Принцип диалектического мгновения

Николай Илькевич
www.gold6958.wordpress.com
        Николай Илькевич, 1999




ПРИНЦИП ДИАЛЕКТИЧЕСКОГО МГНОВЕНИЯ
В СОВРЕМЕННОЙ  ФИЗИКЕ И В ДРЕВНЕЙШИХ КУЛЬТУРАХ МИРА
 


Предисловие

Около 2,5 тысяч лет назад Зенон, мыслитель из Элеи, предложил парадокс, согласно которому очевидная возможность движения стала невероятной. Апории Зенона полагаются на утверждении бесконечной делимости локального пространства и времени. При этом подразумевается изолированность длительности и протяженности.
Современные наблюдения на последней границе движения обнаруживают некую размытость пространственно-временного континуума, где локальная природа причинности обретает нелокальный характер. Очевидно, следует полагать нелокальный характер взаимодействия онтологическим первенством целого, которое не существует помимо своих частей. Бесконечная регрессия Зенона наталкивается на некий предел, неуловимость которого сообщает миру принцип необратимости.;
Пресловутая неуловимость накладывает свой перст на все жизненные процессы, происходящие во Вселенной. Чем ближе, по нашему мнению, мы приближаемся к ее последней границе, тем дальше оказываемся отброшены в неистовом стремлении исчислить целое. Граница бесконечности раскрывается в утреннем цветке пламенем свободы. Вопрошание о ней — вопрошание о целом нашего существования — оказывается почти что мнимым. Поиск целого оборачивается обретением времени.
Обретенное время неожиданно воплощается в метафизическую точку души — наше сердце. Это чудесная тайна более 4,5 тысячи лет скрывается на кончике тростниковой палочки, изображенной на погребальной панели главного писца III царской династии Древнего Египта Хеси-Ра, повествующей о тайнах Вселенной.
Вслед ему остается воззвать к духу нашего вопрошания — мимолетной очевидности — словами Джона Китса:
“Смыкая со звеном звено,

Им, будущим, скажи начистоту:

“В прекрасном – правда, в правде – красота,

Вот все, что знать нам на земле дано“.




Введение



“Единое одно, само собою,

Дышало без дыхания везде…

Любовь тогда первее всех восстала…

В свои сердца глубоко заглянувшим,

Открылось мудрым, что в Небытии

Есть Бытия родство. И протянули

Они косую длинную межу.”

Из ведийских гимнов

“Еще на малое время свет есть с вами; ходите пока есть свет…

Доколе свет с вами, да будете  сынами света”.

Евангелие от Иоанна [12, 35-36]



Живое понимание современной теории Великого Объединения фундаментальной физики понуждает принять интерпретацию симметрии Лоренца — Пуанкаре, данную во втором десятилетии прошлого века Павлом Флоренским. А. Лосев в конце своей жизни говорил: «…для него бесконечность не есть понятие ни идеальное, ни материальное, а живое, которое при этом чувственно воспринимается. Это открытие, до которого во многом наша наука еще не доросла».[25][5]
С точки зрения симметрии Лоренца — Пуанкаре за пределами скорости света привычная причинная структура пространства-времени ломается. Тогда начинаются новые условия, характеризующиеся мнимыми параметрами. Современная космология представляет возникновение нашей Вселенной из точки, в которой плотность и кривизна бесконечны. Такое видение Вселенной полагает иные измерения в виде гиперсферы, свернутой до размеров порядка 1,616 x 10^-35 м. П. Флоренский понял, что согласно симметрии Лоренца — Пуанкаре при известных допустимых условиях число в своем материальном воплощении превращается в нуль, становится идеей. Согласно этой формуле прошлое, настоящее и будущее обретают бытие и сокровенное содержание на границе мнимого пространства. Иначе говоря, граница между этими мирами мгновенна. Понятно, что это не сверхсветовая скорость, но онтологическое первенство целого, которое не существует помимо своих частей. Наш мир — лишь один из его изменчивых ликов.

Обратимость времени при сверхсветовой скорости означает, что часть не может подняться над целым, не став при этом самим целым, ибо целое утверждает свое присутствие в частях принципом диалектического мгновения. Очевидно, наука здесь сталкивается с парадоксом, на который указывает теорема К. Геделя, утверждающая, что в любой формальной теории можно написать формулу, которая средствами этой теории не может быть ни доказана, ни опровергнута. Это утверждение определяет границы всякого исследования, направленного на изучение природы целого.
Необходим героический прорыв, разрешающий парадоксальную природу актуальной бесконечности, о которой, опровергая обыденный рассудок, говорит живой опыт философского мышления. В частности, этот опыт утверждает, что физика на последней границе реальности приходит к тому, что в философии именуется диалектикой одного и иного.
Джон Уилер прозорливо заметил: «Является ли регулирующий принцип физики требованием смысла…? Придется ли нам вторгнуться в область философии, чтобы достигнуть прогресса в решении этой проблемы…? Завтра, быть может, само бытие войдет в область компетенции физики».[32] Сегодня диалектика открывает новое понимание известного парадокса квантовой механики, где переход одного в иное мыслится мгновенным. Этот переход составляет сокровенную тайну человеческого существа, его драгоценную жемчужину. «На этом Пути, на какое бы место ты ни ступил, то место становится твоим собственным Я», — говорил Кришна в «Гьянешвари». Самые ранние источники индийской философии говорят об особом виде пространства. Это всепроникающее пространство именовалось акашей, в нем содержалось прошлое, настоящее и будущее. В «Йога-сутре» Патанджали [17, с. 18] говорится о «мгновенном» знании, охватывающем в одно мгновение все существующее во все времена. Плотин назвал это божественным небом: «…свет тут со всех сторон встречается со светом, так что каждая сущность в себе самой и в каждой другой имеет пред собой и видит все прочее; каждая из них — везде, каждая — все и все заключается в каждой: везде один необъятный свет, одно чистое сияние; все здесь велико, потому что и малое тут велико» [18, с. 96]

Мы попытаемся рассмотреть несколько необычную для квантовой физики интерпретацию парадокса Эйнштейна — Подольского — Розена, дополнив его новым смыслом и позволив разуму подняться к объемному, многополярному видению глубины настоящего, полагающему в себе неисчислимую глубину творения и свободы.
Это высшее откровение бытия открывает живое, нечленимое понятие бесконечности, включающее в себя само человеческое присутствие. Гейзенберг полагал: «Законы природы, математически формулируемые нами в квантовой теории, говорят уже не об элементарных частицах самих по себе, а о нашем познании элементарных частиц… Естественнонаучная картина мира перестает тем самым быть естественнонаучной в собственном смысле слова» [30, с. 115, 116]. Физика перестает быть только физикой и одухотворяется философией, тайнодействием живых вод Мнемосины, восстанавливающей сознание забытого единства.


Часть первая


В 1935 г. Эйнштейн вместе со своими коллегами Б. Подольским и Н. Розеном опубликовали статью, содержащую и по сей день наиболее убедительную формулировку парадоксальной природы квантовой физики. Эйнштейн и его коллеги представили схему мысленного эксперимента, позволяющего измерить координату одной частицы и импульс другой, тем самым обойти принцип неопределенности для единой системы. Рассуждения ученых были основаны на утверждении того факта, что измерение, проведенное в одном месте, не может мгновенно повлиять на частицу, находящуюся далеко от него. Отвергая идею мгновенного дальнодействия, Эйнштейн исходил из убеждения, что никакой сигнал или воздействие не могут распространяться быстрее света. Измерив импульс одной из частиц и воспользовавшись законом сохранения, можно вычислить импульс другой, зная при этом ее положение благодаря их изначальной квантовой связанности. Иначе говоря, ученые предложили остроумную схему, позволяющую приписать частице одновременно точную координату и точный импульс. Лишь в 1982 году экспериментальная проверка идей, заложенных в этом парадоксе, была проведена А. Аспе на основе неравенств Белла. Его результаты не оставили никакого сомнения, квантовую неопределенность нельзя обойти посредством введения локальных скрытых параметров. Эксперимент показал, что вещество, энергию и время следует рассматривать в рамках единого, нелокального бытия. Таким образом, в микромире на предельной границе движения мы лишены возможности наблюдать видоизменения энергии в пространстве, и тем самым лишаемся возможности учета времени, иными словами, мы не в состоянии установить изначальных границ возникновения. В квантовой механике все измерения производятся в момент времени, физический смысл имеют только величины, относящиеся к мгновенному состоянию системы. Волновые функции не начинаются и не кончаются. Квантовая теория измерений соответствует мгновенным акаузальным процессам. В традиционную формулировку законов природы события не входят. Квантовое поле непрерывно создается и уничтожается, обладает бесконечным числом степеней свободы и не локализуется в определенных точках пространственно-временного континуума, но распространяется в нем, передавая сигналы от одной частицы к другой с конечной скоростью света. Элементарным актом всякого взаимодействия становится взаимодействие нескольких полей, где происходит локальное и мгновенное превращение одних частиц в другие. Мы определяем момент возникновения частиц в рядоположности явлений, но ничего не можем сказать о моменте самого возникновения, где мы имеем дело с тайной творения. Вселенная возникла в момент Большого взрыва, явившегося началом отсчета времени, переход к которому от нулевой точки небытия был мгновенным. Гул этого мгновения доносится к нам из изначальной бездны творения. Эта точка охватывает все времена, определяя последующие метаморфозы энергии и материи.

Когда элементарные частицы пытаются ограничить рамками эксперимента, в котором предполагается обойти основополагающий принцип квантовой механики, они ведут себя как единое целое, ускользая из предложенной системы измерения, ограниченной пространством трех измерений. Попытка описать, исчислить и разложить целое заканчивается полной неудачей. Принцип неопределенности говорит о невозможности обнаружить в становлении на последней границе творения абсолютной точки отсчета, иными словами, мы никогда не обнаружим внутри движения его первопричину, первопричину движения как такового. Речь идет о феномене, описанном еще в античной Греции. Мы смеем предположить, что первопричина бесконечно ускользает, поскольку мгновенна. Эта мгновенность примиряет антитезу предела и беспредельного. Если бы подобной антиномии не существовало, мир прекратил бы свое существование, не успев возникнуть. Возникновение правит на просторе раскрывшейся свободы, совершающей скачок из сверхконечной бездны, ограничить который не в состоянии ни один эксперимент, ибо он сам и есть тот сокровенный узор на ткани реальности.

Теория квантовой механики доказала онтологическое первенство целого, которое никак, ни в каком смысле не существует помимо своих частей. Любая величина содержит в себе целое, равно как и целое содержит всякую величину. Это основополагающий постулат античной диалектики. Диалектика утверждает, что смысл вещи несводим к ее частям, этот смысл, или как его назвали, идея, не есть сама вещь, но организующая целое смысловая сила. У Платона возникла диалектика такого единого, которая охватывала всю действительность и тем самым оказалась выше ее. Сверхединое мыслилось в любом моменте становления, то есть в континууме, который нигде не имел ни начала, ни конца, но также имел начало, середину и конец и притом в любой своей точке. Сам континуум и его становление было иным по отношению к первоединому. Античная мысль здесь предполагает то, с чем никогда не мог согласиться Эйнштейн, а именно принцип мгновенности. Диалектика требует мгновенной одновременности присутствия полярных начал. По этому поводу А. Лосев замечал: «Логически они одно. В некий неизъяснимый, но абсолютно требуемый мыслью момент и миг они одно, неразделимы и тождественны. Принятие какого бы то ни было принципиального промежутка между ними было бы смертью для мысли, требующей для своего обоснования абсолютной одновременности противоречий» [14, с. 533]. Этот принцип выводит мысль из бесконечных противоречий отрицательной диалектики Зенона Элейского. В ней античный мыслитель утверждает неистинность движения, поскольку движение оказывается прохождением бесконечного количества моментов, движущееся, следовательно, не может дойти до своего конечного пункта, оно никогда не кончается, впрочем, как никогда и не начинается. В иллюзорном мире мышления мы не допущены к сокровенному таинству движения.
Гегель справедливо замечал: «…двигаться значит быть в данном месте и в то же время не быть в нем, следовательно, находиться в обоих местах одновременно, в этом состоит непрерывность времени и пространства, которая единственно и делает возможным движение… Зенон выдвигает лишь границу, деление, момент дискретности пространства и времени во всей его определенности, отсюда получается противоречие. Каждое место есть разное место, следовательно, оно есть одно и то же место, не в чувственных отношениях, а лишь в духовном мы встречаем истинное духовное различие… Зенон и элеаты высказали свое положение в том смысле, что чувственный мир с его бесконечно многообразными формами есть в самом себе лишь явление, и в нем нет истины» [6, с. 282, 283].
Мы сталкиваемся с вечным парадоксом бытия и мышления, достигающим апогея в мире квантовой механики, полагающей дуализм корпускулярных и волновых свойств энергии-материи. Этот провозглашенный физикой ХХ века фундаментальный закон воплотил в современной науке древнее диалектическое утверждение о том, что движение в своей основе есть единство дискретности и непрерывности, их же сущностью нельзя признать ни непрерывность, ни точечность.
Основное квантовое уравнение движения, уравнение Шредингера, детерминистично и обратимо во времени. Одной из основных проблем квантовой теории является переход от амплитуд вероятностей, описываемых уравнением Шредингера, к собственно вероятности. Уравнение Шредингера не указывает никакого механизма для такого перехода. И лишь только такое человеческое действие, как наблюдение, может нести ответственность за такой переход. На протяжении всего своего развития классическая физика в уравнениях движения отрицала такое очевидное понятие, как направленность времени, в квантовой механике она пришла к непримиримому противоречию, разрешить которое может лишь акт наблюдения. Любой акт наблюдения означает необратимое взаимодействие с миром и вводит в святая святых теоретической физики несимметричный фактор времени. Как замечает И. Пригожин: «…нарушение симметрии во времени явно признается необходимым для наблюдения квантового мира…» [20, с. 254]. Факт человеческого присутствия обращает к пренебрегаемой очевидности. Акт наблюдения включает в квантовую реальность горизонт события. Мир следует одним законам с измерениями или без измерений. Провалы бесконечной регрессии между моментами становления здесь заполняет бездна сверхконечного. Парадоксы квантовой механики на последней границе измерения допускают возможность одновременного существования бесконечного множества параллельных миров. Квантовая механика приходит к такому видению нашего мира, которое существует из мира многомерного. Тем не менее, наш мир осуществляется лишь однажды, благодаря направленности времени, природа которого сама по себе парадоксальна…

Гегель писал: «…Длящееся есть самоодинаковость, в которую возвратилось время; эта самоодинаковость есть пространство, ибо определенностью последнего является вообще равнодушное наличное бытие. Точка здесь такова, какова она поистине, а именно она оказывается неким всеобщим; именно поэтому точка здесь выступает как целое пространство, как тотальность измерений. Это “здесь” есть точно так же и время, есть некое настоящее, которое непосредственно снимает себя, некое “теперь”, ибо оно есть точка длительности. Это единство “здесь” и “теперь” представляет собой место» [7, т. 1, с. 59–60]. Место — точка становления единства противоположностей времени и пространства — является одним из наиболее загадочных понятий философии. В древнеегипетском языке слово «трон», «место» — «исет» — воплощается в принципе плодородия и становится божественным именем — Исида. В этом имени таится образ сокрытого вместилища бытия, из которого сущее выходит к своему явлению. Плутарх («De Iside et Osiride», 9) приводит знаменитую надпись на статуе египетской богини: «Я есть все бывшее, сущее и будущее, и никто из смертных ещё взором не проник под покров моей тайны» [16, с. 39]. Этот образ на протяжении веков будоражил философское воображение человечества. Тронное место, облаченное божественным покровом и вмещающее в себя призрачные метаморфозы виртуальной реальности квантового мира, в современной физике именуется вакуумом. Вакуум предстает как сокрытое место становления — тотальность измерений, в которой «здесь» пространства и «теперь» времени сходятся в единстве диалектического мгновения.

Вакуум мы можем представить как место, являющее тотальность измерения, — как единую незамкнутую точку, некую многомерную проекцию вечно бурлящего инобытия. Точка здесь «…есть лик тайного всеединства и той явной целостности бытия, которое является результатом вечного смыслового бурления» [13, с. 59]. Вакуум — это фон, скрывающий тайну, за пределы которой не дозволено проникнуть смертному, — тайну диалектического мгновения. В физическом истолковании этот диалектический принцип получает своеобразное выражение в асимметричной механике Н. Козырева [11]. Согласно интерпретации предложенных им экспериментов, ход времени порождает в пространстве две равные и противоположно направленные силы, выступающие источником космической поляризации. Этот принцип можно сопоставить с древнеиндийским понятием кармы, а в китайской традиции — с полярностью инь и ян. В теории Козырева предполагается возможность мгновенной передачи воздействия без переноса импульса. Возможность такого взаимодействия он связывает с пониманием времени как особого физического фактора, проявляющего себя одновременно во всей Вселенной.

Время, согласно теории Н. Козырева, несет в себе организацию, структуру и негэнтропию. Следует заметить, что теория Козырева в известном смысле возвращает нас к античному пониманию «действительности», выраженному древнегреческим понятием «энергия». М. Хайдеггер пишет: «“Эргон” есть то “деяние”, совершение которого есть выход вещи к полноте своего присутствия: “эргон” есть то, что в собственном и высшем смысле при-сутствует. Поэтому и только поэтому Аристотель называет полноту пребывания подлинно присутствующего “энергия” или “энтелехией”: пребыванием в завершенной полноте (а именно в полноте всего возможного для вещи при-сутствия)… Основное аристотелевское обозначение при-сутствия “энергия” удовлетворительно переводится нашим словом “действительность” только в случае, если мы со своей стороны понимаем “действие” по-гречески в смысле про- (в выступании к присутствию) — из- (из потаенности) — введения. “Суть” в составе такого понятого “при-сутствия” — то же самое слово, что “истина”, пребывающее основание вещи» [26, с. 24]. Время — точнее, актуальная бесконечность — предстает здесь как основание, выводящее вещь к полноте присутствия, то есть к действительности как энергии. Н. Козырев заполняет разрывы между причиной и следствием, затерянные в тончайших лабиринтах времени, обнаруженным им мгновенным действием настоящего, тем самым неожиданно возвращая нас к фундаментальным построениям античной диалектики. По существу, здесь вновь возникает проблема третьей космологической антиномии Канта. Всякая причина, включенная в природный причинный ряд, требует предшествующей причины, и такое восхождение от причины к причине не может завершиться внутри самого ряда. Поэтому, согласно Канту, «необходимо допустить причинность, благодаря которой нечто происходит так, что причина не определяется в свою очередь никакой другой предшествующей причиной согласно необходимым законам, иными словами, необходимо допустить абсолютную самопроизвольность причин, т. е. способность самостоятельно начинать ряд явлений, развивающийся далее согласно законам природы, или трансцендентальную свободу, без которой даже и в строе природы ряд явлений со стороны причин никогда не может быть закончен» [10, с. 284]. Тем самым Кант указывает на свободу как на основание, способное положить начало причинному ряду, само не будучи обусловленным предшествующей причиной. В этом смысле свобода разрывает бесконечную регрессию причинности и предстает как вневременное — а в нашей интерпретации мгновенное — начало становления. Кантовские антиномии воспроизводят в иной форме противоречия, уже обнаруженные в апориях Зенона. Если у Зенона бесконечная регрессия приводит к отрицанию мыслимости движения, то у Фомы Аквинского («Summa Theologiae», I, q. 2, a. 3) невозможность бесконечного восхождения в ряду действующих причин становится одним из путей доказательства бытия Бога. Впрочем, космологическая постановка вопроса о первоначале причинного ряда обнаруживается уже у Платона и Аристотеля. В апофатическом богословии Николая Кузанского Бог как актуальная бесконечность объемлет наибольшее и наименьшее, прошлое, настоящее и будущее в абсолютном Ныне. Здесь предельные противоположности не уничтожаются, но совпадают в превосходящем их единстве. Сходную мысль о нераздельном присутствии целого в каждом его энергийном проявлении выражает Григорий Палама: «…несообщаемость сущности нисколько не препятствует тому, что через каждую из энергий сообщается весь Бог… сверхсущностная сущность оказывается совершенно неделимою, и божественная энергия Бога — нераздельно разделяющею» [29, с. 94].

За тысячу лет до “критики чистого разума” И.Канта в классическом трактате дзен буддизма “Письмена истинного сознания” было записано:

Эту действительность нельзя ни взрастить, ни уменьшить. В едином акте сознания она объемлет мириады лет.

Нигде не находится она, но всюду присутствует десять сторон света прямо перед твоими глазами.

Предельно малое тождественно предельно великому, ложно установленные свойства миров сметены.

Предельно великое тождество предельно малому, нет даже межей и границ.

Наличие поистине тождественно отсутствию, отсутствие тождественно наличию.

Если нечто представляется тебе иным, оно недостойно твоего внимания.

Одно – это все. Все – это одно” [21].

Этот текст полагает беспредельно становящиеся пределы наибольшей и наименьшей величин как необходимые и тождественные моменты актуального становления целого. Парадоксальность этого становления в пространстве евклидовой геометрии обнаруживает уже Зенон: «…если существует множественное, то оно велико и мало: оно настолько велико, что множественное бесконечно по своему количеству… Ничто (из множественного) не будет последним и ничто из него не будет другим по отношению к другому. Если, следовательно, существуют многие, то они малы и велики; но настолько малы, что не обладают величиной, настолько велики, что бесконечны» [6, с. 275]. Теория Великого объединения фундаментальных взаимодействий предлагает иной горизонт разрешения этого противоречия: бесконечное множество сворачивается, асимптотически приближаясь к недостижимому пределу — компактному многомерному многообразию с характерным масштабом порядка 10;;; см. В этом предельном свертывании бесконечно большое и бесконечно малое обнаруживают свое внутреннее тождество. Так Единое, оставаясь Единым в себе — трансцендентным, — вместе с тем присутствует во всем.

В XV веке кардинал Николай Кузанский в своем труде «De docta ignorantia» писал: «Хотя мир может не быть абсолютно бесконечным, никто не может представить его конечным… центр находится везде, а окружность — нигде». Паскаль ужасается открывающейся перед ним бездне бесконечности. Каббала утверждает, казалось бы, противоположное, но в действительности говорит о том же невместимом местоположении всего сущего: центр — нигде, а окружность — везде. Е. Блаватская полагала, что эта мысль восходит к источнику, значительно более древнему, чем книга «Зогар». Древняя герметическая традиция гласит: «Мир есть бесконечная сфера, центр которой везде, а окружность нигде» [2, с. 396]. Бесконечное становление наибольшей и наименьшей величин смыкается за пределами космоса в его ином. В каббале этот акт самоограничения Абсолютного первоначала, стягивающегося в неразличимую точку, получает выражение в «тайне стягивания». В философии веданты эту изначальную тайну олицетворяет Парабрахман — малейший из мельчайших и одновременно превосходящий своим величием всю Вселенную. В древнеиндийской космогонии процесс творения начинается с того, что Лебедь Времени — Кала Ханса — роняет в хаос золотое яйцо Брахмы. Брахма предстает здесь как персонифицированный принцип разворачивающейся энергии космического становления. В древнегреческой традиции образ изначального космогонического яйца также выражает рождение оформленного космоса из взаимодействия хаоса и гармонии, предела и беспредельного — пифагорейских категорий «перас» и «апейрон». Предел и беспредельное становятся необходимыми категориями платоновской диалектики Единого. У Платона Единое необходимо мыслится как целое, а потому, подобно всякому целому, содержит в себе многое. Однако это многое, согласно диалектике одного и иного, в тот же самый миг заключает в себе возможность собственного отрицания — перехода к неопределенности и бесструктурности. Возникая одновременно с иным и в ином, бесконечное множество выходит за собственный предел и, будучи беспредельным, сворачивается в свое иное. Тем самым полагается бесконечно становящийся предел наименьшей и наибольшей величин. Согласно той же диалектике одного и иного, эти противоположные пределы выступают необходимыми и вместе с тем тождественными моментами становления. Так оформляется структура первой платоновской тетрады: Единое, многое и иное, тогда как четвертым моментом полагается их осуществившееся единство — актуализированное Единое, в котором различие не устраняется, но возвращается к себе в структуре целого.
 Понятие бесконечно многого в античной философии может быть рассмотрено в соотнесении с понятием множества у Кантора, при этом мысль переходит от парадоксов Зенона Элейского к проблеме актуальной бесконечности. Теоретико-множественная топология позволяет по-новому представить отношение точки, окружности и сферы, где удаление хотя бы одной точки меняет топологический тип сферы, она становится гомеоморфна плоскости, а всякая окружность, проходившая через эту точку, утрачивает замкнутость, при этом вместе с точкой исчезают и определяемые ею отношения замыкания. В таком представлении каждая точка потенциально содержит в себе целое сферы, подобно тому как сфера содержит множество своих точек, причем множество точек целой сферы отлично от множества точек сколь угодно малого ее фрагмента и в то же время равномощно ему в своей бесконечности. Иными словами, здесь обнаруживается присутствие во всякой наименьшей величине предела наибольшего, а в наибольшей предела наименьшего, что выражает древнейший диалектический принцип «всё во всём».
Этот принцип сохраняется и в пределе коллапсирующей сферы, где становится допустимой инверсия пространственно-временного континуума, его выворачивание в иное. Чтобы помыслить такую инверсию, достаточно предположить два встречных потока становления, при этом поток, идущий от предела малого к пределу большого, в точке предела инвертируется и оказывается обратной стороной большого. Именно в этом соотношении и раскрывается смысл многомерности, ибо совпадение противоположностей не может быть представлено без выхода в дополнительное измерение, при этом в пределе большое предстает как бесконечное развертывание континуума, а малое как бесконечное свертывание.
Зримой мерой первого в таком понимании служит космологический горизонт, граница наблюдаемого мира, тогда как мерой второго оказывается горизонт событий черной дыры. При этом в геометрическом и философском смысле они зеркальны друг другу, ибо оба обозначают предел, за которым информация становится принципиально недоступной.Отсюда бесконечно малое и бесконечно большое выступают как противоположные и вместе с тем диалектически тождественные начала становления актуальной бесконечности, где на одном полюсе пространство беспредельно развертывается, а на другом стягивается, и их предельное совпадение раскрывается в многомерности гиперпространства.

Здесь, в беспредельно дробящемся пределе и предельно единящейся беспредельности, точка предстает как тотальность измерения. В теории Великого объединения это многообразие сводится к суперструне. У Платона мы находим отдаленное предчувствие этого предельного объекта сложнейших математических построений в принципе «неделимой линии», заключающем в себе смысловой переход от идеи к явлению.
Это первая мгновенная черта, проведенная пульсацией Единого, бесконечная линия, замыкающая в себе нуль точки Первоединого и бесконечность сферы. Как замечал Николай Кузанский («De docta ignorantia», I, 13), в бесконечности линия совпадает с прямой, треугольником, кругом, сферой и точкой. Первая черта, проведенная на лике Беспредельного, есть абсолютное Ныне. В нем одновременно совпадают бесконечная линия и точка, прямая и треугольник, круг и сфера. Вместе же с точкой сфера образует двойную сферу, предельный образ единства центра и бесконечности.

В теории струн струна представляет собой конечный, ни к чему иному не сводимый объект. Ее колебания в гиперпространстве порождают многообразие космических взаимодействий, подобно тому как колебания струны пифагорейского монохорда порождают многообразие гармонических отношений. Сингулярная точка, развертываясь в бесконечную линию, предстает здесь как суперструна. Ведущие теоретики суперструн описывают процесс становления струны следующим образом: «Концы струны движутся со скоростью света под прямым углом к струне, траектория струны касательна к изотропным плоскостям в граничных точках. Физическое объяснение этого особого движения концов струны состоит в следующем: струна движется свободно, поэтому ее угловой момент, вызванный движением концов струны под прямым углом к струне, должен уравновешивать внутреннее натяжение, которое стремится стянуть ее в точку» [3, с. 114]. Здесь обнаруживается принцип становящейся, развертывающейся математической сущности, по отношению к которой мы можем повторить замечание, некогда высказанное А. Лосевым о «неделимой линии». Неделимая линия, по его мнению, «есть указание на становящееся образование, это точка, содержащая в себе идею направления, или точка, содержащая в себе черты некоего континуума» [15, с. 612]. Теория суперструн позволяет усмотреть применимость антитезы «предел — беспредельное» к неделимой линии струны, разрешающейся в многомерность. Тем самым полагается космологический переход гармонических осцилляторов вакуумных флуктуаций от минус бесконечности к плюс бесконечности, или, иначе говоря, переход от струны в десяти измерениях к свойствам частиц четырехмерного мира. Ускользая от последовательного математического представления, такой переход в своем пределе мыслится как мгновенный.

Вслед за А. Бергсоном мы можем сказать: «Наука оперирует временем и пространством, предварительно удалив из них их важнейший качественный элемент, из времени она исключает длительность, из движения — подвижность» [1, с. 99]. М. Хайдеггер, в свою очередь, замечал, что там, где расчет и научный метод «становятся гарантом достоверности познаваемого», «сущее известным образом лишается бытия» [26, с. 55].

Аксиоматика квантовой механики утверждает наблюдение в качестве гаранта сущего, ход которого, однако, она не в силах исчерпывающе исчислить. Исчислить значит рядоположить, тогда как рядоположенность возможна лишь в пространстве. Сущее же не исчерпывается исчислением, гарантом тому служит длительность нашего присутствия. Стремясь расчленить и исчислить незримые границы становления, человек неизбежно вторгается в горизонт события и сам становится его неотъемлемой частью. Ускользающая странность этого события исходит из целого, опрокидывающего предустановленные представления о картине сущего. Совершив прихотливый виток, наука в своем метафизическом основании приближается к еще не вполне узнанному пониманию сущего, при котором человек раскрывается навстречу ему, становясь мерой его неуловимости. Парадоксы квантового мира оказываются отдаленным отголоском тех же антиномий, которые некогда высказал мыслитель из Элеи, обнаружив в устойчивом и зримом устройстве мира вечные разрывы рассудочного представления. Принцип неопределенности утверждает невозможность одновременного точного определения сопряженных физических величин. В пространственно метрической рядоположенности форм эксперимента время оказывается измеренным, однако немое пространство эксперимента внутренне чуждо переживаемой длительности. Исчисляя время, мы в тот же момент упускаем иные параметры ускользающей реальности. Исчислимое время обращается в абстрактный момент собственного исчисления, тогда как мгновение остается уникальным. Само событие измерения вводит в описание квантовой системы вероятностную меру. Одним из фундаментальных свойств физического мира предстает спонтанность. В конечном счете именно она становится источником неисчерпаемого разнообразия темпоральной организации жизненных форм, нашего страдания и благоговения, нашей свободы и нашего преображения. Форма реальности определяет интенциональные формы ее восприятия. Темпорально конституирующее сознание открывает новые формы реальности, ткущие жизненный свет заповедной области нашего духовного мира. Мироздание обретает лик, в котором неотъемлемо заключено и наше присутствие.
Существует древняя легенда, повествующая о том, как однажды Будда предстал перед своими учениками с цветком в руке. Его наставление было безмолвным. Для созерцания мира достаточно одного цветка. Цветок — это весь мир, в который входит нечто от сущности созерцающего, подобно тому как сам цветок входит в него. В безмолвном созерцании Будды сокровенный танец мироздания касается цветка, и тот становится откровением преображающейся реальности. В этом молчании сокрыты экзистенциальные пути человеческого познания. На предельной границе мироздания дух творчества и познания неизбежно раскрывается цветами неизъяснимого существования.

Часть вторая


Принцип мгновенности впервые выводит время в пространство, пространство во время: один и тот же момент настоящего одновременно присутствует во всей вселенной4. Весь мир укладывается внутри мига. Бесконечную прямую небесной сферы Николая Кузанского можно представить как философский прообраз четырёхмерного интервала: пространство и время меняют свои очертания, но соединяющая события мера остаётся неизменной. Четырехмерный интервал из преобразований Лоренца объединят как два сколь угодно малых, так и больших пространственно-временных события. Наблюдатели, движущиеся друг относительно друга с разными скоростями равномерно и прямолинейно, приписывают разные числа пространственно-временным событиям. Однако они приписывают одно и то же значение пространственно-временному интервалу, разделяющему эти события. Теория относительности заменяет одни абсолютные понятия другими. Раньше абсолютными понятиями были время и пространство, сейчас их комбинация – интервал. Это та неизменная точка, которую как того требует диалектика, необходимо погрузить в поток всякого становления, чтобы получить все космические перемены. Это та актуальная полнота точки, которая случается в мире определенном границей скорости света, на уровне которой лежит всякая жизненная форма. Какой физизический смысл имеет интервал и каким неведомым состояниям он соответствует в мироздании? Создается впечатление, что сама Вселенная в этом математическом выражении стремится показать нам что-то важное, а мы пока не в силах по-настоящему это воспринять.  Согласно преобразованию Лоренца, геометрия пространства-времени определена распространением света, где обращение знака времени исключено5. Время здесь приобретает следующее выражение: (c^{2}dt^{2}=ds^{2}+dx^{2}). Скорость света — мировая постоянная, которую всегда можно принять за единицу, соответствующим образом выбрав единицы длины и времени. Время выступает мерой отношения, связывающего пространственную протяжённость с интервалом между событиями. Вероятно, время проявляется как следствие резонансного взаимодействия формирующих агентов — акта согласования, благодаря которому сложная система отношений получает выражение в линейной последовательности наблюдаемых событий. Иными словами, временной порядок возникает в акте взаимодействия, когда различие состояний приобретает определённое отношение и тем самым образует событие. Четырёхмерный интервал, в свою очередь, можно понимать как меру отношения между событиями в единой структуре пространства-времени, где три пространственных измерения и время образуют целостную геометрию. Это предельное состояние можно назвать точкой отсутствия. Это не точка пространства и не отдельный момент времени, а предел различения, в котором последовательность состояний как таковая ещё отсутствует. Этот образ созвучен словам древнего буддийского текста «Хридая-сутра»: «Форма есть пустота, пустота и есть форма. Нет формы помимо пустоты, нет пустоты помимо формы» [21, с. 98]. Эта точка , таким образом, сама не принадлежит последовательности моментов, но мыслится как предел, одновременно соединяющий и разделяющий различённые состояния пространственно-временного континуума. Она обозначает сам переход, благодаря которому одно состояние может быть отличено от другого. Между причиной и следствием в таком случае мыслится некоторый зазор, благодаря которому они только и могут быть различены. Это просвет, соединяющий и одновременно разделяющий причину и следствие, — неуловимое «здесь-теперь», благодаря которому последовательность событий становится возможной. Протяжённость и длительность, возможность и осуществление образуют здесь нераздельное и неслиянное единство, а само различие становится условием их взаимного перехода.  Мировая линия предстаёт тогда как последовательность пространственных и временных различий, как череда скользящих «здесь-теперь», каждое из которых мы определяем словом «есть». Настоящее оказывается не точкой между прошлым и будущим, а непрерывно возникающей границей их различения — уходом и приходом одновременно. Предельным геометрическим состоянием этой границы можно считать светоподобную (нулевую) гиперповерхность, пространственно-временной интервал вдоль нулевых образующих которой равен нулю. Характерным примером такой поверхности служит горизонт событий чёрной дыры: он представляет собой нулевую гиперповерхность, образованную нулевыми геодезическими, и является границей области пространства-времени, из которой причинные сигналы ещё могут достичь будущей нулевой бесконечности, тогда как из области внутри горизонта такой выход невозможен. За горизонтом все будущенаправленные причинные траектории неизбежно ведут в область чёрной дыры. Горизонт — это предельная поверхность, на которой реализуется инверсия, связывающая степени свободы по его  разные стороны. Здесь внешнее становится внутренним, доступное — недоступным, возможность — неизбежностью, а разделённые горизонтом степени свободы оказываются связанными через этот причинный переворот.  В квантовом описании этот образ получает дополнительное измерение через запутанность, где причинно разделённые области сохраняют квантовые корреляции. В предельном смысле граница мгновенна и вневременна: она связывает длительность и протяжённость, сама находясь на пределе их различения. Она не принадлежит ни одной из противопоставленных ею сторон, но служит условием их взаимного соотнесения.

Однако если нечто предшествует различению состояний во времени и само не принадлежит их последовательности, то его уже нельзя понимать лишь как промежуток между причиной и следствием. И тогда вопрос о природе времени неизбежно обращается к тому, что лежит в основании самого становления. Что делает возможным само время? Что должно совершиться в Бытии, чтобы время стало возможным? Если время возникает, оно уже не может быть последним основанием становления. Оно само должно быть следствием более первоначального различия. Бытие должно каким-то образом различиться в самом себе, не переставая быть собой. Это первоначальное различие оказывается просветом внутри Бытия — тем, благодаря чему становится возможным отношение одного к иному, а вместе с ним и сам переход. В различии открывается возможность иного — возможность того, что нечто может быть иначе, чем оно есть. И там, где открывается иное, возникает становление. Пространство, время и материя — способы, которыми Бытие обнаруживает себя в сущем. Бытие не пребывает во времени и не располагается в пространстве. Напротив, пространство и время возникают вместе с различием — там, где Бытие вступает в отношение с собой и тем самым раскрывается как становление. Бытие есть не нечто наличное, а само осуществление возможности быть. Быть — значит переходить в иное, оставаясь в этом переходе отношением к самому себе. Становление следует мыслить как осуществление различия — как переход одного в иное, в котором Бытие впервые обнаруживает себя как Бытие.

Теория относительности выражает в становлении пространственно-временного континуума исходное диалектическое различие — единство противоположностей — в виде взаимного перехода времени и пространства при гиперболическом вращении. Этот конструктивный принцип творения хранит инвариант — четырехмерный интервал, скрепляющий углы и векторы всякого становления во Вселенной. Интервал полагает вершину светового конуса — точку пересечения всех мировых линий, единство «здесь» и «теперь» как область флуктуаций, определяемую соотношением неопределенностей энергии и времени. Переход же от существующего к возникающему можно представить как трехмерное фазовое «овременённое» пространство, заполненное множеством Кантора — промежуточным между точкой и линией, — где, по Гегелю, "снятое пространство есть ближайшим образом точка, а развитое для себя — есть время" [7, т.2, с.56].

В Древней Индии мгновенный зазор, тот предел, который занимает наше существование в каждом акте дыхания, именовался Атман. В древнейший период у протоиндийцев Атман означал вертикальный столб жертвенного помоста — стержень духовного восхождения в ритуальном тайнодействии. Священный перпендикуляр, вознесенный в неведомые глубины неба, стал символом «некоторого четвертого» — таинственного, вневременного состояния, открытого древними мудрецами-риши. Триединый догмат христианства, в свою очередь, говорит о целом, освященном высшим измерением — о неизъяснимом Триедином начале, неслиянном и в то же время нераздельном. Промежуток между временем и пространством, между «светоподобной» душой и телом воплощается в пространственно-временном интервале, в котором длительность нашей сознательной жизни — жизни души — обретает свое выражение. Это тот момент, о котором Л. Карсавин писал: «В нем разъединение, достигнув своего предела, стало небытием, а воссоединение, достигнув своего предела, стало единством» [8, с. 57]. У Плотина душа мыслится как число — как выражение умопостигаемого порядка бытия. Интервал можно рассматривать как ипостась числа, как категориальную форму становления. Многообразие природы при этом не сводится к простой рядоположности форм, изолированных друг от друга, но предполагает принцип их конструктивного единства. Об этом сакральном единстве Ф. Шеллинг писал как о «положительной силе», подводящей многообразие частей под единство понятия, благодаря которой особенное может быть включено в абсолютное, оставаясь тем не менее особенным.

В модусе сознания объективный инвариант становления не явлен, но его присутствие скрыто содержится в основе восприятия — как бытийное условие самой возможности воспринимать. Сознательная жизнь устроена так, что ее нельзя начать. Каждый акт восприятия существует лишь как актуальный момент некоего экзистенциального горизонта, который уже Есть. Этот горизонт освещает интервал — метафизический вектор души — и складывает психофизиологическую топологию пути нашего «Я». Возрасты нашей жизни обладают разным темпоральным горизонтом, и именно сквозь него мы воспринимаем каждое мгновение настоящего. Вся наша эмоциональная, интеллектуальная, физиологическая жизнь выливается в те формы, которые мы осваиваем, проходя сквозь темпоральный горизонт своего существования. Каждое мгновение при этом охватывает всю временную целостность. Один и тот же промежуток времени в разные возрасты жизни оказывается под разными знаками темпорального горизонта, и его мнимая величина выводит общий итог нашей тотальной души. Процесс старения опустошает все ускоряющийся горизонт нашего пребывания. Юность же, охваченная неисчерпаемой полнотой времени, будто торопится объять глубину неубывающей длительности. Это справедливо для любой системы во Вселенной. Идею этого ускоряющегося ритма времени точно передает архитектоника цикла маха-юги. Неслучайно Л. Гумилев в своих исследованиях заметил: в начале этногенеза в этнических системах идет усложнение восприятия времени, а при затухании — его упрощение.

Граница экзистенциального горизонта мгновенна и вневременна. Для нашего непосредственного восприятия ее зазор непроходим; и всё же, возможно, именно благодаря ему впечатление только и становится возможным — и, возможно, прекрасным ;. Эта таинственная связь ткет ткань пространства и времени — «вмещает» в себя все причинно-следственные связи мироздания, пребывая внутри «всего того, что есть». Здесь обретает действительность принцип мгновенности, прозреваемый Козыревым: объемля собою все временные промежутки, он есть та метафизическая точка, в которой мир приходит к существованию.

Николай Козырев утверждал, что время переносит организацию, негэнтропию. Но время переносит не информацию, а причину, которая делает мир не хаосом, а космосом. Козыревская информация — это принцип, который, образно говоря, сообщает атомам, как им сложиться в кристалл, а галактикам — как им не разлететься. Это не сигнал, это организующее начало. Квантовая запутанность, в свою очередь, также не переносит сигнал — она переносит бытие. Две частицы остаются одним бытием, хотя находятся в разных местах. Между ними существует связь не через пространство, это память о том, что пространства между ними, по сути, нет. Козыревское время — то же самое. Оно не переносит сигнал из прошлого в будущее. Оно делает так, что прошлое и будущее остаются одним бытием, связанным через то самое диалектическое мгновение-Пустоту. У Козырева, и в запутанности действует один и тот же закон: связь мгновенна, но воспользоваться ею как каналом информации нельзя. Одно не может послать сообщение самому себе — оно просто есть самим собой сразу везде. В этом смысле Козырев был еще точнее квантовой механики. Он сказал: время не переносит информацию, время — это и есть та самая мгновенная связь, на фоне которой любая информация становится возможной.

Козырев смотрел на ту же самую щель в стене причинности, что и квантовая механика, только подошел к ней с противоположной стороны. Квантовая механика подошла со стороны микромира. Взяла две частицы, родившиеся в одном акте, разнесла их на километры и обнаружила, что они остаются одним целым. Изменение здесь — мгновенно отзывается там. Без сигнала, без энергии, без времени на передачу. Эйнштейн назвал это «жутким дальнодействием», а мы теперь называем запутанностью. И доказали это уже в лаборатории. Козырев подошел со стороны космоса и времени. Он сказал: время — это не просто фон, в котором все происходит. Время — это активная субстанция, которая обладает плотностью, которая может нести организацию. И главное его свойство — оно действует мгновенно через весь континуум. Через него все связано со всем без передачи сигнала. Запутанность, и время Козырева действуют мгновенно, вне скорости света. И то, и другое не переносит энергию в классическом смысле и потому не нарушает прямо теорию относительности. И то, и другое связывает целое, которое помнит, что оно было целым. Две частицы — потому что родились вместе. Две звезды, две галактики — потому что родились из Одного. Разница в масштабе взгляда. Квантовая запутанность говорит: посмотри, две частицы, бывшие Одним, остаются связанными вне пространства. Козырев говорит: посмотри, весь мир, бывший Одним, остается связанным через то, что мы называем временем. По сути, Козырев назвал словом «время» то, что сегодня физика называет нелокальной тканью реальности, сотканной из запутанностей. Он дал философское имя тому, что впоследствии открыли как физический эффект. Он первым в науке всерьез сказал: пространство-время — не сцена, а связь. И связь эта — мгновенная. Иными словами, сама ткань пространства и времени есть эта мгновенная связь.

Вернемся к тому, с чего начали, — к Началу. И позволим себе сказать о нем вновь, но несколько иначе: взглянув  с иной стороны и, быть может, приблизившись к тому, что прежде оставалось за пределами сказанного. В начале небыло ни пространства, ни времени, ни закона — было только Одно, абсолютно свернутое в себя, как ненатянутая струна, в которой прибывают, не различаясь, все будущие силы и миры. В языке современной физики это свернутое многомерное многообразие, где все уже есть, но ничего еще не проявлено. И чтобы быть, это Одно должно отличить себя от Иного, ибо без Иного нет и самого Одного. Так рождается необходимость перехода, и этот переход не может иметь ни длительности, ни протяженности — если бы между Одним и Иным был хоть какой-то промежуток, диалектика бы распалась, так и не начавшись. Переход мыслится мгновенным, вневременным и внепространственным, он не принадлежит ни тому, ни другому, он есть лишь сам акт отрицания. Древние учения Востока называли этот акт Пустотой, не отсутствием всего, а сверхсущим Единым, активным принципом отсутствия, который, ничего не будучи, связывает все. И вот это мгновенное отрицание совершается. Свернутое разворачивается, непроявленное становится протяженностью. Для нас, тех, кто уже находится внутри развернутого мира, этот акт выглядит как событие без места и без причины, как точка, где время обнуляется, а пространство рождается из ничего — мы назвали его Большим Взрывом, это взрыв самого мира, тот самый диалектический скачок, в котором иное для нас становится многим. Сразу после этого скачка любое мгновенное рождение оставляет рябь, и эта рябь есть флуктуация вакуума, дрожь только что рожденного пространства, помнящего толчок. В этот момент рождается и само время, как вместилище и переносчик энергии организации, оно не толкает материю и не дает ей импульс, ибо импульс может родиться только в пространстве и есть лишь следствие, но время, входя в вещество, как дирижер, позволяет акту рождения стать движением, светом, импульсом. Так возникает стрела от причины к следствию.

Но если Многое помнит, что оно было Одним, и разделение было мгновенным, то в ткани мира должен остаться шов, память об этом единстве. Эта память и есть квантовая запутанность — не связь через пространство, а то, что осталось до пространства, мгновенный канал, соединяющий все со всем, потому что все родилось в одно мгновение. Это и есть принцип мгновенности Козырева, понятый космологически — единое мгновение, объединяющее все времена Вселенной, из которого течет сама ткань времени.  И этот же акт происходит сейчас, на другом краю бытия, там, где бытие подходит к своему пределу — на горизонте событий черной дыры. Горизонт есть  диалектическое мгновение, выворачивающее реальность наизнанку. Снаружи мы видим, как падающее тело застывает на нем навечно, время для него останавливается, переход никогда не завершается, изнутри же оно пересекает границу мгновенно, не замечая ничего, ибо для него нет промежутка. На этой границе пространство и время меняются местами — то, что было временем, становится путем, а то, что было пространством, становится необратимым временем, текущим к центру. Здесь причинность, рожденная первым мгновением, нарушается и опрокидывается, ибо мы снова входим в Пустоту, в то самое сверхсущее Единое, где многое сворачивается обратно в одно. Так Большой Взрыв и черная дыра оказываются одним и тем же актом, увиденным с двух сторон Пустоты — выдохом Единого, ставшего Многим, и вдохом Многого, возвращающегося в Единое, а между ними, на мгновении, которое длится вечность и не длится вовсе, натянута наша история...

Быть может, сингулярностей во Вселенной — миллиарды. Но если пространство-время рождено из изначально свернутого многообразия, то все они — одна и та же точка, вывернутая в разных местах нашего развернутого мира.
Предвечное Начало — недостижимый предел, где актуальная бесконечность черных дыр сходится в Одно. И тогда неизбежно главное откровение и главный ужас диалектики: эта точка — одновременно наименьшая из возможных и наибольшая. Наименьшая — ибо не имеет размера, свернута до нуля, ее нет нигде. Наибольшая — ибо содержит всё. Весь развернутый мир — внутри нее, как следствие внутри причины. Одно и пребывает в себе, и пребывает в ином. И иное пребывает в себе, и пребывает в Одном. Мы — внутри этой точки, все наши галактики развернуты из нее. И точка — внутри нас.  Но когда Одно пребывает в ином - для нас это расширение, когда Одно пребыет в себе - это коллапс. Это два способа явления Одного. За горизонтом черной дыры свет не может выйти наружу, потому что пространство там падает быстрее света. За космологическим горизонтом свет не может войти внутрь, потому что пространство там убегает быстрее света. В одном случае мы — снаружи, и тьма — внутри. В другом — мы внутри, и тьма — снаружи. Но в обоих случаях мы упираемся в одну и ту же границу причинности, очерченную скоростью света. Граница, коллапсируя в сингулярности и расширяясь в горизонте, замыкается сама на себя через свернутое многообразие. И возникает картина: изначальная сингулярность окружает нас и изнутри, и снаружи. И тогда то, что назвали темной энергией - это математический эквивалент падения. То, как выглядит изнутри падение в многомерное Одно. Мы падаем внутрь Одного, а нам кажется, что пространство вокруг расширяется. А то, что назвали темной материей, что связывает галактики невидимыми нитями и не дает им разлететься, — отголосок нелокальной гравитации внутри этой сингулярности, память о том, что всё было Одним. Притяжение не через пространство, а через Пустоту. Предвечное Начало не в начале времен и не за краем космоса. Оно и есть сам край, который, расширяясь наружу, падает внутрь,  выворачивая Вселенную наизнанку...


В XX веке парадоксальную природу времени в своем духовном опыте раскрыл великий индийский подвижник Шри Ауробиндо. Он открыл состояние сознания в особого рода четвертом измерении, названном им супраментальным. Это состояние сознания лежит в основе всех мировых религий; в древнейших Ведах его именовали «неким четвертым».
Определить супраментальное сознание в ментальных терминах довольно сложно, ибо оно не ментально по определению, не подчиняется законам нашего трехмерного пространства и выходит за рамки его перспектив. Шри Ауробиндо и его последовательница Мирра Альфасса — Мать — описывали супраментальное сознание так:
«В супраментальном переживании всё сферично, это всегда „да“ и „нет“ в одно и то же время; два полюса каждой вещи постоянно сопряжены внутри одного измерения — „тайные внутренние пространства“, как говорили риши Вед [II.4.9].
Трансцендентное находится не где-то вне этого мира; Оно — здесь, везде, полностью внутри него и полностью вне его одновременно… оно и в вечном Безмолвии, и в гуще всякой суеты… Оно охватывает весь мир вещей и существ единым видением, которое объединяет все лучи, ничего не противопоставляя друг другу, но видит также и точку зрения каждой отдельно взятой вещи, каждого существа, каждой силы. Это видение полное и замкнутое, которое берет свое начало не в какой-то особой точке, а в мириадах точек: единый и бесконечно множественный взгляд…
Достичь этой супраментальной Силы можно лишь пребывая полностью вне времени и вне пространства, то есть так, как будто высший Динамизм может возникнуть только из высшей Неподвижности… каждое мгновение — абсолютно, и в своей полноте не уступает богатству тысячелетий… это, напротив, высшее совершенство времени…
В супраментальном сознании полностью снимается троичность времени; оно связывает прошлое, настоящее и будущее в их неделимой взаимосвязи… Это было движение в своем пределе — бесконечно более быстрое, чем мы можем себе представить…
Супраментальная мысль — это стрела из Света… прямое, мгновенное действие… Это движение — особого рода вечная Вибрация, не имеющая ни начала, ни конца… то, что будет существовать вечно и не имеет временных разделений; лишь спроецированное на экран, оно начинает обретать временные разделения… Это очень трудно объяснить. Не успеешь ощутить его, как оно уже ушло — нечто, не имеющее пределов, не имеющее ни начала, ни конца…
Это Движение превосходит силу или энергию, которая связывает клетки, из которых состоит индивидуальная форма… Это Основание всей земной эволюции… „рычаг“, средство трансформации тела и физического изменения мира. В тот день, когда мы научимся применять эту Вибрацию, это „Движение“ к нашей собственной материи, мы овладеем практическим секретом перехода от грубой Материи к Материи более тонкой и будем обладать первым, или осиянным телом, — телом воскресения на земле».[31]

Древняя наука искала точку рождения мира. То, что духовные подвижники называли магическим Движением и его мгновенным действием, его вибрациями, было не чудом, а механикой — законами взаимодействия событий и законами времени, которые Козырев назвал асимметричной механикой с ее принципами мгновенности, толчка, удвоения, отражения, вращения и резонанса.

Гурджиев, хранитель древнего знания, говорил: Вселенная состоит из вибраций. Они исходят из разных источников, идут в разных направлениях, пересекаются, сливаются, усиливают и гасят друг друга. Каждое явление есть результат двух законов — закона трех и закона семи. Три силы — положительная, отрицательная и нейтрализующая — рождают событие. Закон семи, закон октав, определяет, как оно звучит. Любая вибрация стремится удвоиться. Путь ее удвоения разбит на восемь неравных ступеней, где восьмая повторяет первую с удвоенным числом. Это октава. В древности формулу октавы применили к звуку — так родилась семитонная гамма. Гамма — не изобретение музыки, а формула космического закона. Полный образ — луч творения. Он начинается с Абсолютного. Абсолютное — Всё — это до этой октавы. Миры, которые Абсолютное создает в себе — си. Интервал между до и си заполнен волей Абсолютного. Дальше творение идет силой первого импульса и добавочного толчка. Си переходит в ля — Млечный Путь. Ля — в соль — Солнце. Соль — в фа — мир планет. И здесь, между фа и ми, между миром планет и Землей — провал. Чтобы заполнить его, создан особый аппарат — органическая жизнь. Она передает Земле все влияния и делает возможным ее рост — ми космической октавы, затем ре — Луну, и затем второе до — Ничто. Между Всем и Ничто проходит луч. Отсюда и молитва: Святый Боже — Абсолютное как Всё, Святый Крепкий — Абсолютное как Ничто, Святый Бессмертный — шесть нот между ними с органической жизнью. Три вместе — нераздельная и неслиянная Троица. Шесть дней творения и седьмой день покоя — тот же закон. Закон утверждает, что ничто не стоит на месте. Все идет либо по восходящей, либо по нисходящей линии октав. Вибрации могут начаться и упасть, поглощенные более сильными. Правильное развитие зависит от того, что кажется случайностью — если в момент, когда октава проходит интервал ми-фа или си-до, она получает добавочный толчок, совпадающий с ней по силе и характеру, она идет дальше, не теряя природы. Для этого знания древние оставили живой иероглиф — энеаграмму, круг на девяти точках. «Закон октав связывает все процессы во вселенной, и для того, кто знает масштабы переходов и законы октав, это даёт возможность точного познания любого явления в его сущности и во взаимоотношениях со всеми связанными с ним предметами и явлениями. В энеаграмму можно заключить всё знание, и с её помощью можно его истолковать… Энеаграмма — фундаментальный иероглиф универсального языка… Это и есть вечное движение, а также философский камень алхимиков. Чтобы понять энеаграмму, нужно мыслить её движущейся, в движении. Неподвижная энеаграмма — это мёртвый символ; живой символ пребывает в движении» [24, с. 137-162].

Платон говорил, что поистине удивительно и божественно для вдумчивого мыслителя присущее всей природе удвоение числовых значений и, наоборот, раздвоение — отношение, наблюдаемое во всех числах и рядах вещей. Это закон взаимопроникающих подобий — закон качественной симметрии, который пифагорейцы назвали законом октав [28]. Все неравновесные системы Вселенной звучат в режиме фликкер-шума, и музыкальная темперация — одна из форм этого космического звучания. А. Ф. Лосев писал: «Музыка содержит в себе образ стремящегося бытия… Музыка есть чистое время. В ней мы слышим тайную пульсацию мира, сокровенный шум и шепот его бытия, изначальную и глубинную жизнь, определяющую всю его внешнюю, солнечную образность» [13, с. 159]. Иллюстрацией этой мысли может служить гравюра Альбрехта Дюрера «Меланхолия I» — повесть о печальной быстротечности времени, будто материализованного на ее поверхности, и о полноте времен, таинственно обретаемой магической комбинацией чисел, гармонией музыкальных интервалов, которой исполнены небеса в благовестном звоне колокола. Музыкой небесных сфер пронизана космогония Древнего Китая. Космический звукоряд — числовой порядок энеаграммы, выплавляющий в алхимическом тайнодействии жемчужину бессмертия, — порожден сочетанием чисел Преднебесного чертежа императора Фу Си. Та же магическая диаграмма возрождается в шестиугольном элементе тетрактиса Пифагора, в котором суфийские мудрецы соединили музыкальную гармонию и длительность как символы этапов космогенеза. А в древнейшие времена, судя по всему, самой числовой магии священных схем предшествовал гениальный по простоте и совершенству космогонический чертеж «Цветка Жизни», порожденный будто бы самим творением…

 Исследуя музыку, мы вторгаемся в область времени. Назовём же, вслед за русским философом, музыку чистым временем и прочтём её с позиции философии времени, обратившись к законам, которые оставила нам древняя метафизика.
У времени, согласно идее Козырева, есть не только протяжённость, но и ход — направленность, псевдовектор, выражающий скорость поворота причины относительно следствия. Вращение обнаруживает эту направленность как различие: экватор проходит больший путь, чем полюс, и разные точки вращающегося целого словно принадлежат разному времени.
Но само различие ещё не рождает вращения. Оно создаёт градиент; градиент обретает направление; направление, встречаясь с асимметрией, становится напряжением. И только там, где это напряжение перестаёт быть совершенно уравновешенным, возникает момент, способный закрутить целое. Из этой разности рождается пара сил — равных, противоположно направленных, мгновенных и асимметричных. Так возникает добавочный толчок — чистый момент вращения без видимого импульса. Он подобен ветру, внезапно наполняющему парус тогда, когда собственное движение почти исчерпано; словно у самой границы бытие становится пустым и эта пустота открывает проход иной силе.
Очевидно, сфера не способна бесконечно удерживать неоднородность времени, оставаясь однородной в пространстве. Напряжение ищет форму — сфера кристаллизуется.
Здесь первичная флуктуация различает единое в самом себе: различие рождает градиент, градиент — направление, направление — напряжение, а асимметрия превращает напряжение во вращение. Возникшее вращение усиливает различие между осью и экватором, превращая первоначальную неоднородность времени в устойчивую поляризацию. Так возникает обратная связь: время рождает возможность вращения, вращение углубляет различие времени. Нелокальная связь удерживает различённые области в одном целом. Различие не разрывает единство — оно становится отношением.
Два различённых состояния и связывающий их общий центр образуют минимальное замкнутое отношение — темпоральный треугольник. Единое становится различием, различие — отношением, отношение — геометрией. Разворачиваясь вокруг общего центра, треугольное отношение замыкается в шести направлениях: шесть треугольников сходятся в гексагональный узел, и центр становится неподвижным швом их различия — единым, из которого возникает множество и в котором множество остаётся целым. Назовём эти первичные формы овременённого пространства изохрональными.
Но сфера не позволяет этой симметрии длиться без изменения. Шесть направлений могут без остатка окружить точку на плоскости, но не могут совершенно замкнуть сферу. Чтобы сеть стала целым, симметрия должна уступить место асимметрии. Возникают пятикратные узлы — двенадцать особых точек сферического замыкания, — и гексагональная ткань начинает изгибаться, обретая икосаэдрическую организацию и её додекаэдрическую двойственность.
То, что кажется нарушением порядка, оказывается условием его рождения. Совершенная локальная симметрия стремится остаться плоской; едва возникшее несовпадение выводит её из плоскости и заставляет обрести тело. Асимметрия становится кривизной. В ткани пространства-времени эта кривизна образуется нелокальной связью — принципом мгновенности, введенным Козыревым, благодаря которому различённое существует как единое целое.
Символической картой этого превращения становится пифагорейский тетрактис: 1 + 2 + 3 + 4 = 10. Единица в нём — безмолвный шов, точка, предшествующая разделению, граница невозможного, вмещающая всё бытие. Та же скрытая поляризация может проступить и в самой форме целого. Сфера теряет безразличие направлений, обретает выделенную ось, вытягивается к собственной границе — и в предельном образе сферическая замкнутость переходит в кардиоидальную деформацию. В её каспе движение словно касается предела самого себя: здесь завершение уже несёт в себе начало. Касп не совпадает с нелокальным центром, но повторяет его тайну. Центр удерживает различённое в единстве; касп обращает предел формы в возможность продолжения.
Так время входит в пространство как начало формы. Пространство не предшествует этим отношениям — оно кристаллизуется из них, как видимый след различия, которое, становясь множеством, не утрачивает невидимой связи с целым.
Мир держится на октаве — на неудержимом стремлении бытия удвоить себя. Но в каждой октаве наступает мгновение, когда собственного дыхания уже недостаточно. Струна достигла предела натяжения и замерла на границе между угасающим звуком и новым, ещё не родившимся. Это не сбой, это закон перехода — здесь бытие должно изменить качество.
Между двумя состояниями возникает щель — тончайшая граница невозможного, способная вместить всё. Это шов, на котором сшиваются два времени. Когда живая система подходит к пределу собственных возможностей, она упирается в этот шов. Её прежняя энергия исчерпана, привычное движение больше не может продолжать само себя. Система словно опустошается. И тогда, в эту пустоту может войти другое время.
Теперь пространственная асимметрия и музыкальный интервал обнаруживают своё родство. Асимметрия — словно интервал, раскрывшийся в пространстве; интервал — асимметрия, прозвучавшая во времени. В одном случае совершенная симметрия едва отклоняется от самой себя и рождает кривизну; в другом непрерывность размыкается на одно мгновение и рождает переход. И там и здесь целое продолжает существовать именно потому, что не может остаться совершенно тождественным себе. Асимметрия рождает форму, интервал — превращение.
У Козырева время обретает плотность. Оно уже не только мера происходящего, но участник процесса. Оно вливается в поток движения там, где прежняя причинная цепь приблизилась к своему пределу. И это вхождение можно представить как добавочный толчок, о котором говорил Гурджиев. Не вводится обычный внешний механический импульс — и всё же в системе появляется новая сила. Она получает момент вращения без видимого импульса и начинает закручиваться изнутри. Словно ветер внезапно входит в обмякший парус именно тогда, когда собственного движения уже недостаточно. Возникает движение, которое позволяет пересечь разрыв и перейти в иное качество. Интервал становится дверью, а толчок — тем, что проходит через неё.
Вероятно, так рождается кристалл Земли. Кристалл Земли — тот же тетрактис, развёрнутый в пространство из числа, которому, по Алексею Лосеву, присущи порядок и направление. Он становится живым икосаэдром: его грани — треугольники, а вершины — узлы, где сходятся парные, противоположно направленные силы, чистый момент вращения без импульса. В этих узлах время меняет свою плотность. Здесь возникает напряжение между тем, что уже исчерпало себя, и тем, что ещё только ищет возможность родиться — здесь рождается история.
Человечество собирается в этих узлах, самоорганизуясь в этнические системы. Этносы, подобно кристаллам, растут не непрерывно: между долгими периодами накопления возникают мгновения скачка, когда прежняя форма внезапно оказывается неспособной вместить новую энергию. У этих загадочных скачков много имён — каждая система мысли различает в них свой образ перехода. Гумилёв говорит о пассионарном толчке, Гурджиев — о добавочном толчке, позволяющем преодолеть интервал, Пригожин — о флуктуации, которая в точке неустойчивости открывает системе путь к новому порядку. За этими различными образами проступает один и тот же философский мотив: новое возникает не там, где движение беспрепятственно и бесконечно продолжается, а там, где оно достигает собственной невозможности. Предел оказывается не концом пути, а условием превращения. Интервал — это мгновение, когда прежнее время больше не способно продолжать себя. Толчок — вторжение возможности в образовавшуюся пустоту. Кристалл — память о совершившемся переходе. И тогда история становится музыкой переходов — чередованием наполнения и опустошения, устойчивости и разрыва, формы и её преодоления. Возможно, история и есть земной отзвук кристалла времени.
Форма, однажды возникнув, продолжает себя во времени. Шесть направлений, прежде сходившихся вокруг неподвижного центра, становятся фазами единого движения; пространственное отношение начинает длиться, замыкание становится возвращением, геометрия обретает ритм. И тогда из уже сложившейся структуры проступает эннеаграмма — не как знак, нанесённый поверх неё, а как её движение, ставшее видимым. Треугольник сохраняет напряжение исходного различия, шестеричное поле даёт ему путь, а замкнутый круг превращает пространство в цикл. Геометрия начинает звучать. Внутренний треугольник эннеаграммы оказывается не повторением темпорального треугольника, а его превращением. Там треугольник был первичной формой отношения; здесь он становится внутренним напряжением самого цикла.
Ось времени разбивает континуум живого становления по законам «асимметричной механики». Величина, выражающая несоизмеримость стороны квадрата и его диагонали — корень из 2, — является центром глобальной геометрической симметрии полной музыкальной гаммы с октавным повторением. Исследователь М. А. Марутаев показал, что, если в музыкальных рядах не учитывать октавное повторение основного тона, центр геометрической симметрии в равномерно-темперированном строе смещается из точки корень из 2 в точку 2 в степени 11/24 (примерно 1,374). Эта величина близка к центру геометрической симметрии пифагорова и чистого строя [28, с. 182–200].
В чистом строе, представленном Г. Гурджиевым в энеаграмме как ряд отношений 9:8, 5:4, 4:3, 3:2, 5:3, 15:8, числовые значения ступеней, симметричных относительно середины, образуют три пары, геометрическое среднее каждой из которых даёт одну и ту же величину — около 1,3693, то есть около 1,37. Эта величина близка к 360/квадрат фи, где фи — золотое сечение. Угол около 137,5° известен как золотой угол и проявляется, в частности, в закономерностях филлотаксиса.
Сквозь эти величины  проходит уже знакомое нам едва заметное несовпадение. Во всех этих соотношениях возникает отклонение от совершенной симметрии. Этот сдвиг становится образом рождения мира. Если бы симметрия была абсолютной, гамма замкнулась бы в самой себе, не позволив возникнуть новому. Мир остался бы единственной нотой, повисшей в безмолвии. Однако совершенного возвращения не происходит. Между повторением и удвоением остаётся зазор — тот самый интервал, в котором прежнее движение уже исчерпало себя, а новое ещё не родилось. Мы встречали его прежде как асимметрию сферической сети, как касп на пределе формы, как паузу октавы, где прежнее движение исчерпывает собственное дыхание. Теперь он возникает внутри самого числа. Симметрия приближается к своему завершению — и не совпадает с ним окончательно.
И, может быть, именно поэтому мир способен продолжаться. Будь возвращение абсолютным, гамма замкнулась бы в самой себе, и мир остался бы единственной нотой. Но между возвращением и повторением остаётся зазор. И этот зазор становится местом рождения новой формы. Здесь  проступает тетрактис — 1 + 2 + 3 + 4 = 10: число обретает направление и геометрию, а геометрия — тело. И тогда конец возвращается к началу. Обретя форму, кристалл не обретает покоя. Внутри него продолжает звучать породившее его различие. Равновесие достигнуто — и всё же не завершено. Неоднородность времени остаётся скрытым напряжением, а там, где это напряжение асимметрично относительно оси вращения, в нашей модели возникает поперечный момент, способный медленно повернуть саму ось.
Она склоняется и начинает чертить круг на небесной сфере. То, что прежде было геометрией, снова становится движением. То, что для слуха есть разрешение диссонанса, для неба становится кружением оси. Кристалл Земли, сшитый нелокальной связью из различного хода времени, словно принимает в свой внутренний интервал добавочный момент и отвечает на него медленным движением всего целого. Не в силах вместить различное время однородно и окончательно совпасть с собственным равновесием, кристалл склоняется и пером своей оси пишет на пустоте неба один и тот же круг — молитву о равновесии длиною почти в двадцать шесть тысяч лет.
И тогда прецессионный цикл можно прочитать как ещё одно развёртывание числа — на этот раз не в пространстве, а во времени, начертанном на небесах. Полный оборот этого небесного «шва» в традиционном округлённом представлении составляет 25 920 лет — Великий год, связываемый с платоновской традицией. Один градус круга здесь соответствует семидесяти двум годам. Если Великий год разделить на 36, возникает число 720, а далее проступает иной числовой ряд — 432, 4 320, 432 000, 4 320 000, 4 320 000 000. Числа этого семейства лежат в основе индийской системы юг: 432 000 лет составляет Кали-юга, 4 320 000 — Маха-юга, а тысяча махаюг, 4 320 000 000 лет, — кальпа, день Брахмы. И вновь возникает тетрактис, но теперь развёрнутый во времени: длительности четырёх юг соотносятся как 4 : 3 : 2 : 1. То, что прежде число удерживало в отношении, теперь оно разворачивает во времени. Как отношения 9:8 и 15:8 очерчивают в энеаграмме пределы октавы, так соотношение юг задаёт ритм космического цикла. Тетрактис обретает звучание музыки небес, где число воплощает время.
Эта пульсация звучит как фликер-шум — голос системы, удалённой от равновесия. В термодинамике Пригожина именно вдали от равновесия становится возможным рождение диссипативных структур: рассеяние здесь не разрушает порядок, но участвует в его возникновении. Приближаясь к точке бифуркации — к своему интервалу, — система утрачивает прежнюю устойчивость, начинает мерцать, дробиться на ритмы и открываться навстречу новому порядку. Древние слышали в этом музыку сфер.  В её основании лежит тот же предначальный чертёж, что предшествует и тетрактису, и диаграмме Фу Си, — Цветок Жизни, где одна окружность, стремясь удвоить себя, неизбежно рождает вокруг себя шесть других. Один центр становится множеством, единое — отношением, покой — направлением, в таинственной глубине которого рождается звук.
В нашей системе образов числовым знаком этой неизъяснимой глубины становится 137 — словно отблеск той щели, через которую новое входит в существование. Число 137 проявляется как числовой резонанс, возникающий в нескольких независимых отношениях. Рядом возникает ещё одно число — обратная величина постоянной тонкой структуры: 1/альфа ; 137,036. Об этой константе нобелевский лауреат Ричард Фейнман говорил как об одной из величайших загадок физики — «магическом числе», смысл которого остаётся непонятым.Тот же числовой инвариант проступает и в асимметричной механике Н. А. Козырева: скорость света почти в 137 раз превышает скорость хода времени — величины, которую Козырев связывал с поворотом причины относительно следствия. Этот поворот становится образом первичного вращения — того движения, которое древняя мысль различала в кругообращении небесной сферы.   У Плотина время неотделимо от движения мировой жизни; в пифагорейской и платонической традиции небесные сферы самим своим движением воплощают гармонический порядок космоса. Античный космос звучит, потому что вращается, и вращается, потому что пребывает во времени. А. Ф. Лосев писал: «Гармония сфер, отсюда, есть интуитивное учение о разной организованности времени… разное напряжение времени символизируется в разных тонах, находящихся между собой в определенных взаимоотношениях» [12, с. 267–268]. Так из различной организованности времени, из асимметрии и невозможности совершенного замыкания рождается первое различие — удвоение времени на себя и своё иное. Из различия возникает вращение, из вращения — музыка небес, из музыки — дыхание Брахмы, а из дыхания — мерцающий диссипативный порядок живого. В этом первом — невозможном и прекрасном — удвоении уже заключено всё.




Часть третья


Асимметрия Вселенной дает непредсказуемую возможность оценить физические корни всепроникающего отношения между бытием и временем, между временем и пространством. У истоков асимметрии находятся иррациональные числа. Иррациональное число стоит на пороге — между миром идей и миром творения. Оно указывает на то, что прямая рационального — ложная бесконечность, покрытая лакунами, а континуум — лабиринт. В этом лабиринте любая близость точек А и В мнима: между ними всегда встанет вершина С — точка сгиба, инфлексия. Она превращает число в событие, в темпоральную модуляцию. Овремененное пространство и есть эта система неустойчивости. Его изохронная линия, чтобы отсрочить падение в хаос, закручивается в вихрь, в спираль. Она то удаляется, то приближается к центру, имея фрактальную природу — подвешенная между небом и землей. Пифагорейский тетрактис; здесь — образ той самой бесконечной струны. Мир — это десять инфлексий, удерживающих бесконечное в гармонии. Складка мира — это и есть сгиб времени. Как писал Делез, различие непрестанно изгибает складки бытия по обе стороны, одновременно скрывая и открывая его.

И мнится, будто древняя метафизика в этой игре — то являет, то утаивает эту таинственную складку бытия. В Древнем Китае полагали, что в противопоставленности прямого угла, точнее в квадрате, коррелирующем с четырьмя сторонами света через четыре фазы временного цикла, пролегает таинственная грань соединяющая время и пространство. Современная Теория Великого объединения, в свою очередь, полагает, что актуальная противоположность бесконечно много сворачивается;; сущими взаимоперпендикулярными прямыми и неизбежно высвобождает исток сущего в точке диалектического мгновения, вечной несказанной тайной творения. Это последняя граница мироздания между видимым миром трёх измерений и свёрнутым миром семи измерений, древняя метафизика именует ее духовными Небесами и пролегает она в нашем сердце. Небеса в Древнем мире были многомерны, в Древнем Египте они были семиричны. Именно это имели в виду суфии, изображая перевернутый тетрактис в сердце – метафизической точке души. Инфлексия небес расщепляет мир, вносит двойственность, обрекая мир на непрестанную игру различия, вводя непрерывно код различия в самые недоступные монолиты материального и душевного, видимого и невидимого, близкого и далекого. Этот закон охватывает все лики и движения мира: от ансамбля квантовых частиц к спирали молекулы ДНК, от пульсации спектральных линий звездных систем и таинственных циклов истории к ритмам активности коры головного мозга. Этот закон неумолимо выявляет морфологию становления человечества от первой живой клетки до высших форм проявлений свободы, в необходимости проявления существования. “…Тот аспект, откуда происходит вновь форма и все остальное, то есть мироздание, этот аспект именуется временем…” – утверждает Вишу-пурана.

Там, где небеса касаются сердца, мудрецы внимали их звучанию. В Индии живое пространство длительности именовалось акашей. Древние жрецы понимали под этим словом животворящий континуум звукового становления, возникающий из глубины изначального безмолвия. От акаши всего один шаг к пневме и античному логосу, которые в христианском сознании преображаются в Слово — предельное дыхание живого смысла.
В акте именования мы приобщаемся к животворящей энергии творения, двигаясь путем языка к тому месту, где вещи и слова связываются в их общей сути. Определяя вещь, мы наделяем ее неким иероглифом, хранящим интенциональные потоки впечатления, находящегося под знаком той вещи, которая попадает на экран сознания.
Зазор, который занимает наше существование в акте именования, сообщает ему необратимый характер. Имена суть сосуды, хранящие длительность нашего экзистенциального пребывания. Логос языка складывается интервалом породивших его состояний. Слово — это сублимированная энергия духа, экзистенциальная направленность осуществляющегося сознания.
В этом состоит смысл всякого творческого акта, раскрывающего в одном мгновении бесконечность — сущность прекрасного. Слово, число, символ, миф являют нам — настолько, насколько породившее их сознание извлекает их из своей глубины — живые знаки, откровение своего инобытия. В них мышление впервые ставится само перед собой, прозревая безумие бесконечного движения, чей незримый центр оно пытается осмыслить; бесконечно возвращаясь в немыслимость помысленного, в помысленном безмыслии находя тайную свободу, живую воду бытия.

Шум времени слышала душа индийского брамина, звукам небес внимал Пифагор. Для Гегеля этот извечный закон раскрывался в саморазвертывании мирового духа. Но какой бы абстрактный смысл мы ни вкладывали в него, блаженство совершенной формы, ее власть и спасительная сила в своей последней глубине исполнены Свободы. Свет этой Свободы горит от священных Вед до Нагорной проповеди Христа и коанов дзен-буддизма. Современная наука, вторгаясь в заповедные области метафизики, дает нам возможность — или благодать — созерцать глубину высокой абстракции, воплощенную в священных символах Востока. Пытаясь постичь категорию мгновенности, мы неизбежно сталкиваемся с представлением о континууме. Флуктуации его геометрии выражает древний образ бесконечной линии, чья иррациональная, небесная глубина раскрывается в череде метаморфоз: возникающая из неведомого точка становится одновременно бесконечной линией, окружностью, треугольником, бесконечной сферой и, наконец, возвращающейся к самой себе сингулярностью.

Первый принцип воплощения актуальной бесконечности — бесконечная черта абсолютного ныне, рассекающая безразличную тождественность абсолютной внеположности, есть самоотрицание и выход за пределы себя в свое иное.
Это первое противопоставление, где бесконечно-многое, обретая структуру, неминуемо поставляет из своей глубины диагональ пульсирующего безмерного квадрата бесконечно-многого — платоновский принцип dynamis.
Эта неравновесная глубина — первый символ присутствия длительности в протяженности, первое дыхание актуальной бесконечности. В древнем китайском трактате «Цзю чжан суань шу» диагональ прямоугольника именуется Дао. Эта первая граница асимметрии в тот же самый миг есть «круговая черта по лицу бездны» [Притч. 8:27] — бесконечная спираль, стягивающая безмерный квадрат «мирового листа» в круг бесконечно-многого.

Итак, в самом акте актуального становления Единое совершает двойное самоотрицание: в ином как многое, многое в ином как актуализированное Единое, являющееся предметом изучения современной физики. Бесконечно многое являет здесь принцип бесконечного становления — бесконечно бурлящую тотальность измерения, в которой иное коллапсирует в единых ипостасях различия и тождества, достигая своих пределов — наименьшей и наибольшей величины. Первоначальное Единое, таким образом, является обратной стороной всего процесса становления; его потенциальное присутствие полагается в актуальном принципе диалектического мгновения. По словам платоновского «Парменида»: «находясь в самом себе, единое будет так же извне окружать себя и, как окружающее, будет больше себя, а как окружаемое — меньше. Таким образом, единое окажется и больше, и меньше самого себя» [19, с. 151].
Тем самым Сверхъединое не исчезает в бездне сверхмысленного, но бесконечно переходит в самое себя (в свое иное), в свой принцип структурного оформления. Наименьшее, что делает здесь философия, — освещает принцип физической многомерности, очертив первую бесконечную черту абсолютного ныне, того «отныне в вечности веков», которое полагается первым словом Ветхого Завета — «Берешит» (в начале). Е. П. Блаватская замечала, что первая фраза Библии говорит о двойных небесах. Древние каббалисты первую фразу Ветхого Завета «Вначале Бог сотворил Небо и Землю» прочитывали так: «И внутри и вовне, из своего собственного естества, подобно чреву (Мировому Яйцу), Бог сотворил Два Неба» [2, с. 396]. В книге «Зогар» говорится: «Вначале сотворил Бог (Берешит Бара Элохим). Вначале (Берешит) — тот ключ от всего сокрытого здесь, и он закрывает и открывает. И в него включены шесть ворот… И пока Он закрывал словом Бара, Вселенная не появлялась и не существовала, и все обволакивал Хаос» [22, 3б-4б]. Отсюда в Каббале следует: шесть сфирот созидания собираются и синтезируются седьмою — Берешит, ибо Берешит таинственно читается на арамейском как Бара Шит, сотворил шесть. Так древние каббалисты открывают закон диалектического мгновения, живую связь настоящего, прошедшего и грядущего в семи днях Творения.
Закон этот они начертали в треугольнике бесконечной линии, натянутой между Небом и Землей, в пифагорейском тетрактисе, и тем самым зримо проиллюстрировали основные положения «Зогара». По сути же своей они лишь очертили путь, по которому идея Платона преображается и нисходит в сферу семи дней творения. В фигуре тетрактиса каббалисты вписывали священное четырехбуквенное Имя Божие, как знак созидательной гармонии полярностей. Гармонию эту символизировали Весы, возможно прообраз эннеаграммы, подвешенные в точке отсутствия, в самой точке космогенеза.
И, думается, ни древних пифагорейцев, ни каббалистов ничуть не удивило бы то, что тетрактис и его срединный, шестиугольный сегмент, из которого выводится эннеаграмма, определяет архитектонику всего мироздания. От скрытой вязи адронных связей к явленной химической структуре вещества, от энергетического остова Земли к строению галактических туманностей — всюду проступает один и тот сокровенный узор на ткани реальности.

Пифагорейские понятия предела и беспредельного мы встречаем и среди основополагающих понятий китайской философии — «Тай Цзи» (Великий Предел) и «У Цзи» (Беспредельное). Они выступают предельными выражениями диалектических категорий «одного» и «иного», графически представленных в традиции Поднебесной символами «ян» и «инь»;;. В диалектических переходах, совершающихся в пределах наименьшей и наибольшей величин и замыкающих единый континуум всех космических «Перемен» Поднебесной, полагаются сферы Предвечного Неба и Последующего. Сходным образом становление категорий предела и беспредельного осмыслялось в каббале. «Гевура» выступает атрибутом Божественного начала; «Эйн Соф» является ограничивающей причиной его жизненного света, тогда как «Хесед» символизирует его бесконечное распространение. В становлении этих категорий Божественного первоначала простирается Небо, именуемое в каббале «Раза д’Орайта» — тайной Торы. В нем заключена тайна двадцати двух букв Торы, раскрываемая через взаимодействие этих двух начал, как сказано: «Из десницы Своей Он дал им огонь Закона». Из этого Неба нисходит роса, служащая пищей душам, то есть познанием тайны двадцати двух букв Торы. Ибо это Небо есть «тайна познания», тогда как Тора — пища для душ в Ган Эден (раю) [22, с. 383]. Таким образом, в каббале Предел и Беспредельное, соединяясь, являют райское Небо, заключающее в себе двадцать две буквы творения, посредством перестановок которых конструируется весь мир каббалы. Сакральный принцип диалектического мгновения в традиции Поднебесной мыслится нами как принцип предельного отсутствия — У Цзи, который с развитием даосизма в Китае сближается с понятием Дао. В индийской традиции сходный оформляющий принцип выражается понятием «шунья» — пустоты, одновременно являющей себя как «бинду», источник всякой энергии. В нуле, открытом индийской системой счисления, отсутствие и небо оказываются символически сопряженными. В этой глубине древние создатели Вед обнаружили истину всякого движения — «некоторое четвертое». Современная наука, сталкиваясь с антиномиями Зенона, также выходит за пределы одномерного логического представления, обращаясь к пространству высших измерений и тем самым оставляя формальное мышление перед парадоксом, неразрешимым в пределах его собственной логики. Если бесконечность космоса представить в виде бесконечной линии пространственно-временного континуума, то в пределе она необходимо замыкается в квазиточку многомерного гиперпространства. Бесконечная линия тем самым одновременно оказывается точкой, полагающей начало и конец всякого становления. Всякая актуальная бесконечность замыкается в многомерность. Именно такой выход предлагает современная наука из бесконечных блужданий человеческой мысли вдоль единственной прямой — из лабиринта логического дискурса, возведенного две с половиной тысячи лет назад Зеноном Элейским. Выход за пределы этой прямой — необходимое требование диалектики.

В двадцатые годы XX столетия, когда Теодор Калуца и Оскар Клейн выдвинули идеи, заложившие основы последующего становления теорий великого объединения, А. Лосев писал: «Диалектика требует, что если нечто мыслимо, оно обязательно обладает твердой границей… Но диалектика, отличавшая “одно” от “иного”, требует, как мы видим, признания и тождества “одного” и “иного”… так как вообще ничего нет кроме космоса, то надо, чтобы инобытие поместилось внутри, самого же космоса, чтобы сам космос, внутри себя был многоразличен и разнообразен, чтобы его пространство уже само по себе было бы неоднородным» [15, с. 640–641]. Эта неоднородность обнаруживает себя прежде всего в антиномическом единстве размерности и движения, гравитации и материи. Гегель писал: «Сама материя есть стремление к центру, находящемуся вне ее… тяжесть материи определяет место, в котором находится ее центр. Если материя достигла того, чего она ищет в тяжести, то она слилась бы в одну точку» [7, т. 2, с. 66–67]. Именно это предельное состояние раскрывается в глубине падения материи — в той глубине, где сходятся пределы наименьшей размерности и наибольшей массы.

Примечательно, что на предельной границе всех движений, мыслимость которых отрицалась Зеноном, впервые открывается возможность разрешения его извечных парадоксов. Гегель полагал, что философия есть выворачивание бытия наизнанку; именно такое движение мысли обнаруживается и в интерпретации П. Флоренским симметрии Лоренца — Пуанкаре. Философия как мышление о бытии сущего предвосхищает тот вид, который предстоит принять физике будущего. «Вид» по-гречески — «идея». Философия усматривает бытие сущего в «идеях», и именно «идея» есть тот вид, в котором истина становится зримой. Эта возможность, допускаемая теорией Великого объединения в качестве первоосновы, связывает воедино моменты всякого становления и позволяет вещам оставаться тем, что они есть, не распыляясь в бездне дурной бесконечности. Это — свобода, трансцендентное основание всякого становления, последний принцип всех космических оформлений. В античной диалектике, как мы уже знаем, этот принцип выступает в качестве диалектического мгновения. А. Лосев писал: «…поскольку различие и тождество одной категории с другой возникает вне всякого времени и пространства, когда мы провели различия между одним и иным, — в этот же самый момент мы произвели и их отождествление: “вдруг” есть точка, от которой происходит изменение в одну или другую сторону, эта граница между бытием и становлением» [19, с. 500].

Древний индийский трактат «Камьяпапаривартасутра» приводит следующие слова Будды: «То, что мы называем вечным, есть одна из противоположностей, то, что называется переходящим, есть вторая противоположность. То, что лежит между этими двумя противоположностями, оно не подлежит исследованию, неизреченно, непроявленно, непостижимо и не имеет длительности» [23, с. 140]. «Непрекращение и невозникновение, неединое и немножественное, непреходящее и недвижное…» [21, с. 101]. Это состояние невыразимо посредством дискретных логических конструкций. Оно есть высший принцип, в котором все сущее — идеальное и материальное — словно сосредоточено в единой точке, являющей собой то сверхсущее Одно, которое пребывает выше всякого определения. К этой точке, превосходящей всякое определение, устремляли свой взор Будда и Лао-цзы, Платон и христианские мистики.

Таким образом, диалектическое мгновение — «некоторое четвертое», — замыкая бесконечную линию пространственно-временного континуума, на одном ее полюсе полагает многомерную гиперсферу, а на другом — основополагающий принцип квантовой механики. В этом заключена новизна каждого мгновения, содержащего в себе недостижимость предела как недостижимого начала становления — начала, выводящего в бытие все сущее. Зеноновская диалектика материи получает свое разрешение в теории Великого объединения и тем самым неизбежно приводит нас к парадоксу Эйнштейна — Подольского — Розена.

Один из самых проницательных мыслителей XX века М. Хайдеггер писал: «Пока мы не возвратимся к тому, что уже было помыслено, мы не возвратимся к тому, что все еще следует помыслить» [27, с. 79]. Именно это следует сказать и о парадоксе Эйнштейна — Подольского — Розена. В той или иной форме человеческая мысль сталкивалась с этим парадоксом с тех пор, как она себя помнит: от открытия создателями Вед, на самой заре разумного человечества, «некоторого четвертого» — до экспериментов Н. Козырева и теорий Великого объединения в фундаментальной физике. Впрочем, все это лишь отдельные вехи смиренномудрого вопрошания о целом, укорененного в живом опыте человеческого присутствия: от буддийской концепции пустоты до догмата Троицы в христианстве. Такова краткая история аватар, воплотившихся под покровом парадокса Эйнштейна — Подольского — Розена и являющих глубину мгновения настоящего. Каждый миллиметр нашего пути упирается в озаренную этим мгновением бесконечность. Эта бесконечность есть жизнь — всеприсутствующая потенция и точка, оживляющая и одухотворяющая целое. Переход через нее составляет сокровенное таинство нашей души.

        © Николай Илькевич, 1999
 

    Примечания и дополнения


1. Принцип необратимости предполагает некий предел, о котором не хотел знать элейский мыслитель. Впрочем, и в противоположной посылке принцип энтропии представляет собой инверсию древнего парадокса. Лишь объединив в сверхмыслимом единстве противоположные категории, диалектика выводит блуждающую мысль из лабиринта логического дискурса. Вселенная одновременно конечна и безгранична. Ф. Шлейермахер писал: «Все конечное существует только благодаря проведению его границ, которые должны быть как бы вырезаны из бесконечного; только так может оно в своих собственных границах быть бесконечным» [Речи о религии].

Это живое понимание бесконечности мы встречаем в индийском представлении о природе времени. Пропорция убывающей тетрады цикла маха-юги, наталкиваясь на исчерпывающий предел, являет принцип необратимости. Сам же предел в пожарах мировых циклов был неизъяснимо неисчерпаем

2. Новым шагом, подтверждающим справедливость этого положения, явился эксперимент, проведенный в 1998 году Г. Дж. Кимблом и его коллегами из Калифорнийского технологического института. Ученым удалось осуществить квантовую телепортацию — перенести квантовое состояние с одного потока фотонов на другой.

Мы можем предположить, что процессы квантовой запутанности созидают многочисленные системы пространственно-временных отношений, которые не распадаются на отдельные миры, но составляют единую систему гносеологической координации, направляющую эволюцию живого вещества — от возникновения молекулы ДНК до становления процессов сознания. Процессы квантовой запутанности составляют необходимый переход от мира идей к живому становлению. В этой таинственной глубине длится сакральная история человечества. Не здесь ли скрывается смысл всех магических ритуалов — от поэзии заговоров и заклинаний до высокого таинства Божественной литургии? Не эта ли несоизмеримая глубина является залогом нашей любви и нашего спасения?

3. Гегель указывает, что пространство без времени, как и время без пространства, как таковые не имеют места, т. е. являются бесструктурным ничто. Любопытно, что ряд целочисленных степеней длины, пересекаясь с рядом целочисленных степеней времени, дает размерность всех существующих физических величин [Техника — молодежи. 1981. № 1. С. 35].

Стивен Хокинг утверждает, что на самой ранней стадии существования Вселенной, соответствующей планковской эре — l \sim 10^{-33} см, t \sim 10^{-44} с, — «…время полностью опространствлено; еще точнее, следует говорить не о пространстве-времени, а о четырехмерном пространстве» [Hawking S. The Edge of Spacetime // The New Physics / Ed. P. Davies. Cambridge, 1989. P. 68]. При столь малых масштабах квантовые эффекты размывают различие между временем и пространством.

Это замечание следует понимать не как утверждение генезиса времени из пространства — как мы уже отмечали, такое утверждение лишено смысла, — но как указание на момент первичной флуктуации, когда все противоположности пространства стягиваются дополнительной размерностью в асимметричный фактор времени. Иными словами, асимметрия времени транспонирована в асимметрию пространства, трансфинитными величинами заполняя лакуны становления.

Все сказанное мы отнесем к времени протекшему. Совершенно прав А. Бергсон, спрашивая: «Можно ли адекватно представить время посредством пространства?» На этот вопрос мы отвечаем: «Да, если речь идет о времени протекшем; нет, если мы говорим о времени протекающем». Ибо истинная внеположность настоящего заключена в принципе мгновенности. Все дальнейшие рассуждения построены лишь на структурно-смысловом следствии этого сакрального принципа космогенеза.

4.Мы говорим о той абсолютной одновременности, которую обнаружил эксперимент А.Аспе.

5. В апокрифическом Евангелии от Фомы есть изречение, удивительно созвучное языку теории относительности: «Иисус сказал: «Если вам говорят: откуда вы произошли? — скажите им: мы пришли от света, от места, где свет произошел от самого себя… Если вас спрашивают: каков знак вашего Отца, который в вас? — скажите им: это движение и покой»» [Апокрифы древних христиан. М., 1989. С. 256].

Тот же мотив, освященный Светом Истинным, мы находим и в каноническом Евангелии от Иоанна [12, 35-36].

6. Разве впечатления, влечения и желания — не есть то, что неизменно остается за гранью конечности человеческого бытия? Разве язык — не есть то, откуда исходит первоначало всякого значения, нечто такое, что остается за значением? Человек, вместе с той судьбой, которая вершится в его страданиях, с тем желанием, которое он никогда не настигнет, и с тем языком, которым он бесконечно их выговаривает, никогда не достигнет абсолютного соприкосновения своего сознания и органов восприятия с реальностью. Как объект нашего знания, конечное человеческое бытие — одновременно и реальное, и невозможное — постоянно ускользает от себя. Ибо проблема ускользания, проблема прошлого, свершается в незримых провалах нашего существования.

Любовь и смерть, эрос и танатос, — не есть ли то условие, на котором только и возможно какое-либо познание? Прошедшие сквозь клиническую смерть остаются под знаком неизъяснимого света «Прямой Вертикальной Тропы» — состояния, описанного в тибетской «Книге мертвых».

Это вечное извлечение — покаяние — на еврейском языке тшува, возвращение — «есть дверь, которая выводит человека из тьмы и вводит в свет», — говорит св. Симеон Новый Богослов [Слово 79, 2 // Русск. пер. еп. Феофана. Вып. II. С. 319] — вскрывает великую иллюзию, покрывающую колодец бессмертной души. Чудище, которым мир пронзен, преодолев ее и цепляясь за нее, провидец Данте опрокидывается к небу мира иного. Как заметил П. Флоренский, эта сакральная точка Divina Commedia, где «гнет всех грузов отовсюду слился» [Песнь 34, 109], очерчена магическим кругом преобразований Лоренца — тем рубежом света, где кончается тяжесть и начинается опрокинутое в вечность пространство.

7. Н. А. Козырев полагал, что, по его гипотезе, скорость света почти в 137 раз превышает скорость хода времени. Если материальное тело достигнет скорости, близкой к скорости света, то, как показывают физические эксперименты, для самого тела ход его собственного времени не изменится, но относительно течения времени, измеренного в исходной системе координат пространственно-временного континуума, он бесконечно растянется. Минимальный промежуток собственного времени тела, движущегося с околосветовой скоростью, неподвижным наблюдателем будет восприниматься как бесконечно длительный. Время такого тела, замедляясь относительно времени наблюдателя, не исчерпывается его длительностью — оно как бы опережает его и переходит в его будущее, одновременно сосуществующее с прошлым и настоящим. Время существует постольку, поскольку существует иное ему — вечность. Континуум живого становления обретает актуальность в единой точке вечности, вмещающей все времена, в которых перемещаются точки-события.

8. Н. А. Козырев утверждал: «Время обладает особым, абсолютным свойством, отличающим будущее от прошлого, которое может быть названо направленностью, или ходом времени. Этим свойством определяется отношение причины к следствию, ибо следствие всегда находится в будущем по отношению к причине…».

Время, по Козыреву, обладает двумя свойствами:

Скалярным — выражающимся в существовании промежутков времени;
Векторным — представляемым псевдовекторами хода времени \pm i c_2, где c_2 — псевдоскаляр, представляющий собой скорость превращения причины в следствие и могущий служить мерой хода времени; i — орт направления причинно-следственной связи.
Введение Н. А. Козыревым псевдовекторной добавки к скалярному потенциалу времени имеет принципиальное значение для описания космогонических процессов. Эта добавка носит релятивистский характер и наиболее ярко проявляется как в микромире, так и в масштабах космических тел.

Во вращающихся небесных телах существует взаимодействие между быстро вращающимися экваториальными массами и медленно вращающимися массами вблизи оси. Ход времени таких тел отличается от обычного тем, что к нему геометрически добавляется линейная скорость вращения.

«Моменты собственного времени как материальные нити связывают центр действия с объектами, воспринимающими это действие… Время несет в себе организацию, структуру или негэнтропию…» — так Н. А. Козырев писал о мировом порядке и Высшем Духе его.

Живое, чувственное восприятие бесконечности у Н. А. Козырева есть физико-математическое выражение диалектического учения о нерасторжимости идеи и материи: идея действенна лишь тогда, когда она воплощена в материи, а материя действенна лишь тогда, когда она самодвижна.[11]

На вращающейся сфере точка на экваторе за один и тот же промежуток времени проходит больший путь, чем точка на полюсе. Согласно асимметричной механике Н. А. Козырева, эта разница влечет за собой различие в ходе времени. Различие хода времени порождает асимметричные силы напряжения, которые концентрируются в вершинах треугольников, на которые условно разбивается поверхность вращения. Возможно, именно эти силы вызывают колебательное движение земной оси, именуемое прецессией равноденствий. Н. А. Козырев назвал их асимметричными силами времени: они парны, действуют в противоположных направлениях и распространяются мгновенно.

Мгновенность — скрытая точка, лежащая между покоем и движением, между бытием и становлением. Не имея различий в самой себе, она исключает иное из себя. Открытые Н. А. Козыревым асимметричные силы мы будем рассматривать как ее отрицательное отношение к самой себе. Гегель писал об этом: «она исключает себя из самого себя и полагает себя как многое, но каждое из многих само есть единое, и поскольку оно ведет себя как таковое, то это всестороннее отталкивание переходит в свою противоположность — в притяжение» [Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. СПб., 1993. Т. 1. С. 239].

Эта излучающая пустоту точка — высший символ отражения — полагает абсолютное различие правого и левого. Фундаментальная наука утверждает, что элементарные частицы, из которых состоит вещество Вселенной, существуют лишь в зеркальной симметрии. Этот принцип обусловливает существование мира, причем граница симметрии пролегает не в глубине вещества, а вне его — в изнаночном, зазеркальном мире суперсимметрии.

Бытие сущего покоится в полагании себя перед самим собой. Гегель писал: «Так как жизнь как идея есть движение самой себя, благодаря которому она впервые делается субъектом, жизнь делает сама себя своим другим, противоположностью самой себя; она дает себе форму объективного бытия, чтобы возвратиться к себе и быть возвращенной» [Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. М., 1974. Т. 2. С. 363].

Морфология жизненных форм является иллюстрацией этого положения. Так, топология коры головного мозга отражает топологию форм внутриутробного зародыша и ушной раковины. Структура мозга отражает творческую направленность жизни. О путях жизни Аристотель писал: «Сверху начинается рост, справа — движение в пространстве, спереди — движение чувственного восприятия» [Аристотель. О небе, II, 284b28].

Опыты Н. А. Козырева показывают, что именно такую направленность имеет ход времени в нашей Вселенной. Этим, в частности, объясняется асимметрия правого и левого.

Современные исследования обнаружили, что у левшей, страдающих дисфункцией мозга, в отличие от правшей с аналогичными нарушениями психической деятельности, наблюдается обратная, зеркальная последовательность устной и письменной речи [Доброхотова Т. А., Брагина Н. Н. Асимметрия мозга и исследование сознания человека // Вопросы философии. 1993. № 4].

Приступы заболевания, по свидетельству самих больных, сопровождаются феноменом предвосхищения. Феномен заключается в приступообразной, внезапно и непроизвольно возникающей способности видеть, слышать и вообще «чувствовать» события, которых еще нет, но которые состоятся в будущем.

Субъективное восприятие времени у левшей при дисфункции мозга, в сумеречном состоянии сознания, обратно реальному — подобно восприятию героев Зазеркалья Л. Кэрролла. В Древней Руси почитали юродивых, полагая их безумие вещим.

Очевидно, интеллект является сдерживающей силой, контролирующей потоки бессознательного, связывающие нас с тайными глубинами мироздания. Рациональный мир с его законами есть мир вторичный. Н. А. Бердяев писал: «Первичное бытие до процесса рационализации и есть подлинное бытие, которое познаваемо не через понятие. Это могло быть сформулировано как различие первичного и вторичного сознания. Вторичное сознание связано с распадом на субъект и объект, оно объективирует познаваемое. Первосознание погружено в субъект как первореальность, или, вернее, в нем дано тождество субъекта и объекта» [Бердяев Н. А. Самопознание. М., 1990. С. 86].

Мир видимый и мир невидимый соприкасаются. В Древнем Египте существовали жрецы, которые в состоянии «осознанного сна» сопровождали души усопших в иной мир.

П. А. Флоренский писал: «Сон — вот первая и простейшая, то есть в смысле нашей полной привычки к нему, ступень жизни в невидимом… в сновидении время бежит, и ускоренно бежит навстречу настоящему, против движения времени бодрственного сознания. Оно вывернуто через себя, и, значит, вывернуты и все его конкретные образы. А это значит, что мы пришли в область мнимого пространства… Это — лики и духовные зраки вещей, зримые теми, кто в себе самом явил свой первозданный лик, образ Божий, а по-гречески — идею: идею сущего зрят просветлившиеся сами идеей, собою и через себя являющие миру, этому, нашему миру, идеи горнего мира… Сновидения есть знаменования перехода от одной сферы в другую и символ. — Чего? — Из горнего — символ дольнего, и из дольнего — символ горнего» [Флоренский П. А. Христианство и культура. М., 2001. С. 521, 528-529].

Не случайно эксперименты сотрудников Научно-исследовательского психоневрологического института им. В. М. Бехтерева обнаружили, что показатели электроэнцефалограмм иноков Александро-Невской лавры во время молитвы соответствуют состоянию сознания, характерному для так называемого медленного сна без сновидений, которое в бодрствовании наблюдается лишь у младенцев в возрасте до двух месяцев…

В древнеиндийском трактате «Мандукья-упанишада» излагается учение о четырех состояниях сознания, рассматриваемых как «стопы» — пада — высшей реальности. Согласно этой упанишаде, первой паде соответствует состояние бодрствования — джаграт, при котором сознание ориентировано вовне, на восприятие «грубых» объектов. Второй паде — тайджаса, «светящаяся», — присуще состояние сна со сновидениями — свапна. В «Брихадараньяка-упанишаде» [IV, 3, 9-10] говорится, что в этом состоянии пуруша с помощью «своего блеска» создает картины сновидений, используя в качестве материала «вещество» — матра, взятое из «всеохватывающего мира». Третья стопа — праджня, «мудрость», — соответствует сну без сновидений. Она определяется как «начало и конец творений». Четвертая пада именуется «четвертой» — турия. Это трансцендентная реальность, которую следует мыслить как «невидимую, неизреченную, неуловимую, неразличимую».

Таким образом, древняя наука утверждает, что переход от бодрствования ко сну, а далее — через ступени сна, через йогический транс — самадхи — ведет к границе иного мира…

Эту незримую границу, раскрывающуюся в морфологии форм Вселенной, древняя мысль созерцала в образе тетрактиса. В нашей терминологии мы помыслим ее как изохрональный треугольник темпорализованного пространства — как структурно-информационную форму, в которой пространственно актуализируется действие времени. Если принять гипотезу Н. А. Козырева, то асимметрия вершин такого треугольника, достигая устойчивости, разрешается в его центре. Козырев описывал это разрешение как ряд центробежных сил, взаимодействующих, по его выражению, «по законам геометрической оптики». Именно континуально-дискретные соотношения этого рода лежат, по Пифагору, в основе числовой и звуковой гармонии и задают меру времени — от музыкального интервала до индуистского цикла маха-юги. Примечательно морфологическое совпадение: структура пифагорейского тетрактиса — десять точек, собранных в треугольник — визуально повторяется в диаграмме, известной в физике как барионный декуплет. В ней десять тяжелых частиц упорядочены по квантовым числам. На это сходство обратил внимание Ф. Капра, сопоставивший декуплет, мезонный октет и древнекитайскую схему Фу Си [Capra F. The Tao of Physics, 1975]. Тождество здесь архетипическое. И в триграммах, и в семействах частиц мы видим одну логику: элементы пребывают в непрестанном взаимопревращении, где каждая фигура переходит в другую, а противоположное — частица и античастица, инь и ян — занимает полярное положение в целом. Физические диаграммы следует мыслить не как «ящик с частицами», а как карту возможных переходов энергии. Она течет не произвольно, а лишь по дозволенным «каналам» — тем, что сохраняет свои константы и задает вероятностную волну перемен. Весь набор элементов при этом как бы порождает сам себя через сеть обратных связей, где часть определяется целым, а целое — игрой частей. Это и есть древний принцип «все во всем», который в современной физике получил имя бутстрэпа.

И. Пригожин замечает, что «адекватное физическое описание хаотических систем эволюции во времени, включающее в себя необратимость и вероятность, достигается только на уровне ансамблей» [20, с. 256]. Возможно, впервые в истории человечества это положение воплотила в себе схема императора Фу Си.

Древние китайцы открыли, что целью и способом существования любой системы является энергообмен — перемены. Такие современные научные дисциплины, как синергетика, этология и др., сами того не подозревая, несут в себе принципы, сформулированные еще в классической «Книге перемен».

Исходя из принципов асимметричной механики, согласно которой ход времени порождает пару противоположно направленных сил, можно сказать, что направление от причины к следствию представляет собой влияние Ян, а все действующее в противоположную сторону — влияние Инь. Все встречающиеся в мире симметрии, геометрические системы и их направленности следует мыслить структурно-онтологически.

«Сущность, — по словам А. Ф. Лосева, — не просто отделена от явления, но осмысленным образом в него переходит, его осмысляет и оформляет» [Лосев А. Ф. История античной эстетики. Итоги тысячелетнего развития. Т. 1. М., 1992. С. 59].

В процессе поляризации асимметричных сил центробежное стремление преобразуется в центростремительное вращение. Н. А. Козырев полагал, что время сообщает системе энергию и момент вращения.

В «Книге перемен» говорится: «Когда в перемене наступает предел, совершается метаморфоза. Когда начинается метаморфоза, начинается вращение». На этом возвращении построена «Книга перемен». «И-цзин» — это книга, которая по кругу омывает «шесть пустот», то есть заключенный в себя космос.

«Перемены, — говорит комментатор XII века Чэн И-чуань, — это изменчивость, в которой мы меняемся со временем, для того чтобы следовать пути мирового развития. Книга эта столь широка и всеобъемлюща, что через нее мы надеемся встать в правильное отношение к законам нашей сущности и судьбы, проникнуть во все причины явного и сокровенного, исчерпать до конца всю действительность предметов и событий» [Щуцкий Ю. К. Китайская классическая «Книга перемен». СПб., 1992. с.53.

Процесс взаимодействия является процессом инверсии сил действия и противодействия. Силы по направлению меняются местами. Цикл как бы отразит себя и перейдет в зеркальную копию. Мы будем иметь два противоположных цикла – правый и зеркальный левый: универсальный закон диалектики – принцип движения категорий инь-ян. В цикле взаимодействия геометрия переворота сил отождествляет время. Этот универсальный закон, процесс эволюции во времени, мы проследим в 12-ти летнем цикле развития советской системы социализма:

1905 — 1917 — 1929 — 1941/\

\/1944 — 1956 -1968 — 1980 — 1991/1992

Процесс эволюции живых систем включает в себя диалектическое единство необратимости и вероятности, хаоса и порядка. Этот закон отражает принцип формирования человеческого тела — от спирали молекулы ДНК к спирали зародыша. Три зародышевых листка, формирующиеся из оплодотворенной яйцеклетки, сообща выстраивают, в частности, ушную раковину. Ушная раковина, будто отзываясь на это, зеркально отражает зародыш — в традиции аурикулотерапии точки наружного уха соотносят с соответствующими органами тела. Круг описанных перемен выявляет морфологию становления человечества: мировое время, пронизывая спираль исторического развития, проходит сквозь спираль зародыша к высшим формам проявления свободы в необходимости, замыкая диалектику человеческого развития. Словно морфология человеческого эмбриона отражает морфологию космогенеза.

В истории противоборствуют два механизма: с одной стороны — возрастание энтропии и, следовательно, растущее ограничение выбора, с другой — постоянное умножение «перекрестков», моментов выбора пути, точек бифуркации.

История человечества — глубоко своеобразное явление в развитии космоса, ее «перекрестки» символизируют высшие, надчеловеческие силы — свободы и судьбы. В этнических системах движущей силой являются деяния, необъяснимые выгодой или расчетом. Существует самопожертвование — пассионарность в смысле Л. Н. Гумилева, — лежащее в полосе свободы. Всю историю человечества можно представить как череду деяний, направленных на раскрытие этой свободы.

Вселенная, человек, история переплетены единым узором события-мгновения, полнота и неисчерпаемость которого покоится на бытии. Бытие таинственно выявляет его и, исполненное свободы, заново конструирует.

Процесс Творения развивается силой первоначального импульса и добавочного толчка. Эдуард Р. Дьюи, президент Фонда по изучению циклов (Пенсильвания), полагает: «Ведя исследования, мы приближаемся к самому сердцу мира; та структура, тот принцип, который мы изучаем, может быть положен в основу всей Вселенной. Мы можем сказать, что располагаем неопровержимыми свидетельствами существования в нашей природной среде каких-то сил, которые управляют всем человечеством, попеременно то стимулируя его, то погружая в депрессию. Эти же силы влияют на такие явления, как жизнь растений, погода и болезни… Одни и те же циклы выявляются во множестве естественных и социальных дисциплин» [Америка. 1978. Апрель. С. 30].

Профессор М. Мирошников высказывает гипотезу: «В материальных системах неорганической и органической природы существует дополнительная, не предусмотренная законом сохранения массы и энергии, энтропийная сила и эквивалентная ей по величине напряженность — иначе говоря, проницаемость — этих систем. Под влиянием происходящих в космосе неравновесных процессов они непрерывно меняются в любой материальной системе: Вселенная, подобно человеческому сердцу, пульсирует» [Техника — молодежи. 1988. № 1. С. 57]

Российский биофизик профессор Симон Эльевич Шноль обнаружил в своих экспериментах, что каждому сколь угодно малому отрезку времени соответствует неслучайный, закономерный вид гистограмм амплитуд флуктуаций. Мировые явления предстают при этом как колебательные процессы, которые, как установил ученый, отражают суперпозицию космологических вращений: Земли вокруг Солнца, Солнечной системы вокруг центра Галактики, Галактики вокруг своего аттрактора и т. д. [Шноль С. Э. Космофизические факторы в случайных процессах. Stockholm: Svenska fysikarkivet, 2009. 388 с.]. В мироздании, таким образом, не существует полностью замкнутых систем. Иерархия космологических вращений влияет на свойства и поведение материальной субстанции любой локальной области, внося в нее или унося из нее энергию и момент вращения, что перекликается с введенным Н. А. Козыревым понятием плотности хода времени. Древней науке эти космофизические влияния были известны…

Л. Н. Гумилев связывал эти космологические влияния с пассионарными толчками и описал их роль в историческом процессе формирования этносов. Он писал: «Наблюдаемая в природных процессах вспышка энергии — отрицательной энтропии — с последующей растратой представляет собой универсальный механизм взаимодействия системы со средой. Эта универсальность доказана И. Пригожиным для микрообъектов, в географии описывается как движение на популяционном уровне. Законы природы в общих своих формах едины для разных уровней организации материи, хотя и проявляют себя через многообразие. Этот исходный принцип диалектического монизма получил блестящее подтверждение в синергетике и этнологии» [Гумилев Л. Н. География этноса в исторический период. Л., 1990].

Согласно гипотезе икосаэдро-додекаэдрической структуры Земли Н. Гончарова, В. Морозова и В. Макарова, очаги всех известных древних культур и цивилизаций тяготеют к серединам сторон, вершинам и центрам изохрональных треугольников этой структуры. В энергетических узлах таких треугольников формируется структура биосферы Земли — и не только Земли.

По некоторым современным астрофизическим наблюдениям, крупномасштабная ячеистая структура Вселенной, в узлах которой сосредоточена основная масса галактик, морфологически близка к тетрактису. Таким образом, отвечая представлениям древних Упанишад и тайных доктрин Каббалы о строении небесного пространства — в «Чхандогья-упанишаде» [III] небесное пространство уподобляется пчелиным сотам, шестиугольная форма которых является центральным сегментом тетрактиса, — божественный тетрактис, замыкая круг, символически объединяет мир звезд и мир элементарных частиц.[1]



Тетрактис является элементом икосаэдро-додекаэдрической матрицы. В 2003 году при анализе данных космического аппарата WMAP — измерявшего разность температур реликтового излучения, приходящего из двух почти диаметрально противоположных точек неба, — была выдвинута гипотеза, что Вселенная обладает топологией додекаэдра Пуанкаре, то есть представляет собой замкнутое само на себя пространство [Luminet J.-P. et al. // Nature. 2003].

9. Отношения целых чисел натурального звукоряда Пифагора могут быть представлены как инверсия конечного ряда иррациональных чисел. Качественная симметрия выявляет при этом новую иррациональную систему, альтернативную существующим способам счисления, в которой в качестве основания выбрано иррациональное число, а через него уже выражаются остальные действительные числа.

10. Примечательно, что символы на схеме «Великого Предела» — Тайцзи ту — напоминают очертания фазы развития галактики, наблюдаемой современной астрофизикой, в центре которой находится сингулярность — черная дыра. Поразительна всеобщность закона, явленного в этой диаграмме

Литература

 1.Бергсон А., “Собрание сочинений”, М., 1992, т.1.
 2. Блаватская Е.П., “Тайная доктрина”, Смоленск,1993, т.1.
 3. Бринк Л., Энно М., “Принцип теории струн”, М., 1991.
 4. “Буддизм в переводах”, Альманах. Выпуск 1, С-П., 1992.
 5. “Вестник русского христианского движения”, Париж,1998, № 153.
 6. Гегель Г.В.Ф., “Лекции по истории философии”, С-П, 1993.
 7.Гегель Г.В.Ф., “Энциклопедия философских наук”, М., 1975.
 8.Карсавин Л., “О личности”, М., 1992.
 9. Делез Ж., “Складка, Лейбниц, барокко”, М., 1998.
 10.Кант И., “Критика чистого разума”, С-П., 1993.
 11. Козырев Н.А., “Причинная или асимметричная механика в линейном приближении”,     Пулково, 1958.
 12. Лосев А.Ф., “Бытие, имя, космос”, М., 1993.
 13. Лосев А.Ф., “Жизнь”, С-П., 1993.
 14. Лосев А.Ф., “История античной эстетики. Последние века”, 1988, ч.2.
 15. Лосев А.Ф., “Очерки античного символизма и мифологии”, М., 1993.
 16.Мэнли П. Холл, “Энциклопедическое изложение масонской герметической, каббалистической и розенкрейцеровской символической философии”, С-П., 1994.
 17. Патанджали, “Йога-сутра. Классическая йога” М., 1992.
 18.Плотин, “Избранные трактаты” М., 1994, т.1.
  19. Платон, “Собрание сочинений”, М., 1993, т.2.
 20. Пригожин И., Cтенгерс И. “Время, хаос, квант”, М., 1994.
 21. “Психoлогические аспекты буддизма”, Новосибирск, Наука, 1991.
 22. Рабби Шнеур Залман из Ляды, “Микутей амарин”, Вильнюс, 1990.
 23. Рерих Ю.Н., “Тибетский язык” М., 1961.
 24. П. Успенский, «В Поисках Чудесного», Петербург, 1992.
 25. Флоренский П.А., “Мнимости в геометрии”, М., 1922.
 26. Хайдеггер М., “Время и бытие”, М., 1993.
 27.Хайдеггер М., “Разговор на проселочной дороге”, М., 1991.
 28. Шевелев И. Марутаев М., Шмелев И., “Золотое сечение”, М., 1990.
 29. Eiusdem Gregorii “Physica, theologica, moralia et practica capita” Cl.Migne.
Heisenberg W.,“Schritte;ber Grenzen”, M;nchen, 1973.
 30. Satprem, “ Sri Aurobindo, or Journey of Consciousness”, chapter 15.
 31. Wheler J.A., 1983. “On Recognizing “law without law” American Journal of Physics, 51(5).