Глава 3. Мари. Игра в прятки

Она появилась без звука. Один момент — пустой коридор. Следующий — белое, мокрое, быстрое, как рыба в тёмной воде. Мари — девочка с волнистыми белыми волосами, в больничном халате, которая была когда;то ребёнком, а стала чем;то, чему нет названия. Она двигалась по стенам, по потолку, по полу — одновременно, как будто гравитация была для неё предложением, а не законом.

— Беги! — крикнул Леон. Грейс подхватила Эмили и побежала. Леон остался.

Мари не была самой опасной тварью, которую он встречал. Был Немезис. Был Краузер. Был Симмонс. Был Устинов в Восточной Славии. Мари была… другой. Она не нападала — она играла. Бросалась, отскакивала, смеялась, пряталась за углом и выскакивала снова. Как кошка с мышью. И каждая «игра» оставляла раны — глубокие, рваные, от когтей, которые выросли из детских пальцев.

Леон стрелял. Мари уворачивалась — быстро, невозможно быстро для существа, которое было когда;то девочкой. Пули били в стены, в трубы, в пол. Одна — попала. Мари закричала — не как монстр, как ребёнок. И в этом крике было столько боли, что Леон остановился на долю секунды.

Доля секунды. Мари этим воспользовалась. Она прыгнула — сверху, с потолка — и её когти прошли по его плечу, рассекая куртку, кожу, мышцу. Кровь. Его кровь, чёрная от синдрома, потекла по руке.

Леон ударил — топором, рукоятью, не лезвием. Мари отлетела. Ударилась о стену. Села. Смотрела на него — молочными глазами, в которых не было ни злобы, ни сознания. Только голод. И игра.

— Ты тоже кукла, — сказала Мари. Голос детский, тонкий, сломанный. — Ты кукла, которая думает, что она живая.

— Я живая, — сказал Леон.

— Нет. Ты чёрная. Я вижу. Ты чёрная внутри.

Она видела. Сквозь кожу, сквозь мясо — видела синдром, который разъедал его изнутри. Чёрная болезнь. Чёрная смерть. Мари видела её и знала, что он умирает.

Леон побежал. Не от Мари — к Грейс и Эмили. Мари не преследовала — пока. Она играла. И игры заканчиваются, когда надоедают.

Он нашёл их у лифтовой шахты. Грейс держала Эмили, прижимая к себе, и в её лице — бледном, в красном свете — было то, чего Леон не ожидал увидеть: спокойствие. Не равнодушие — спокойствие. Она была terrified, но не показывала этого. Для Эмили. Чтобы ребёнок не видел страха.

— Рана, — сказала Грейс, увидев его плечо.

— Царапина.

— Это не царапина. Сядь.

— Некогда.

— Сядь.

Он сел. Она работала быстро — разорвала рукав, перевязала, затянула. Руки у неё были уверенные, не трясущиеся. Аналитик. Она анализировала рану, как данные: глубина, ширина, риск инфекции, время до сепсиса.

— Ты не аналитик, — сказал он.

— Я аналитик.

— Нет. Аналитик не делает перевязку в подвале, полном зомби, с каменным лицом. Ты — что;то другое.

— Я человек, который хочет выжить. Это — другое?

Леон посмотрел на неё. Она не отвела взгляд. Карие глаза, почти чёрные, и в них — не вызов, не бравада. Честность. Простая, голая, без брони. Она не притворялась смелой. Она была напугана и шла вперёд. Это не смелость — это воля. И воля была сильнее смелости.

Они поднялись на лифте. Мари преследовала — по шахте, по стенам, как паук. На первом этаже Грейс вытолкнула Эмили, и Леон — он не думал, он сделал — схватил Мари за руку, когда та потянулась к Грейс. Трос лопнул. Мари упала. В темноту. В ничто.

— Она мертва? — спросила Эмили.

— Да, — сказал Леон.

— Нет, — сказала Грейс. — Не мертва. Ушла.

Леон посмотрел на неё. Она была права. Мари не умерла. Мари не умирала. Мари была — как синдром, как Раккун;Сити, как прошлое, которое не отпускает.

Они вышли во двор.

И тут всё пошло к чёрту.