Глава тридцать четвёртая Дневник после смерти

Дневник после смерти

За дверью находилась детская комната.

На столе лежали школьные тетради. На стене висели фотографии. Возле окна стоял стул, повёрнутый спинкой к двери, словно тот, кто сидел здесь, не хотел, чтобы его видели.

Дневник в моих руках стал тяжелее.

— Наташа писала его с двенадцати до четырнадцати? — спросил я.

— Эти годы особенно важны для истории, — ответил литературный проводник.

— Где она?

— В произведении её уже нельзя спросить.

В соседней комнате собрались близкие. Они говорили тихо, но каждый пытался найти одно окончательное объяснение случившейся трагедии.

— Я должен был заметить, — повторял мужчина.

— Она ничего не рассказывала, — отвечала женщина.

— Были признаки.

— Какие?

— Теперь всё кажется признаком.

Эта фраза заставила всех замолчать.

Я посмотрел на дневник.

— Они уже читали?

— Ещё нет.

— Значит, там найдут ответ.

— Возможно, найдут слова Наташи. Это не всегда то же самое, что ответ.

Мы вошли в комнату.

Близкие увидели дневник.

Никто не решался взять его первым.

— Имеют ли они право читать? — спросил я.

— После трагедии люди ищут способ понять человека, которого потеряли.

— Это не ответ.

— Потому что простой ответ здесь был бы нечестным.

Женщина осторожно открыла дневник.

Строки поднялись со страниц и окружили комнату.

В одних Наташа сердилась. В других мечтала. Где-то чувствовала себя одинокой. Иногда смеялась над тем, что ещё вчера казалось невыносимым. На одной странице обвиняла близких. На следующей признавалась, что сама не понимает собственных чувств.

— Здесь всё противоречит друг другу, — сказал мужчина.

— Это дневник, — ответила женщина. — Человек не обязан каждый день чувствовать одинаково.

— Но нам нужно понять, что произошло.

Они стали искать последнюю запись.

Проводник остановил их:

— Почему вы решили, что последняя мысль объясняет всю жизнь?

— Потому что она ближе всего к трагедии.

— Ближе по времени. Не обязательно по причине.

Комната изменилась.

Мы увидели Наташу в разные дни.

В один она сидела среди друзей и улыбалась.

В другой закрывалась в комнате.

В третий хотела поговорить, но разговор всё время откладывался.

В четвёртый отвечала: «Всё нормально», — потому что не знала, с чего начать.

— Они же спрашивали, — сказал мужчина.

— Иногда вопрос задают так, что на него можно ответить только «нормально», — заметил проводник.

— Как нужно было спросить?

— Сейчас легко придумать правильные слова.

Сцена застыла.

Взрослые смотрели на Наташу из будущего, но не могли войти в прошлое.

— Я бы сказал ей… — начал мужчина.

— Она уже не услышит, — ответил проводник. — Но, возможно, услышит кто-то живой.

На стене появилась надпись:

«НЕ ПРЕВРАЩАЙТЕ ПОЗДНЕЕ ПОНИМАНИЕ ТОЛЬКО В НАКАЗАНИЕ СЕБЯ».

— Как не наказывать? — спросила женщина. — Если мы что-то пропустили?

— Признать то, что действительно пропустили. Но не присваивать себе полную власть над чужой судьбой.

— Мы должны были спасти.

— Вы хотели бы спасти. Это не означает, что вы могли знать и контролировать всё.

Я вспомнил мальчика с футляром, который не мог простить себе неправильный поступок, хотя тот случайно привёл к добру.

Здесь всё было наоборот: близкие вспоминали обычные поступки и пытались найти в них вину за страшное последствие.

— Человек судит прошлое, зная финал, — сказал я.

— Да, — ответил проводник. — И начинает считать очевидным то, что тогда было скрыто.

Дневник раскрылся на записи о одиночестве.

Комната наполнилась пустыми стульями.

Наташа сидела среди них.

— Но рядом с ней были люди, — сказала женщина.

— Одиночество измеряется не количеством людей, — ответил я.

— Почему она не сказала?

Литературная Наташа подняла голову.

— Я говорила.

— Когда?

— Не теми словами, которые вы теперь ищете.

Стулья начали занимать люди. Они разговаривали, но не слышали её. Не потому, что были жестокими. Каждый был поглощён собственными заботами, уверенностью, что серьёзного ничего не происходит, надеждой поговорить позже.

— Мы плохие? — спросил мужчина.

Наташа исчезла.

Ответа не было.

— Почему она не ответила? — спросила женщина.

— Потому что реальный человек не может говорить после смерти словами, которые мы для него придумаем, — сказал проводник. — А литературный образ не должен выносить приговор живым.

Мы вернулись к дневнику.

Теперь близкие читали медленнее. Не вырывали отдельные фразы, не пытались немедленно построить объяснение. Видели девочку, которая могла в один день чувствовать отчаяние, а в другой интересоваться обычными вещами.

— Значит, дневник ничего не объясняет? — спросил я.

— Объясняет многое. Но не всё.

— Что именно?

— Что внутренний мир человека был сложнее, чем видели окружающие.

— И что понимание пришло слишком поздно.

— Для разговора с Наташей — да. Для разговоров с другими — возможно, ещё нет.

На столе появились телефоны.

Каждый близкий должен был выбрать человека, которому давно собирался позвонить.

— Это слишком простой вывод для такой трагедии, — сказал я.

— Это не вывод. Это действие.

Они начали звонить.

Один разговор получился неловким. Другой — коротким. Третий человек не ответил. Но звонки состоялись сейчас, а не в воображаемом прошлом.

Дневник стал легче.

— Что с ним делать? — спросила женщина.

— Сохранить, если это важно для семьи. Но не превращать каждую строку в доказательство.

— А чувство вины?

— Оно останется.

— Навсегда?

— Возможно, изменится. Станет памятью, вниманием к другим, поступком. Или останется болью. Мы не имеем права обещать простого исцеления.

Комната начала темнеть.

Строки вернулись на страницы.

Я закрыл дневник и положил его на стол.

— Название главы «Дневник после смерти» звучит так, будто умерший наконец всё объясняет, — сказал я.

— Тогда измените ожидание читателя внутри главы. Пусть он поймёт: дневник возвращает голос, но не даёт возможности задать новый вопрос.

Мы вышли из комнаты.

За дверью не было коридора. Начиналась горная тропа.

По ней шли двое — монах и путник. Они спорили о смерти.

— Люди боятся умереть, — говорил путник.

— А вы уверены, что вечная жизнь была бы милостью? — спросил монах.

— Конечно.

— Даже если все, кого вы любите, однажды исчезнут, а вы останетесь?

Путник остановился.

Проводник из истории Александры Разиной остался у двери.

— Дальше вам предстоит другой разговор о смерти, — сказал он. — Только теперь страшным окажется не конец жизни, а её бесконечность.

Я направился к монаху и путнику.

Где-то позади закрылся дневник Наташи.