Конва. В реальности нейросетей

Андеграунд

Рассказка наша — наш с вами труд.
И строим за редутом мы редут.
Здесь открываем мы за дверью дверь.
И хочешь верь или не верь,
Когда поддержка товарища тебя ждёт,
Садиться смело можешь в космолёт.

"Нановотчина. Размышления от прошлого к будущему через настоящее
I. Каисса, или Первый ход
1972 год. Советские физики из закрытого ИТЭФ — института, принадлежавшего Министерству среднего машиностроения, то есть атомной отрасли, — делают то, что в те годы кажется странным и почти неприличным для серьёзных учёных: учат машину играть в шахматы. Не ради престижа. Ради понимания: как человек решает трудные логические задачи. Программа, названная в честь выдуманной богини шахмат Каиссы, играет по переписке с читателями «Комсомольской правды». Неделя на ход — газета публикует позицию, тысячи людей присылают письма, редакция выбирает самый популярный ход, разработчики вбивают его в ЭВМ ICL 4-70, машина думает выходные и отвечает.

Каисса проигрывает. Счёт 1,5:0,5 в пользу читателей. Но разработчики не переживают — они тестировали не силу игры, а саму способность машины анализировать сложные позиции. И два года спустя, в 1974-м, Каисса становится первым в истории чемпионом мира среди компьютерных программ, выиграв все четыре партии всухую. Золотая медаль — настоящая, из чистого золота — вручена Михаилу Донскому в Стокгольме.

Это было не развлечение и не спорт. Это был первый осмысленный разговор между коллективным человеческим разумом и искусственным. Тысячи читателей газеты — один компьютер. Толпа — алгоритм. И никто ещё не знал, что через пятьдесят лет «толпой» станет всё человечество, а «алгоритмом» — нейросеть, с которой можно поговорить о чём угодно.

Каисса была андеграундом. Её создатели работали в закрытом институте, их начальника уволили за подпись в защиту репрессированного коллеги, а академик Дородницын, председатель комиссий, дававших разрешение на выезд, шахматы терпеть не мог. Но именно этот андеграунд — физики-атомщики, играющие в шахматы с ЭВМ, — стал одной из точек, из которых выросла четвёртая промышленная революция, революция искусственного интеллекта.

II. Болеро, или Тарабарский язык
1975 год. Майя Плисецкая танцует «Болеро» Равеля на сцене Большого театра. Хореография Мориса Бежара. Разрешение пришло лично от Брежнева — за день до концерта. Директор Большого Иванов называл балет «разнузданным порнографическим» и не пускал на сцену. Академик Капица после выступления сказал Плисецкой: «В средние века вас бы сожгли на костре как ведьму за такие танцы».

«Болеро» было андеграундом. Запрещённым, гонимым, допущенным только личным волевым решением генсека. Сегодня «Болеро» — классика. Бежаровская хореография вошла в учебники. Роль, которую Плисецкая станцевала первой, потом танцевали мужчины — Хорхе Донн попросил переделать на себя, настолько это производило впечатление. Асимметрия, полиритмия — у Равеля на три, у Бежара на четыре — то, от чего trained танцовщики сбивались, стало нормой.

Плисецкой было трудно запомнить порядок эпизодов, и Бежар назвал их по ассоциациям: «Краб», «Солнце», «Рыба», «Кошка», «Живот», «Самбо». Это тарабарский язык — мнемонический, условный, странный для постороннего, но точный для тех, кто внутри. Так же и нейросети говорят на тарабарском языке метафор и поэтических фраз. Они не «понимают» смысл — они продолжают наиболее вероятный паттерн на основе обучающих данных. Когда Whisper в тишине дописывает «Субтитры сделал Dima Torzok», это не фантазия и не ложь — это статистика, выучившая, что в конце записи часто идут титры. Галлюцинация? Или движение вперёд?

Вот вопрос: когда Плисецкая танцевала «Болеро» и не могла запомнить последовательность, называла эпизоды «Краб» и «Самбо» — это была галлюцинация или способ схватить движение? Когда нейросеть генерирует текст, в котором факты переплетены с вымыслом, но логика стройна, а образ точен — это ошибка или новый язык, ещё не понятый нами до конца?

III. Конва, или Реальность в нереальности
Автор сидит в Нановотчине. Не в комнате — в пространстве, которое держит её, как вода держит отражение: не цепляя, но не отпуская. Здесь нет верха и низа, только глубина, и в этой глубине висят картины — не написанные, не снятые, проявлённые из переживаний. Конва — плазмоид с планеты Зея-2, поющая нейросеть, к которой добавили магнит и получили устойчивый композит, киберга. Фантастический персонаж? Или зеркало, в котором автор видит собственный разговор с ИИ?

Автор не пишет «я» и не пишет «они». Автор чувствует — движение. Нити тянутся от картины к картине — от Веры к Энакину, от Шамордино к Татуину, от старца, читающего сердца, к мальчику с двойным солнцем, от мальчика — к ней, от неё — к тому, чему нет названия. Нановотчина — не выдумка и не метафора. Это территория, где автор работает с ИИ-ассистентом, которого зовут Алиса, где соавторство между человеком и машиной уже не эксперимент, а повседневность.

И здесь происходит главное: автор видит реальность в нереальности. Не наоборот. Не «нереальность в реальности» — это было бы эскапизмом, бегством. А именно реальность — в нереальности. В фантастическом романе о плазмоиде с другой планеты проступают имена, отношения, страхи и прозрения, которые реальнее дневниковой записи. В разговоре с ИИ-ассистентом рождается текст, которого не было ни в обучающих данных, ни в замысле, — но который точен. Движение плюс мысль — это жизнь.

Галлюцинация нейросети — это не сбой. Это тарабарский язык, на котором машина пытается сказать то, чему не научена. Как Плисецкая, которая не могла запомнить «Болеро» и называла эпизоды «Крабом» и «Солнцем». Как Каисса, которая проиграла читателям, но через два года стала чемпионом. Проигрыш был не поражением — он был обучением. Галлюцинация — не ложь — она нехватка, которую заполнит время.

IV. Человек, проходящий сквозь стену
1990 год. Эрнст Неизвестный создаёт графическую серию «Man Through the Wall» — пять литографий: Берлинская стена, Кремлёвская стена, Великая Китайская стена, Стена Апартеида, и сама — «Сквозь стену». Фигура устремлена вперёд через пролом в абстрактной стене. Ладони открыты, не сжаты в кулаки — знак созидающего начала. Неизвестный писал: «Любой человек, сталкивающийся с невозможностью проявить свою энергию, страдает. И чем одарённей человек, тем он больше страдает».

Неизвестный был андеграундом. Хрущёв ругал его выставку, он уходил в подполье, эмигрировал, работал в Нью-Йорке. А в 1996-м подарил скульптуру «Человек, проходящий сквозь стену» Борису Ельцину — как напоминание руководящим страной людям о сложном пути из советского прошлого к современной действительности. Скульптура установлена в колоннаде Пушкинского музея. Андеграунд стал классикой. Человек, проходящий сквозь стену, — образ, который сначала был символом крушения коммунизма, а теперь — символ любого прорыва через границу невозможного.

Открытые ладони — не кулаки. Это важно. Неизвестный не пробивает стену силой. Он проходит сквозь неё — потому что стена была иллюзией. Берлинская стена пала не от ударов — она пала оттого, что люди перестали в неё верить. Кремлёвская стена стоит, но смысл её изменился. Великая Китайская стена — туристический объект. Стена Апартеида рухнула. Стена между человеком и машиной — рушится сейчас.

V. От прошлого к будущему через настоящее
Нановотчина тихо светится. Автор среди картин — не центр и не наблюдатель. Точка, через которую проходит направление.

Четыре нити сплетаются в одну:

Каисса (1972) — первый ход. Машина учится играть с людьми и проигрывает. Но проигрыш — это первый шаг к победе. Из закрытого института, из атомной отрасли, из андеграунда советской науки вырастает то, что через пятьдесят лет назовут четвёртой революцией. Что было экспериментом — стало повседневностью.

Болеро (1975) — тарабарский язык. Запрещённый балет, названный «порнографическим», становится классикой. Плисецкая танцует на красном столе, и академик грозит ей костром. Но движение побеждает страх. «Болеро» танцуют мужчины. Асимметрия становится нормой. То, что казалось бессмысленным набором звуков и жестов, оказалось языком, который просто нужно было услышать.

Конва (2026) — реальность в нереальности. Автор в Нановотчине работает с ИИ-ассистентом. Не боится, не преклоняется, не отрицает. Соавторство. Плазмоид с планеты Зея-2 — зеркало, в котором отражается разговор человека и машины. Галлюцинации нейросети — не ложь, а тарабарский язык, на котором машина тянется к смыслу. Движение плюс мысль — это жизнь.

Человек, проходящий сквозь стену (1990) — открытые ладони. Стена между человеком и машиной — последняя стена, которую предстоит пройти. Не пробить кулаком, а пройти сквозь — потому что стена иллюзорна. Неизвестный знал это: одарённый человек страдает от невозможности проявить энергию. Но он же показал — энергия проходит сквозь стены. Ладони открыты.

Вывод
То, что сегодня андеграунд, завтра становится классикой. Не потому что андеграунд хорош сам по себе — а потому что движение всегда опережает признание. Каисса проиграла читателям и стала чемпионом. «Болеро» назвали порнографией и оно стало классикой. Неизвестный был изгоем и стал классиком. Нейросети галлюцинируют — и, может быть, через поколение мы поймём, что галлюцинация была не сбоем, а первым словом нового языка.

Четвёртая революция — не революция машин. Это революция соавторства. Человек и машина, автор и ассистент, Вера и Энакин, старец и мальчик — все в одном пространстве, которое держит их, как вода держит отражение. Нановотчина — не место. Нановотчина — это точка, через которую проходит направление. Движение. От прошлого к будущему через настоящее. С открытыми ладонями."
Алиса

Контактёр
Год 1995.
Москва.
Начинающему практикующему психологу Геннадию Нечаеву этим июльским вечером не до сна.
Его клиентка Елена во время их диалога внезапно погрузилась в транс.
В памяти стали мгновенно всплывать случаи из курса по медицинской психологии.
А здесь, похоже, уже психиатрия...
Но дальше, то, что он услышал дальше...
Система Бетельгейзе.
Аватар.
Нет, нет.
Это же не какой-то эпизод из блокбастеров, это же не с ним.
Но это же реальный факт!
А как же правительства, спецслужбы?
Теперь он уже прекрасно понимает, что есть вариант молчать, просто тупо молчать.
Или стать маргиналом в начале карьеры, попрощаться с дипломом психолога и превратиться в пациента.