13. Лушка Нагульнова и Настя Дорофеева

Анатолий ВЫЛЕГЖАНИН

БЕЗ  РОДИНЫ  И  ФЛАГА
Роман

КНИГА  ВТОРАЯ
ПРОЗРЕНИЕ

ЧАСТЬ  ВТОРАЯ
ВИСОКОСНЫЙ  ГОД

13
Как-то вот так, неожиданно быстро и, показалось ему - на полуслове, встреча и закончилась. Ребят отпустили, и они, прихватив папки и сумки, торопливо и шумно заспешили из класса, будто тут же забыв о нем и лишь двое-трое, обегая его, у стола стоявшего, бросили ему «досвидания». Впору было оскорбиться да посожалеть о важном для них, молодых, недосказанном, да тут подошли Щукина с Жарковой и пригласили его на чай. В ином бы месте такая перспектива едва ли бы что вызвала в нем, кроме скуки, да, идя уже по коридору, он представил, как они с Настей будут своим у них мирком да ладком сидеть рядышком за столом, будто молодожёны на свадьбе, а эти двое - любоваться ими, молодыми, красивыми, счастливыми, а он - рассказывать о своем творчестве.

Такая приятность вообразилась, да Жаркова у самых уже дверей учительской взмахнула неожиданно перед Настей рукой, будто шлагбаумом, в сторону площадки второго этажа и сказала:»Ты иди уж, Дорофеева, а мы тут с Константином Алексеевичем по-своему, по-взрослому...». Костя с виновато-сожалеющей улыбкой глянул на Настю, прося будто прощения и что он тут не властен, и пригласил вечером в гости, когда Нина с мальчиками будут.

Настя, оставив его, ушла и будто унесла с собой то нежное и тонкое, что теперь у них на двоих, а может ему, глупенькому, так вообразилось. А хоть бы и так, - какое ваше дело?! И он - не глупенький. Вот этого - не надо. А поскольку теперь, без Насти, не надо и строить из себя чего-то там, он, теперь не Костя, а Константин Алексеевич, первый и единственный в истории писатель, приняв соответствующий, но не оскорбляющий сим обстоятельством вид скромного превосходства и покровительства, сидел за крайним из шести столов учительской, у окна, и, воспитанно скрывая скепсис, наблюдал, как щука Щукина добывает из шкафа с книгами вазочки с печеньем и конфетами, как преддекретница бывшая Жаркова, оберегая живот свой уж явно выпирающий, наполняет над раковиной в углу электрочайник, носит на стол чашки, блюдца, и чувствовал к этому всему неприязнь до отвращения. Он ещё в Семенове, когда его на такие встречи стали приглашать, открыл этот рок показухи, витающий над ними, писателями, когда хозяева считают за обязанность соблюсти ритуал вежливости, ведут тебя на чай, будто лошадь - на водопой, и разводят театр лжи, изображая внимание к тебе, а ты играй «простоту» и благодарность да следи, как себя держать, куда девать руки, что и как говорить, всё за тобой примечают, а потом все кости тебе перемоют.

Это всё мигом-мгновением вспомнилось ему за потоком слов, который на него, как вошли, они обрушили, чтобы «не оставить без внимания».

-Вы о нас, Константин Алексеевич, не думайте превратно, - говорила бывшая Жаркова. - Вас в селе у нас хорошо знают. Вы ведь как-никак писатель.

-Я писатель не как-никак, - вынужден был возразить он.

-Так мы так вас и ценим. Вон как вы талантливо недавно пропесочили районный конкурс школьных стенгазет, а про нашу даже и ни слова. А мои ребятки старались…

-Вообще-то тема не моя, но в следующий конкурс я исправлюсь.
-Уж исправьтесь. Вы ведь наш, так для своих-то уж…
-Хорошо.

«Бывшую двоечницу сразу видно - с убогостью мышления. Экая доска, - подумал он, глядя на два чуть заметных прыщика под кофточкой на груди пионервожатой, - чем она ребенка-то кормить будет?» А нос у неё и правда какой-то. Половина верхняя обычная прямая, а нижняя торчит из-под дужки очков длинным треугольником, сообщая лицу любопытность.

-А вы к нам в редакторы теперь насовсем уже?

-Нуу, не в редакторы, я ведь зам (чуть не сказал что не в редакторы - пока). А вообще - да, намерение осесть уже.

-И квартиру, я слышала, уже получили? - подключается Щукина, усаживаясь напротив  и поправляя на пухлых покатых плечах необъятную шаль.

-Да. Из ремонта всё не вылезу.

Пошли вопросы о количестве комнат, есть ли балкон и раздельный ли санузел, и тут же - о Нине Валерьевне: где устроилась и «как там, в садиках в городе, с зарплатами», нравится ли в новой школе сыновьям, прочем совершенно личном и мелком. Он отвечал в рамках возможного, где коротко и прямо, а где общо, чувствуя, что втянут в этот знакомый  любительский театр, пропитанный деланным «горячим» интересом, утешаясь тем уже, что чая у него осталась половина чашечки, а  донышко появится, он будет прощаться. И видел, мудрено было не заметить, что обе будто домой не спешат, играют гостеприимных хозяек и намеренно, ведь - намеренно! - опускают его, первого писателя земли Белоцерковской, до бытовухи и тем вынуждают его держать статус представителя писателей страны.

-Вы знаете, Константин Алексеевич, мы с вами редко видимся и всё не случалось, - меняясь в лице, заговорила Щукина, взглянув на него через стол вдруг так загадочно и будто уже довольная эффектом, который сейчас произведёт. - Кроме меня вам никто уже не скажет. Вы помните своё выпускное сочинение?

-Ну что вы, Людмила Анатольевна, конечно, нет, а что?

-Мы ваше сочинение всей экзаменационной комиссией вслух читали. И все восхищались.

-Неужели талантом? - в шутливом скепсисе мотнул головой Костя.

-Нет, оно, по-школьному говоря, по-нашему, вполне хорошее было, хотя, помню, и - «четверка». Ошибочка была всего одна, которую приняли за серьёзную, грамматическая. Не в этом дело. А как вы Лушку-то Нагульнову прямо отхлестали за эти её фразы - «и нога подо мной крепкая», «легко мне стало зараз», а Давыдов - «перо вставить, так полетишь». Как вы за такую безнравственность её - к столбу позорному! Я ваши сочинения и прежде выделяла. Другие то, что помнят, выложат из памяти, да только постараются ошибок не наделать, а вам всегда важно было своё мнение. Но уж эта Лушкина нога крепкая всю нашу комиссию тогда сначала - в смех, а потом - да-а! Всё таки советская школа, она не только знания, а... несёт высокий нравственный заряд, - с видом значительным и устремив взгляд куда-то в сторону и поверх него и покивав в этаком решительном утверждении, произнесла Щукина. - Я тогда ещё вас выделяла, то есть вы сами выделялись. Потому что уж природой заложено. А сейчас статьи ваши внимательно читаем. По мне, так на вас вся газета держится, в смысле - идейный и содержательный уровень.

-Это уж вам, читателям, решать, - соглашается Константин Алексеевич, потому как он и сам знает, что это - правда. -  А что до Лушки, - смягчить постарался и с темы увести, - так бедная Лушка. И что она тогда  далась мне? - изобразив смущение, но - с достоинством, произнес он, в душе очень довольный собой и тем, что это в нём, высокое и чистое, тогда ещё, в ребенке, в подростке - смотри-ка!..

-А из нынешних моих, - продолжала Щукина, вскинув в вопросительной будто мысли брови и округлив глаза, - разве… только Настя Дорофеева. И по журналам у неё без троек, и уж два года - комсомольская богиня.

-Замечательная девушка и мне помощница во всех делах, - подхватила с готовностью Жаркова, кивая длинным носом-треугольником. - Какие конкурсы, линейки, она уж тут и просить не надо. В институт собралась, в Москву, на конструктора одежды. Вернётся, так уж сразу наверно директором в нашу швейку в городе.

- Про институт - да, она говорила. Соседка моя. В смысле - родителей. Я её - с пелёнок… На моих глазах… - закивал Костя, забыв о своих статусах, поменявшись в лице и улыбаясь своему, тому, что родилось в фойе ещё и обещано с ним бережно…

-Далеко пойдёт. Старательная девушка, - подхватила Щукина. - А любимчик мой всё-же Толик Синцов. Фольклор собирает. По моим предметам даже четверки — редкость.

-Да, он мне тоже показался, - произнёс Костя таким тоном, будто давал понять, что «показаться» - ему! - это очень немало. - Пожалуй, во «Встречи» его приглашу. - Так называлась в газете литературная страница, которую он вёл. - Да, а эта девушка золотоволосая, Зоя, дочка зоотехника. Она как-то тоже из общего фона как бы выскакивает, что ли… С каким она вниманием с вопросом - ко мне.

-Зыкова-то? - не сразу и будто без желания, переспросила Щукина. - А вот грех сказать, а верхоглядка девушка. Еле её тащим всем педколлективом лишь бы успеваемость по школе не испортить. В продавцы собралась. Ну, так надо кому и за прилавок.

Ещё о чем-то этаком грустно-весёлом из жизни школы и села перебирали. Он всё терпел, а как минута пришла, стал прощаться, благодарить будто бы за прекрасную встречу и чай и тут же - «дико извиняться». Потому как свои ведь две книги в подарок для библиотеки школьной принёс, - а вот память! - так вроде бы рано ещё… Достал из «дипломата», передал Щукиной, а та уж без автографа юным читателям его не отпустила - уж вы пожалуйста!.. Да пожалуйста!

Когда её на чай не взяли, Настя не обиделась. Они - взрослые. Она тоже взрослая, но для них, пока школьница, - ребёнок. У них, у взрослых, свои разговоры, воспоминания. Тем более, что дядя Костя - удивительно - после выпускного в родной школе не бывал. Хотя ведь на девять лет уезжал. Ну и что - не взяли. С дядей Костей и тётей Ниной она и вечером сегодня может. И когда в пустое субботнее фойе спустилась и оделась уже домой, вспомнила, что у неё к дяде Косте ещё дело, мелкое, но - важное, о котором можно и по дороге. Задержалась, решила подождать - чай у них наверно не на долго уж.

Вышла из-за стойки гардеробной одетая, направилась к лавочкам у окон - присесть, да у зеркала высокого у двери задержалась, на себя глянула. А лучше бы не глянула, - грустно и отвратно. И как бы ей, грусти, и не быть. Вот девушка она - скоро восемнадцать. Красивая. Красивая? Нууу, красиивая. Бровки только. Брови с ума сводят. Кончики опущенные, будто вялые. Нет бы как у Зойки - вразлёт. Пальчик безымянный лизнула, привздернула правую и левую, ещё лизнула-поправила, чтобы как у Зойки и у чаек крылышки. И стройная она. Стройная? Строойная. Спинку попрямее только. Так опять - грудь, а ещё - зад. Что-то в эту зиму… Не сказать, чтобы разносит, как Зойку вон, а  что-то будто бабье. Так что мужики даже некоторые… А так и фигура, и ножки, и все говорят - замуж… но у неё нынче летом  - институт. Институт, он в Москве наверно или в Ленинграде, или в другом городе большом, - о чём она и хочет с дядей Костей по дороге. А если и вправду - в Москву, так не в чем. Не в этом ведь. Польтишко это чёрное - искусственный каракуль - по вороту и рукавам вон, даже на локтях вытерлось. На вырост было куплено классе в шестом, так уже мало. Шапка, голубой песец - одно название. А он не голубой, а просто серо-грязный, и в ней по селу уже стыдно. Сапожки? Сапоги уже. Разношенные. На правом каблук подбит, на левом вчера подошва на носке снег захлебала, опять клея просит. Юбка только новая, на Новый год подаренная, так мать до сих пор по селу хвастает - дочь, одевают они, как принцессу.  И в таком виде - в Москву? В таком даже к ним в Белоцерковск, даже перед дядей Костей — стыдоба.

Только так подумала, а сзади, по лестнице - шаги, всё вниз и вниз, а вот и сам он. Увидел, удивился, обрааадовался. Что ему - пальтишко и грязный песец, он её и так знает и любит. Лююбит - она знаает. Неужели ждала? Ждала. И замечательно. Тогда - домой? Да.

-Прошу, мадам, - когда, миновав калитку, на дорогу вышли и домой направились, произнес Костя, будто вышучивая почтительность свою и  подавая ей правый локоть.

-А можно?
-За честь почту.

-Ой, какая со мной честь, с замарашкой, - засмеялась, отмахнулась, а ручку левую в синей рукавичке вязаной под локоть ему осторожно подсунула и не ухватилась, а так держать стала, чтобы не «вещаться». А про замарашку она уж по-соседски - он про неё всё равно всё знает.

-Специально ждала зачем-то? - спросил, стараясь попасть в такт её шагов.
-Да. Спросить хочу.
-О чём ну-ка? Слушаю.

Про институт-то она говорила - на модельера-дизайнера одежды. Лучше бы, конечно, женской, да наверно там и - мужской, если институт. Это надо в справочниках вузов, а у них в селе тут - где? Так может ли она попросить о том, что он бы, дядя Костя, минутку бы нашёл  да в библиотеке городской поузнавал бы. Вот за этим и ждала. Обещал, конечно.

-А ещё, дядя Костя, Юрке передайте мои благодарности за фотографии, которые летом у дома и на лодках. Я все собираю на память. Фотоальбом себе даже завела, сделала из плотных корочек.
Обещал, конечно.

-У меня даже снимок есть, где я маленькая у вас на коленях, на лавочке у бани.

А у него такого почему-то нет. А помнит ли она, как он её там же, у бани, «на слоне» катал? А ещё как она больше всего любила на его ноге качаться, когда он ногу на ногу себе положит, она верхом сядет, а он её за ручки возьмёт и подкидывает, а она взлетает, от счастья визжит, головкой крутит и волосики порхают. Помнит? Поомнит. А ему подумалось с легкой грустинкой, и не с грустинкой даже, а серьёзным сожалением, что многое подобное, когда в детстве девочки вот так взлетают под счастливый «ах!» и волосы тоже взлетают ритмично, с годами становится невозможным. Или достижимым, но лишь в воображении. Особенно таким лопухам, как он. И вспомнил вдруг:

-Да, а кто тот счастливчик, по которому твои слёзки-то в подушку?
-Моих слёзок не по кому ещё…
-Как? Ты  в фойе сейчас сама же говорила. Который уже есть, но - не здесь.
-Ааа. Не скажу, - засмеялась смущенно.

-Мне-то уж можно. Пусть у нас будет маленький секретик. Да не маленький. Это очень серьёзно.

-Да вы его знаете наверно.
-Каак?
-Помните, прошлым летом на старице, у лодок. Вы ещё здоровались.
-Что-то как-то не… - помотал он головой, вспоминая.

-Я его в больнице у тёти Розы видела. У него ещё рот как-то вбок… и волосы светлые. И он скрипач. В детской музыкальной в городе работает.

-И ты, смотри-ка, уже всё про него знаешь. Понравился?
-Он весь будто в музыке. Будто она в нём.

-Хорошоо. Замёётано! Я вот в понедельник, не откладывая, заявлюсь к нему, проведу с ним беседу. Ты что, такой-сякой, соседку мою Настю томишь?!

-Уж вы, дядя Костя!.. Вот уж не наадо! - засмеялась она и смущённо-стыдливо ткнулась лицом ему в правый бок, локоть его ко груди прижала, повисла на мгновение, и он даже почувствовал под её пальто упругость...

-А чо он?! Не позвооолим! С нами не шутии! - воскликнул решительно, желая игру эту словесную продолжить.

И так весело стало обоим от такого будто бы намерения Кости, который, конечно, на такую глупость не пойдёт. А ему подумалось, что вот идут они сейчас, разговаривают, а он - тюфяк-тюфяком. Счастлив уже тем, что она с ним - под ручку и говорит с ним через левое плечо да через косичку с белым бантиком, привычно выбившуюся из-под ворота пальто. И бантик этот будто знак пограничный между дозволенным и недозволенным, преграда стыдливости, и за ним мир, в котором уже нельзя знать, что хорошо, что плохо, что разумно, что безумно, когда девушка уже не ребенок и понимает это и не боится этого. Сейчас, с косичкой, она - девочка, а не было бы - девушка. И он бы попросил тогда… И попросил сейчас:

-Насть, ты чо меня всё «дядя» да на «вы»? Смело уж на «ты» пора.
-Нееет! - засмеялась.
-Чо - нет?
-Это вам только можно.
-Или я не джентльмен?
-Вы для меня Константин Алексеевич.
-Обидно. А то ли бы дело.
-Неет, у меня язык даже не повернётся.
-Так ты языком-то... Язык-то без костей ведь.

Засмеялись оба - и над «языком», который «без костей», да не всяко повернёшь, а больше друг над другом, и потому ещё, что обоим в радость так вот по селу, по улице идти по-соседски под ручку, так что две бабы впереди с полными сумками, из магазина, должно быть, оглянулись, - кому это там весело. А ему подумалось сквозь это «весело», что как бы, может, замечательно было, о чем не мечтать даже, а вообразить разве и то невозможно, если бы пусть не она к нему на «ты», а он бы - к ней. И чтобы это «ты» не через косичку с белым бантиком, чтобы в нём другой, иной, взрослый смысл был. Когда  «ты» - часть «мы». Вот бы замечательно. Размечтался он! Отец двух детей! Писаатель! Заместитель редактора газеты! А в эти минуты…

А в эту минуту в учительской пионервожатая, бывшая Жаркова, так заливалась смехом, что очки даже сняла, по столу отшвырнула, открыв сухое длинное лицо, пальцами за виски схватилась, произнося будто в изнеможении:

-Ой, не могу! Зойку он выделил! Серьёзная девушка! Ой, меня держите! Да дай ещё бог - в училище возьмут с её-то «двойками» да закончить. За прилавок встанет, растолстеет, селёдкой провоняет, как Валентина вон в своём сельпо, да с алкоголиками нашими лаяться - вот её будущее. Отца только позорит. А чо у него пятно-то это белое за ухом?

-В детстве золотухой переболел. От бедноты да плохого питания. Золотушный. Помню, Люба рыбьим жиром всё его пичкала да коросту эту мазала. Как в первый класс с этим пятном пришёл, так и осталось. Писателем приехал он в родную школу! Учительнице доброго слова не сказал, а - в люди вывела. И чо-то он будто чем-то посторонним как взволнован был, даже в речи прерывало.

Любовь Анатольевна говорила это, и за тоном, внешне как бы спокойным, но явно пряча обиду. Она одна жила, мужа пять лет назад похоронила, дети разъехались, так домой не торопилась. Она уже чая третью кружку заварила, сахара два куска кинула, печенье у неё, как и сахар, свое, из дома, - вот у неё и обед.

-Так то и взволнован был, что глазками-то как они с этой Дорофеевой-то перестреливались, прямо - любовь у них! - восхищается Жаркова, умильно веки смежив, сложив губки «бантиком», отчего лицо ее на мгновение приобрело вид противно-некрасивый.

-В прошлую субботу в город ездила, - говорит Щукина, размешивая сахар. - Веру Толстоверову на базаре видела, - знакомая по первой её командировке, как в редакции работать начала, так ко мне приезжала, а теперь газету делает. - Так жили, говорит, спокойно, про бабушек писали, а тут - он. Только всех взбаламутил. Как Чацкий, говорит, - всех что-то критикует да как Щедрин всё что-то язвит. Да властям зад лижет. В редакции у них его никто не любит. Весь из себя, говорит, такой высокомерный. На всё у него своё мнение.

-А эта, Дорофеиха, со своими титьками! Ж… отрастила, так сразить видно решила, - подхватывает тон Щукиной Жаркова. - Да и видно - клюнул. А ещё писаатель! Бобров вон, математик, от неё тащился прямо. И ладно, что уехал. Будущая хищница. В институт она, в Москву собралась - смех! Кто это её учить-то будет - оба родителя спились так?

-Да уж.

(Продолжение следует)