Ничего особенного

Первая история цикла «Мам, ты не поймёшь»

* * *

Марина,45

Будильник звонит в семь, но у нас в доме это чистая формальность — на самом деле утро начинается в шесть пятьдесят три, когда Дарвин, наш шотландский сеттер, подходит к кровати и молча кладёт голову мне на матрас. Не лает, не скулит — просто смотрит с укором, как будто разочарован во мне лично.

— Иду, — говорю я ему, хотя он ничего не спрашивал.

Андрей уже на кухне, в той стадии пробуждения, когда человек способен только наливать кофе и односложно хмыкать. Мне нравится это его утреннее состояние — в нём нет слов, которые потом приходится обдумывать.

— Соне сегодня к восьми, — сообщает он кофеварке, не мне.

— Знаю.

В этот момент звонит телефон. Клара. Моя мама звонит в семь пятнадцать утра с той же регулярностью, с какой Дарвин требует выхода — это часть утреннего механизма дома, встроенная деталь.

— Марин, ты не спишь? — говорит она вместо приветствия. — Слушай, Пончик всю ночь под дверью орал, окаянный, спасу нет. Я думаю, опять с почками у него, надо бы к ветеринару свозить, а то мало ли.

Пончик — это кот. Двенадцать килограммов достоинства и укоризны, который орёт под любой закрытой дверью не потому что болен, а потому что считает закрытые двери личным оскорблением. Я знаю это точно, потому что слышу эту историю примерно раз в две недели последние три года.

— Свози его, мам, на всякий случай, — говорю я, разливая себе кофе.

— А ты как?

— Нормально.

— А Соня?

Вот тут я на секунду задумываюсь, потому что честного ответа у меня нет. Соня в последние дни сама не своя — но не в плохом смысле, просто будто внутри у неё что-то тихо перестраивается, а мне не показывают чертежи.

— Соня тоже нормально, — говорю я и сама не верю себе.

* * *

Соня,18

Просыпаюсь без будильника — он мне и не нужен, я минут тридцать уже не сплю, просто лежу и в потолок смотрю, прокручиваю в голове фразы, которые сегодня, скорее всего, даже не пригодятся. Классика жанра.

Сегодня вообще ничего особенного, если что. Пары до обеда, потом, может, случайно пересекусь с Тимуром в столовой — у нас теперь по средам одинаковое окно, чисто случайно так вышло, ага, конечно. Я это дело вычислила ещё две недели назад и с тех пор ращу как маленький секретный сад, о котором никому знать не положено.

На кухне мама разговаривает по телефону с бабушкой — по интонации ясно, что снова про Пончика, эта тема бессмертна, как сам кот. Папа стоит у окна с чашкой и смотрит на улицу тем взглядом, каким смотрят на улицу люди, у которых впереди понедельник.

— Доброе утро, — говорю, и голос у меня звучит подозрительно бодро для семи утра.

Мама поворачивается и смотрит на меня секунду дольше обычного. У неё есть эта манера — как будто она сканирует меня на предмет изменений, как антивирус.

— Ты какая-то… сияющая, — говорит она.

— Я норм, просто выспалась.

Дарвин подходит и утыкается носом мне в колено — он единственный в этом доме, кому не нужно ничего объяснять, потому что он и так всё понимает и никому не скажет.

* * *

Марина

Она сказала «просто выспалась» тем тоном, каким люди говорят неправду, будучи абсолютно уверенными, что их не раскусят. Я не стала настаивать — восемнадцать лет назад я дала себе слово не превращаться в маму, которая допрашивает за завтраком, и как минимум за завтраком я это слово держу.

Андрей молча пересёк кухню, поцеловал меня в макушку, потрепал Соню по плечу — тот самый жест, которым он заменяет все слова, которые считает лишними, — и ушёл, унося с собой запах кофе и какую-то основательную мужскую невозмутимость, ради которой я, кажется, за него и вышла замуж двадцать лет назад.

— Мам, — сказала Соня уже в дверях, обуваясь, — а как ты поняла, что папа тебе нравится? Ну, в смысле, серьёзно?

Вопрос упал на меня как та самая закрытая дверь на Пончика — неожиданно и почему-то очень обидно, что она спрашивает вот так, между делом, завязывая шнурки, а не садится рядом, чтобы я могла ответить нормально.

— Долгая история, — сказала я. — Расскажу вечером.

— Ладно, — она пожала плечами с деланным равнодушием, которое обмануло бы кого угодно, кроме меня.

Дверь закрылась. Дарвин вздохнул — длинно, философски, будто был согласен, что вечером придётся о многом поговорить.

* * *

Соня

Я спросила про папу не потому, что мне реально было интересно именно про папу.

Просто нет слов, чтобы спросить то, что я на самом деле хотела спросить: как вообще понять, что это не просто «нравится», а что-то настоящее? Как это отличить, когда внутри всё звучит одинаково громко?

Мама сказала «долгая история» — она так говорит, когда история вообще-то короткая, просто объяснять её страшно. Я запомнила этот приём, кстати. Возьму на вооружение.

В общем, сегодня ничего не случилось. Вообще ничего. Просто одинаковое расписание по средам — и то самое чувство, которое я две недели назад вычислила и с тех пор тихо ращу, как сад, о котором никто знать не должен, пока он сам не зацветёт. И мама, которая на меня за завтраком смотрела чуть дольше обычного — как будто что-то заметила, но решила пока молчать.

Кажется, вечером придётся поговорить не только про папу.