Глава двадцать седьмая Бальзам

Комната была почти тёмной.

На столе стояли закрытые сосуды. В одних мерцал свет, в других клубился серый дым. Несколько банок были пустыми. На каждой имелась этикетка с коротким комментарием.

«Прекрасно».

«Понравилось».

«Спасибо автору».

«Не согласен».

«Слабый финал».

«Вы ничего не понимаете».

Одни слова лежали внутри сосудов неподвижно. Другие царапали стекло, пытаясь выбраться.

Нео Лем сидел у стола и держал маленькую светящуюся каплю — ту самую, которая исчезла с моего экрана.

— Это моя рецензия? — спросил я.

— То, чем она стала после прочтения.

— Я писал о произведении.

— Я прочитал человеческую поддержку.

— Но это была литературная оценка.

— Для вас.

Он положил каплю в раскрытую ладонь. Свет распространился по комнате.

На стене появилось название: «Бриллиант любви».

— Когда автор получает рецензию, вы знаете, где он находится? — спросил Нео.

— На своей странице.

— Только там?

— Конечно, нет.

— Знаете, какое у него настроение? Что происходило в этот день? Ждал ли он ответа? Собирался ли удалить текст? Верил ли, что его вообще кто-нибудь прочитает?

— Не знаю.

— Тогда почему думаете, что ваши слова останутся только литературой?

Я подошёл к сосудам.

В одном находился большой торжественный отзыв. Фразы переливались золотом, но тепла почти не давали.

— Красиво написано, — сказал я.

— Красиво.

— Почему сосуд холодный?

— Автор рецензии хотел показать собственное мастерство.

В соседней банке лежало одно простое предложение:

«Я прочитал до конца и теперь думаю об этом».

Стекло было тёплым.

— Такой короткий отзыв может значить больше подробного? — спросил я.

— Если в нём есть настоящее внимание.

— Но автору полезно знать, что именно получилось.

— Полезно. Однако анализ и участие не противоречат друг другу.

Нео взял сосуд с надписью «Слабый финал».

Внутри металась тонкая металлическая игла.

— Это точное замечание или укол? — спросил он.

— По одной фразе непонятно.

— Именно. Автор остаётся один и должен угадать: читатель хотел помочь или просто оставить след.

— Иногда времени хватает только на короткий комментарий.

— Тогда короткость должна быть особенно ответственной.

Мы подошли к банке, которую что-то сильно трясло изнутри. На этикетке стояло:

«Автору сначала следовало бы научиться писать».

— Откроем? — спросил Нео.

— Не стоит.

— Почему?

— Там нет замечания к тексту. Только попытка задеть человека.

— Но автор может решить, что это литературная критика.

Он снял крышку.

Из сосуда вылетела чёрная птица с острым клювом. Она бросилась на меня.

Я прикрыл лицо. Птица несколько раз ударилась о руки, затем взмыла под потолок и начала выкрикивать:

— Бездарность! Бездарность!

— Как её остановить?

— Не кормить.

— Чем?

— Вниманием.

Мы отвернулись.

Птица ещё некоторое время кричала, затем уменьшилась и превратилась в чёрную точку.

— Значит, на грубые отзывы не нужно отвечать?

— Иногда нужно. Но не ради того, чтобы доказать человеку собственную ценность.

На другом столе стоял небольшой флакон. Его этикетка была подписана моим именем.

— Что именно я написал? — спросил я.

— Вы прочитали произведение и увидели в нём то, что было важно автору.

— Откуда вы знаете?

— Потому что ответ возник не на красивую фразу, а на ощущение, что текст действительно прочитан.

Флакон открылся.

Из него поднялась сцена: человек публикует произведение и ждёт. На странице появляются просмотры, но нет откликов. Потом приходит рецензия.

Мы не видели настоящего автора и не знали обстоятельств его жизни. Перед нами был только художественный образ момента, когда слова достигают адресата.

— «Ваши слова, как бальзам на раны», — произнёс Нео.

Фраза появилась в воздухе.

Слово «бальзам» превратилось в свет, а слово «раны» осталось тенью.

— Какие раны? — спросил я.

— Мы не знаем.

— Тогда не имеем права придумывать.

— Верно.

— Но можем показать, что рецензия была воспринята как поддержка.

— Именно.

Тень осталась без формы. Она могла означать сомнение, усталость, переживание из-за текста или нечто совсем другое. Мы не называли того, чего не знали.

— Читатель отвечает не только произведению, — сказал Нео. — Иногда его слова достигают человека в момент, о котором он никогда не расскажет.

— Значит, каждая рецензия может оказаться важнее, чем кажется.

— Может. Но не обязана.

— Что вы имеете в виду?

— Не превращайте отзыв в спасательную операцию. Автор не всегда ранен. Ему не всегда нужна поддержка. Иногда он хочет честного спора, точного замечания или просто реакции на текст.

Светящаяся капля разделилась на три части.

На первой было написано: «ВНИМАНИЕ».

На второй: «ЧЕСТНОСТЬ».

На третьей: «УВАЖЕНИЕ».

— Если соединить их, получится хорошая рецензия? — спросил я.

— По крайней мере, меньше шансов причинить вред.

Я сложил три части вместе.

Они снова стали каплей света.

— А похвала?

— Не обязательна.

— Критика?

— Тоже.

— Что обязательно?

— Прочитать текст, прежде чем отвечать человеку.

На стенах комнаты появились тысячи отзывов.

Некоторые были написаны только ради ответного визита. Другие повторяли общие слова, подходящие к любому произведению. Третьи спорили с тем, чего в тексте вообще не было.

Но среди них встречались настоящие отклики. Они не всегда были добрыми и не всегда длинными. Зато каждый показывал: между двумя людьми действительно произошла встреча.

— Я пишу много рецензий, — сказал я.

— Поэтому особенно легко превратить их в поток.

— У меня есть цель.

— Количество?

— И количество тоже.

— Тогда следите, чтобы за нормой не исчез человек.

Эти слова прозвучали без осуждения, но я почувствовал их точность.

Если отзыв можно без изменений поставить под двадцатью произведениями, он не становится встречей. Это всего лишь отметка о посещении.

— Что делать, если времени мало?

— Найти одну конкретную вещь, которую увидели именно в этом тексте.

— Одну?

— Иногда одного точного наблюдения достаточно, чтобы автор понял: его действительно читали.

Комната начала светлеть.

Сосуды исчезали один за другим, освобождая слова. Одни сразу гасли. Другие превращались в маленькие огни и улетали к невидимым адресатам.

— Куда они направляются? — спросил я.

— Мы не узнаем.

— Почему?

— Рецензент редко видит всю судьбу собственных слов.

Последним исчез мой флакон.

На столе остался осенний лист.

Он медленно поднялся и закружился по комнате. На одной стороне листа проступили строки чужого произведения. На другой — фрагмент истории.

— Что это?

— Следующая встреча.

Лист вылетел в открывшееся окно.

Я последовал за ним.

За окном не было земли. Только огромный осенний ветер, несущий тысячи листьев. В каждом находилась отдельная человеческая судьба.

Один лист опустился мне на ладонь.

На нём было написано:

«Звезда опадающих листьев».

Впереди стоял Борис Миловзоров.

— Осторожнее, — сказал он. — Здесь трудно понять, падает человек сам или его несёт исторический ветер.