Глава тридцать пятая Страшнее смерти

— Даже если все, кого вы любите, однажды исчезнут, а вы останетесь? — повторил монах.

Путник посмотрел вниз.

Тропа проходила над глубокой долиной. Там сменялись времена года: зеленели деревья, желтели листья, выпадал снег, снова появлялась трава. Один год занимал несколько минут.

— Я найду новых людей, — ответил путник.

— И они исчезнут.

— Найду других.

— Они тоже.

— Тогда привыкну.

— К людям или к их исчезновению?

Путник не ответил.

Я догнал их.

— Простите, — сказал я. — Можно присоединиться?

— Вы живой? — спросил путник.

— Пока да.

— Тогда разговор касается и вас.

Монах уступил мне место на тропе.

— Мы обсуждаем бессмертие, — пояснил он.

— Я слышал.

— Хотели бы жить вечно?

— Раньше ответил бы не задумываясь.

— Да?

— Конечно.

— А сейчас?

Я вспомнил неподвижные фигуры в зале Владимира Рысинова, исчезающие книги Николая Скорохода и дневник, который близкие начали понимать слишком поздно.

— Сначала уточнил бы условия.

Монах улыбнулся:

— Значит, разговор уже не напрасен.

Перед нами появилась каменная арка.

На ней было написано:

«ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ. ВХОД ДОБРОВОЛЬНЫЙ. ВОЗВРАТ НЕ ПРЕДУСМОТРЕН».

— Это настоящая возможность? — спросил путник.

— Художественная, — ответил монах. — Но выбирать придётся всерьёз.

За аркой находился город.

На площади шёл праздник. Люди танцевали, музыка не прекращалась, столы были накрыты. Никто не выглядел старше тридцати лет.

— Вот видите, — сказал путник. — Где здесь ужас?

Мы вошли.

К нам подошла женщина.

— Новые бессмертные?

— Пока выбираем, — ответил я.

— Не затягивайте. Здесь времени достаточно, но решения всё равно приходится принимать.

— Сколько вы живёте? — спросил путник.

— Не помню.

— Сотни лет?

— Возможно.

— И вам не надоело?

— Надоедание тоже надоедает.

Она повела нас по городу.

В первом доме люди меняли профессии. Один успел стать врачом, архитектором, музыкантом и садовником. Теперь изучал язык, на котором никто больше не говорил.

— Можно узнать всё, — восхитился путник.

— Почти, — ответила женщина. — Но знания меняются быстрее, чем вы их заканчиваете.

Во втором доме хранились произведения искусства. Их было так много, что никто не успевал выделить любимые.

— Зачем спешить выбирать? — спросил хозяин. — Вечность впереди.

На стенах висели незавершённые картины.

В третьем доме стояли миллионы книг. Некоторые читатели годами решали, с какой начать.

— Почему они просто не возьмут первую? — спросил я.

— Когда времени бесконечно много, любое начало можно отложить, — сказал монах.

Путник нахмурился.

— Но человек может сам установить срок.

— Может. Если срок для него что-то значит.

Мы вышли к саду.

На каждой скамейке сидел один человек. Никто ни с кем не разговаривал.

— Здесь живут те, кто любил смертных, — сказала женщина.

Один мужчина держал фотографию.

— Моя первая семья, — объяснил он. — Потом была вторая. Третья. Я помню всех.

— Это же хорошо, — сказал путник.

— Сначала было хорошо.

— А потом?

— Память стала кладбищем, которое невозможно покинуть.

На дальней скамейке женщина перелистывала альбом.

Лица в нём исчезли. Остались только подписи.

— Она забыла? — спросил я.

— Память не рассчитана на вечность, — ответил монах. — Чтобы вместить новое, приходится терять старое.

— Тогда бессмертный человек со временем перестанет быть тем, кто вошёл через арку.

— Обычный человек тоже меняется.

— Но здесь изменение бесконечно.

Путник подошёл к фонтану.

В воде отражались все его возможные возрасты, но ни один не задерживался.

— Можно остаться с любимыми, если они тоже выберут бессмертие, — сказал он.

— А если не выберут? — спросил монах.

— Уговорить.

— Тогда их вечность начнётся с вашего страха потерять.

— Разве любовь не хочет быть вместе всегда?

— Хочет. Но имеет ли она право требовать бесконечности?

Город изменился.

Праздник на площади продолжался, но музыка повторяла одну и ту же мелодию. Люди танцевали без радости. Они уже знали каждый следующий такт.

— Почему не сочинят новую? — спросил путник.

— Сочиняли, — ответила женщина. — Миллионы новых мелодий. Через достаточно долгое время даже новизна начинает повторяться.

— Это невозможно.

— Вечность длиннее человеческого воображения.

Путник посмотрел на арку.

Она всё ещё была открыта.

— Значит, смерть необходима для смысла жизни? — спросил я.

— Не спешите с выводом, — сказал монах. — Ограниченность времени придаёт выбору цену. Но это не делает смерть добром.

— Тогда что?

— Условием, внутри которого мы живём.

— А бессмертие обязательно стало бы проклятием?

— Мы не знаем. Рассказ предлагает крайний вопрос, а не научный прогноз.

Женщина протянула путнику чашу.

— Один глоток — и вы останетесь.

Он взял её.

— Что я потеряю сразу?

— Ничего.

— Когда станет страшно?

— Возможно, через тысячу лет.

— Значит, я получу тысячу лет счастья.

— Возможно.

— А потом смогу отказаться?

— Нет.

Путник поднёс чашу к губам.

В этот момент в воздухе появилось лицо человека, которого он любил.

— Это настоящее? — спросил он.

— Ваша память, — ответил монах.

— Он будет со мной?

— Пока вы помните.

Руки путника задрожали.

Он поставил чашу на край фонтана.

— Я не готов выбрать вечность один.

— А смерть готовы выбрать? — спросил я.

— Смерть не спрашивает моей готовности.

Мы вышли из города.

Арка закрылась.

На тропе путник обернулся:

— Я отказался от бессмертия из страха.

— Возможно, — сказал монах.

— Значит, поступил трусливо?

— А если бы согласились из страха смерти, поступок стал бы мужественным?

— Тогда как оценить?

— По тому, что вы выбираете, а не только по тому, от чего убегаете.

Мы продолжили путь.

— Вы сами хотели бы жить вечно? — спросил я монаха.

— Если отвечу «нет», вы решите, что я мудр. Если «да» — что боюсь смерти. Оба вывода будут слишком простыми.

— Значит, не ответите?

— Я ещё жив. Мне полезнее решить, что делать с сегодняшним днём.

На вершине тропа закончилась.

Перед нами стояло одно слово:

«ВЕЧНОСТЬ».

Оно было сложено из огромных букв.

Путник коснулся первой.

Буква «В» отделилась и упала.

Оставшиеся буквы рассыпались.

— Что произошло? — спросил я.

Из-под слов показался человек.

Он лежал прямо на белой странице, придавленный буквами.

— Осторожнее, — сказал он. — Здесь один предлог способен удерживать целую вечность.

На странице появилось название:

«В — если бы не предлог».

Перед нами был мир произведения Александра Каа-Александрова.

Монах и путник остались на тропе.

А я шагнул туда, где слова можно было разбирать руками.