приходят люди за знаниями, за высокой культурой! Это – наше общее дело служить людям! А вы хотите свое личное низменное поставить над общим высоким! Так не должно быть! Мы здесь все служим высокому! И должны это понимать! Нет, я вас не отпускаю!..»
«И где этот храм сейчас? И где люди, которым мы несли это высокое? И где это  высокое?.. – запоздало, мысленно отвечает она Эмме Павловне. – Всё разрушено и разворовано! Для чего вы обрекли меня на одиночество?»
– И-и-ра-а! – дребезжащим голосом кричит Эмма Павловна из комнаты. – Принеси мои таблетки! Побыстрей! Что-то плохо мне…
Утром, поев кашу, она сказала: «Ира, ты должна будешь ухаживать за мной! Ты же знаешь, что у меня никого нет!» Ирина Петровна стоит и смотрит на хоровод сухих листьев за окном. Она не спешит на зов…
– Ир-р-р... хр-х-х…
Ирина Петровна долго слушает тишину... Потом идет в комнату. На кровати, разбросав руки, смотрит на нее остекленевшим взглядом ее начальница...
«Это я видела в каком-то фильме! В жизни так быть не может! Это просто мои фантазии!..» – отбросила Тоня наваждение.
Она спустилась в бильярдную, спросила там Алексея Валерьяновича.
– Не приезжал, – сказал охранник у входа.


Отъезд Тони

«А может, не уезжать? Останусь здесь, буду ходить в «подружках Старика». Старик театр мне купит! Буду работать! – рисовала она радужную картину и тут же качала головой: – Снова появятся вокруг все эти люди… Не хочу. Не останусь".
Так думала она, идя домой. Вошла в квартиру с решением: «Поеду! Попробую себя на новом месте! А мой отъезд и будет ответом на предложение Алексея занять место «подруги Старика»!
Надо было куда-то на время пристроить Маруську. Она пошла к соседке Кларе. Сказала о своем отъезде.
– Устроюсь и приеду за ней.
– Тоня, я бы взяла! Ты знаешь, я люблю кошек. Но я уезжаю к сестре. Она болеет. Сколько у нее пробуду, не знаю. Я могу спросить у знакомых.
– Не надо, Клара. Я знаю, кому ее оставить на время!

Дома Тоня снова сняла с антресолей большую плетеную корзину с крышкой. Из старого шерстяного свитера устроила в ней теплое и уютное гнездышко. Укутала Маруську в тот рыжий шарф, в котором купила ее котенком и засунула в корзину. Маруська смотрела на нее своими круглыми прозрачными зелеными глазами. Смотрела удивленно...
– Так надо, Маруська! Устроюсь и заберу тебя!
Книголюба Николая Матвеича она нашла во дворе нотариальной конторы. Он закончил сгребать снег и убирал лопаты в сарайчик. Увидев ее, он хотел уже было незаметно улизнуть, но она вовремя крикнула:
– Не прячьтесь! Я к вам по делу!
Он остался стоять у раскрытой двери и опасливо смотрел на приближающуюся Тоню. Она подошла, протянула корзину.
– Это что? – как-то неприязненно осведомился он.
– Это – Маруська! На те деньги, которые вы мне остались должны за мои книги, вы будете ухаживать за ней, кормить ее, холить и лелеять! И выполнять все ее пожелания!
– Ой, кошечка! – умилился книголюб, заглянув в щель, и настороженно спросил:  – А надолго?
– Не знаю. Мне надо уехать. Как вернусь, заберу! Вы мне много должны! Хватит на ее содержание! Она любит свежую кильку, но слегка протухшую! Ну и салаку!
– И я! – обрадованно сказал он. – И я люблю!
– Вам тут на двоих хватит!
– Так мы – в расчете?
– Будем в расчете!
– Всё сделаю! И кошек люблю. Как ее? Маруська? Ути-ути, Марусечка, – ласково заглянул он в щель.
– Николай Матвеич! Приеду – проверю! – пригрозила  Тоня. – А не то, разговор будет уже не со мной! Помните Старика, которому втюхали «Мента поганого»?
– Антонина! – обиженно крикнул он. – Мое слово – закон!
– Вот! А Старик за мной ухаживает!
– Я знаю, – хитро улыбнулся он. – Видел!
– Вот и поглядывайте!
Тоня открыла крышку, протянула руку. Маруська тронула ее мягкой лапкой и лизнула. Язычок у нее был маленький и шершавый…

 
Эпилог

Весной  Тоня снова приехала в город. Сменить зимнюю одежду и забрать Маруську. Зашла к соседке Кларе. Она присматривала в ее отсутствие за квартирой.
– А к тебе тут заходили! Молодой мужчина, – стала рассказывать новости Клара. – Я сказала, что ты уехала в Москву. Не надо было?
– Надо-надо! Он не назвал себя?
– Нет. Только потом наш сосед сверху, который полицейский, он его видел… сказал, что он – бандит… как это... самый главный! А недавно сказал, что его убили! Представляешь? Застрелили в камышах, когда он рыбачил… Я эту деревню знаю… Ты чего? – забеспокоилась Клара, глядя на нее. – Тоня! Что? Воды?
– Спасибо, Клара! Не надо. Мне уже хорошо! Пойду заберу кошку…

Во дворе нотариальной конторы махала метлой женщина в теплой куртке, подпоясанная брезентовым фартуком.
Тоня спросила про дворника Николая Матвеича.
– А он умер! – сказала она, не переставая мести.
– Давно?
– Ну как… – остановилась женщина, вспоминая: – Снег сгребал… Значит, зимой… Сердце остановилось. А жил-то он один.
– А кошку вы у него не видели?
– Не-ет! Я пришла… Кошки не было.
– Рыжая такая. Глаза зеленые…
– Рыжая? Бегала здесь какая-то…
«Вот и Маруську я предала, как меня предавали остальные! – подумалось Тоне и заболело сердце. – «Прости меня!»

Но это будет уже потом, а пока все живы.
И она едет в Москву.
В Москву! В Москву!