Глава тридцать первая Я живой

— Алексгет? — спросил я.

Человек покачал головой:

— Автор остался за страницей. Я — рассказчик.

Это было важное уточнение.

Ответа автора на мою рецензию у меня не было. Значит, я не мог приписывать реальному человеку мысли и слова, которых он не произносил. Но литературный герой имел право говорить внутри собственного мира.

Мы шли вдоль ночной реки.

На другом берегу мерцали огни Строгина. Вода растягивала их в длинные золотые полосы. Время от времени полосы ломались от небольших волн, но снова соединялись.

— Что значит «только функционировал»? — спросил я.

— Делал необходимое.

— Работали?

— Да.

— Общались с людьми?

— Иногда.

— Спали, ели, строили планы?

— Всё как положено.

— Тогда чем это отличалось от жизни?

Рассказчик остановился.

— Представьте дом, в котором работают электричество, отопление и водопровод. Но никто не живёт.

На набережной возникло здание.

В окнах горел свет. Лифт поднимался и опускался. Из крана текла вода. Часы показывали точное время. Однако комнаты были пустыми.

— Исправный дом, — сказал рассказчик. — Только возвращаться некому.

Мы вошли.

На кухне автоматически включился чайник. В спальне будильник отсчитывал минуты до утра. На столе лежал список дел. Напротив каждого пункта стояла отметка «выполнено».

— Удобно, — сказал я.

— Именно.

— И страшно.

— Это замечаешь не сразу.

В шкафу стояли бутылки. Они были пустыми.

— В произведении говорится о прекращении употребления алкоголя, — осторожно сказал я.

— Да.

— После этого должно было стать лучше.

— Стало правильнее.

— Но не живее?

— Не сразу.

Он открыл шкаф.

За бутылками обнаружилась чёрная пустота.

— Когда человек убирает то, чем долго заглушал себя, он не всегда сразу находит радость. Сначала остаётся место.

— И его нужно чем-то заполнить?

— Вот так многие попадают в следующую зависимость.

— Тогда что делать?

— Учиться чувствовать пустоту, не убегая.

Мы закрыли шкаф.

Дом продолжал работать.

На экране компьютера появлялись сообщения. Телефон напоминал о встречах. Холодильник включался и выключался. Всё функционировало без участия хозяина.

— А где вы были в это время? — спросил я.

— Внутри распорядка.

— И что изменилось?

Он открыл дверь на балкон.

Там стояла женщина.

Мы не видели её лица. И не должны были видеть: произведение давало нам переживание героя, а не право придумывать другого реального человека.

Женщина смотрела на ночные огни.

— Любовь? — спросил я.

— То, что я так назвал.

— Она спасла вас?

— Опасное слово.

— Почему?

— Если сказать, что один человек спас другого, на него сразу возлагают обязанность спасать дальше.

— Но благодаря ей вы снова почувствовали жизнь.

— Благодаря тому, что почувствовал рядом с ней.

— В чём разница?

— Она не становилась лекарством. Не подписывала договор вернуть меня к жизни. Просто существовала.

Женщина исчезла.

На перилах остался свет от её присутствия.

— Любовь ничего не требует, — сказал рассказчик.

— Совсем?

— Настоящее чувство может ничего не требовать от другого человека.

— Но отношения требуют взаимности, ответственности, поступков.

— Отношения — да. Я говорю о способности любить.

— А если тебя не любят в ответ?

— Больно.

— И всё равно ничего не требовать?

— Не требовать невозможно приказать себе. Можно только не превращать чувство в право владеть другим.

Мы вернулись на набережную.

Город выглядел иначе. Огни были теми же, река — той же, ветер — тем же. Но рассказчик замечал их.

Он остановился возле дерева и коснулся коры.

— Раньше я прошёл бы мимо.

— А теперь?

— Теперь знаю, что прохожу мимо.

— Небольшое достижение.

— Жизнь возвращается небольшими ощущениями.

По реке проплыла ветка. Где-то за мостом засмеялись люди. Из открытого окна донеслась музыка.

Рассказчик глубоко вдохнул.

— Я живой человек.

Фраза прозвучала не как победный лозунг. Скорее как открытие, которому он сам ещё не вполне доверял.

— Надолго? — спросил я.

— Не знаю.

— Честно.

— Живое нельзя оформить навсегда. Его приходится замечать снова.

Перед нами появились две дороги.

Первая была ровной, освещённой и совершенно пустой. На указателе значилось: «ФУНКЦИОНИРОВАТЬ».

Вторая уходила в тёмный город. Там ожидали радость, боль, ошибки, привязанность, страх потери и множество неудобных решений.

Над ней стояло: «ЖИТЬ».

— Вы выбрали вторую?

— Я сделал один шаг.

— А потом?

— Потом ещё один.

— Значит, как на Изменчивых Болотах.

— Возможно, все дороги в вашей книге ведут через одно болото.

Мы пошли в город.

В одном окне женщина накрывала стол. В другом мужчина сидел перед выключенным телевизором. На детской площадке подростки смеялись. Возле магазина кто-то сердито спорил.

— Здесь нет ничего особенного, — сказал я.

— В этом и особенность. Раньше всё казалось одинаково далёким.

Рассказчик поднял голову.

Над домами не было никаких крыльев, философских формул или литературных дверей. Обычное ночное небо.

— Что дала вам любовь? — спросил я.

— Не смысл жизни.

— А что?

— Способность снова видеть, что жизнь происходит.

Он остановился у подъезда.

— Дальше вы не пойдёте.

— Почему?

— Потому что рассказ заканчивается здесь.

— Но ваша жизнь продолжается.

— Возможно. Однако автор рассказал только эту часть.

Дверь подъезда закрылась.

Я остался один.

На асфальте лежал небольшой футляр для очков. Старый, потёртый, ничем не примечательный.

Я поднял его.

Внутри очков не было. На подкладке лежала записка:

«Иногда неправильный поступок приводит к спасению. Перестаёт ли он от этого быть неправильным?»

Рядом появился мальчик.

Он посмотрел на футляр в моей руке и испуганно спросил:

— Вы уже открывали?

— Да.

— А нитроглицерин нашли?

Я снова заглянул внутрь.

Теперь там лежал маленький пузырёк.

Из-за дерева вышел литературный рассказчик из произведения Алексея Арса Чернышева.

— Не торопитесь вмешиваться, — сказал он. — Если мальчик не совершит ошибку, человек может не получить помощь.

Я посмотрел на ребёнка, на футляр и на пузырёк.

Следующая встреча начиналась с выбора, в котором правильного решения, возможно, не существовало.