Один выстрел в губернском суде

Скучно на этом свете, господа!
- Н. В. Гоголь



В губернском городе N все знали генерала-майора в отставке Николая Андреевича Бекетова.
 Знали его и любили.
 Он служил Отечеству без малого тридцать пять лет, участвовал в нескольких походах, был дважды ранен, имел несколько орденов и никогда, насколько помнили старожилы, не рассказывал о своих военных подвигах, если только его к тому не принуждали обстоятельства. Солдатам своим он никогда не говорил «ты, скотина», «ты, дурак» или чего-либо подобного, чем в старину и даже в более поздние времена некоторые начальники считали себя вправе отличать начальственный сан от нижнего звания.
Напротив, Николай Андреевич полагал, что солдат есть такой же человек, как и генерал, только сапоги у него хуже.
Этого мнения он держался всю жизнь.
В отставке он жил в собственном доме на тихой улице, недалеко от сада городского головы. Семейство у него было большое: жена Елизавета Павловна, два сына, дочь, зять, несколько внуков. Дом его отличался тем особенным порядком, который бывает не от строгости хозяина, а от того, что всякий в доме знает своё место и при этом никому не приходит в голову другого с места сгонять.
Николай Андреевич любил книги, охоту и рыбалку.
К охоте он относился серьёзно, а к рыбалке ещё серьёзнее. На охоте он мог пройти десять вёрст по лесу и вернуться с пустой сумкой совершенно довольным, потому что, по его словам, «лес сегодня был прекрасен, а зверь имел счастье остаться живым».
К рыбалке же он относился как к науке.
У него были удочки, лесы, крючки, поплавки и приманки, которым он давал собственные названия и о которых мог говорить часами.
Кроме того, Николай Андреевич любил хорошо поесть.
Это была, пожалуй, единственная слабость, которую за ним знали. Но и тут он не переходил границ. Он любил хороший обед, а не обжорство; любил выпить рюмку водки с хозяином дома, но не любил пьяниц; любил пирог с рыбой, но считал, что пирог без начинки есть оскорбление человеческого достоинства.

Накануне того дня, о котором идёт речь, Николай Андреевич был приглашён на крестины к одному из своих старых приятелей. Он приходился крёстным отцом новорождённому мальчику.
Крестины прошли благополучно.
После церкви все отправились к хозяину.
На столе были солёные грибы, расстегаи, пироги с капустой, пироги с рыбой, холодная телятина, селёдка, огурцы, несколько видов закусок, а потом явилась уха, которую Николай Андреевич похвалил дважды, что означало высшую степень одобрения.
После ухи хозяин поставил на стол хреновуху.

- Николай Андреевич, за крестника.
- За крестника грех не выпить.
Выпили.
Потом хозяин сказал:

- А теперь, Николай Андреевич, за здоровье матушки.
- За матушку тем более.

Выпили. Потом явился расстегай.
Николай Андреевич посмотрел на него, вздохнул и сказал:

- Вот за этот расстегай я готов отвечать перед любым начальством.

Хозяин засмеялся.

- Так что же, ещё?
- После такого расстегая - непременно.

Домой генерал возвратился не поздно, но и не рано.
Елизавета Павловна встретила его в передней.

- Хорошо посидели?
- Очень.
- Опять тебя накормили?
- Я сопротивлялся.
- Разумеется.
- Но силы мои оказались недостаточны.

Елизавета Павловна посмотрела на него с улыбкой.

- Завтра ведь в суд.
- Помню.
- К десяти.
- Помню.
- И не опоздай.
- Я генерал, Елизавета Павловна. Я могу опоздать на бал, на охоту, на обед, но на суд не опоздаю.

И действительно, утром он был уже на ногах.

Дело, ради которого Николай Андреевич должен был явиться в губернский суд, тянулось давно.
Тяжба возникла между двумя ветвями одного почтенного семейства.
Покойный статский советник Аркадий Петрович Лопухин оставил после себя дом, имение, лес, некоторую сумму денег и такое количество движимого имущества, что при поверхностном рассмотрении могло показаться, будто человек этот всю жизнь только тем и занимался, что приобретал вещи.
Были там шкафы, кресла, комоды, часы, картины, ружья, книги, фарфоровая посуда, серебро, письменный стол, несколько старинных икон и даже один глобус, происхождение которого никому точно известно не было.

Генерал был вызван в суд потому, что хорошо знал покойного Лопухина и мог сообщить некоторые обстоятельства, касавшиеся его последней воли.

Бекетов был старым другом Аркадия Петровича и в последние месяцы его жизни бывал у него почти ежедневно.

Без его показаний дело не двигалось.

Наследники поссорились прежде всего из-за дома. Потом из-за земли. Потом из-за леса. Потом из-за мебели. Потом из-за сервиза. А затем, когда всё это уже было исчерпано, они принялись спорить о том, кому принадлежала сахарница.
Сахарница была серебряная. Именно поэтому спор вокруг неё приобрёл особенную ожесточённость.
Одна сторона утверждала, что покойный намеревался оставить её племяннице. Другая сторона утверждала, что никакого такого намерения не существовало. На это первая сторона отвечала, что намерение существовало, хотя письменно нигде не выражено. Вторая сторона возражала, что намерение, нигде не выраженное, не может считаться намерением. Первая сторона отвечала, что тогда половина человеческой жизни вообще должна быть признана несуществующей. На это вторая сторона заявляла, что суд занимается не человеческой жизнью, а наследственным правом.
В конце концов спор дошёл до того, что один поверенный назвал доводы другого «юридическим недоразумением». Другой счёл это личным оскорблением.
Председатель объявил, что личные отношения поверенных его не интересуют.
Тогда они оба стали говорить громче.
В это время и появился Николай Андреевич. Его встретили с величайшим почтением.
Председатель встал. Поверенные поклонились. Секретарь подвинул ему стул.

- Николай Андреевич, благодарю Вас, что нашли возможность прибыть.
- Помилуйте. Я ведь обещал.
- Для нас Ваши показания имеют большое значение.
- Очень хорошо. Постараюсь не испортить дела.

Он сел.
Вскоре заседание возобновилось. И началось.

- Если угодно суду, - говорил один поверенный, - я должен прежде всего обратить внимание на то обстоятельство, что воля покойного...
-  Позвольте, - перебил его другой.
- Я ещё не закончил.
- Но Вы вводите суд в заблуждение.
- Я?
- Именно Вы.
- Господа, - сказал председатель.
- Прошу занести в протокол...
- Господа!

Наступила тишина.

- Продолжайте.

Первый поверенный продолжил. Через несколько минут второй опять перебил его. Потом первый перебил второго. Потом оба стали говорить одновременно.
Николай Андреевич сидел спокойно. Он слушал. Иногда улыбался. Один раз взглянул на потолок. Другой раз посмотрел на часы.
Когда спор перешёл на комод красного дерева, он заинтересовался.

- Простите, - спросил он у сидевшего рядом чиновника, - а комод большой?
- Не знаю, Николай Андреевич.
- Странно.
- Что именно?
- Два часа спорят о комоде, а никто не знает, большой он или маленький.

Чиновник едва удержался от смеха.
Спор тем временем продолжался.

- Комод находился в спальне!
- Именно поэтому он и не мог быть передан Вашей доверительнице!
- Почему?
- Потому что спальня принадлежала покойному!
- Но комод не есть недвижимое имущество!
- Я этого и не утверждал!
- Вы именно это утверждали пять минут назад!
- Я утверждал другое!
- Что же?
- Что...

Здесь оба остановились. Каждый старался вспомнить, что именно он утверждал пять минут назад.
Николай Андреевич посмотрел на них с добродушным любопытством.
Ему вспомнилось одно военное учение, когда два полка в течение целого дня маневрировали друг против друга, а потом выяснилось, что неприятель уже ушёл.
«И здесь, кажется, -  подумал генерал, - та же самая тактика».
Через некоторое время спор перешёл на серебряную сахарницу. Затем на две чайные чашки. Потом выяснилось, что чашек было не две, а три. Потом выяснилось, что третья чашка вовсе не была чашкой, а сливочницей.
Это вызвало новый спор.
Наконец одна из сторон заявила, что противная сторона вообще не имеет нравственного права претендовать на наследство.
На это другой поверенный ответил, что нравственное право не входит в число юридических оснований наследования.

- А жаль, -  сказал Николай Андреевич.

Председатель посмотрел на него.

-  Вы что-то сказали?
- Ничего.

Генерал снова замолчал.
К обеду стороны успели поссориться между собою три раза, между поверенными произошло два взаимных обвинения в недобросовестности, а один молодой человек из числа слушателей был удалён за то, что громко засмеялся.
После этого заседание продолжилось.
Пошли речи. Речь одного поверенного была длинная. Речь другого была ещё длиннее. Потом стали читать документы. Документы читались обстоятельно. Затем читались показания. Показания читались ещё обстоятельнее.
Потом председатель начал что-то объяснять. Потом один из членов суда. Потом другой.
Николай Андреевич сидел прямо и старался слушать. Он даже несколько раз кивал. Но слова постепенно теряли для него значение. «Наследственные права... имущественные отношения... юридическое толкование... воля завещателя...». Всё это слилось в один ровный, тёплый, бесконечный шум.
Он моргнул.
Посмотрел на окно. На улице светило солнце. Где-то кричала ворона. Ветер шевелил листья.
Генерал вспомнил вчерашнюю уху. Потом расстегай. Потом хреновуху.
И подумал, что человек, которому с вечера было подано столько добрых вещей, а утром пришлось слушать столько плохих слов, имеет некоторое право на отдых.
Он прикрыл глаза. Открыл. Потом снова прикрыл. На этот раз сон оказался сильнее.
Николай Андреевич задремал. Он спал тихо. Даже очень тихо.
Возможно, он так и просидел бы до конца заседания, если бы в этот самый момент один из поверенных не дошёл до наиболее существенной части своей речи.

- И потому, господа, принимая во внимание все изложенные мною обстоятельства, нельзя не признать, что действия противоположной стороны...

Тут произошёл выстрел. Нет. Слово «выстрел» было бы недостаточно. Это был залп.  Мощный, протяжный, оглушительный. Он раздался совершенно неожиданно, прокатился под сводами зала и отдался в оконных стёклах.
Секретарь выронил перо. Один из поверенных замер с поднятым пальцем. Председатель застыл. Несколько дам закрыли лица платками. Кто-то в дальнем конце зала кашлянул.
Николай Андреевич открыл глаза. Несколько секунд он сидел неподвижно. Потом вспомнил всё. Взглянул направо. Налево. Окинул взглядом зал. И, к собственному удивлению, не почувствовал ни особенного смущения, ни страха.
Ему стало интересно.
Он всю жизнь служил в армии. Он знал, как ведут себя люди после первого пушечного выстрела. И теперь ему было любопытно посмотреть, как поведут себя эти господа.
Председатель кашлянул.

- Прошу... соблюдать тишину.

Николай Андреевич чуть не рассмеялся.

«Тишина уже соблюдается», -  подумал он.

Секретарь наклонился к председателю.

- Как записать?
- Что?
- Это обстоятельство.

Председатель посмотрел на него с выражением человека, которому впервые в жизни задали вопрос, не предусмотренный никаким уставом.

- Никак.
- Но ведь оно было.
- Я знаю, что было.
- Следовательно...
- Следовательно, -  резко сказал председатель, -  продолжайте писать.

Секретарь взял перо. Перо дрожало.
Николай Андреевич поднялся.

- Господа, -  сказал он спокойно, - если вы желаете установить обстоятельства происшедшего, то я готов дать объяснение.

В зале стало ещё тише.
Председатель посмотрел на него.

- Николай Андреевич...
- Именно я.

Поверенный опустил глаза. Кто-то в углу хихикнул.
Председатель покраснел.

- Мы не ставим Вам этого в вину.
- Очень хорошо.

Генерал сел. Потом добавил:

- Но должен заметить, что для человека, всю жизнь служившего в артиллерии, я был несколько удивлён силою произведённого мною выстрела.

На этот раз засмеялись уже несколько человек. Председатель строго посмотрел на зал.
Николай Андреевич продолжал:

- Насколько могу судить, орудие было заряжено без моего ведома.

Кто-то прыснул.

- А потому, - продолжал генерал, - если господа желают составить по сему поводу протокол, я прошу только указать, что действие было произведено непреднамеренно, без злого умысла и без участия посторонних лиц.

Председатель опустил голову. Секретарь уже смеялся, спрятав лицо за бумагами.
Наконец один из поверенных сказал:

- Николай Андреевич, смею заметить...
- Не надо, - мягко ответил генерал. -  Я Вас понимаю.

Он помолчал.

- Но, господа, право же, вы придаёте этому делу гораздо больше значения, нежели оно того заслуживает.

Председатель хотел что-то сказать, но генерал уже продолжал:

- Человек есть существо весьма несовершенное. Он может ошибиться в слове, в поступке, в расчёте, в выборе наследника, в оценке сахарницы и даже в силе собственного выстрела.

Зал зашевелился.

- И всё это, -  сказал он, - ещё не требует особой комиссии.

Теперь уже смеялись открыто. Председатель тоже не удержался от улыбки.
И тут один из молодых чиновников, видимо, решивший воспользоваться благоприятным моментом, спросил:

- Но, Николай Андреевич, разве подобное возможно у человека вашего возраста?

Генерал посмотрел на него.

- Молодой человек, - сказал он, - природа не знает чинов.

В зале стало тихо.

- Ей безразлично, тайный ли перед нею советник, околоточный надзиратель, волостной писарь или простой крестьянин. Даже статский советник, несмотря на все свои заслуги перед государством, не получает от неё освобождения.

Кто-то кашлянул.

- Не обходит она и женщин.

Дамы зашевелились.

- Хотя последние, разумеется, обладают большим искусством сохранять подобные обстоятельства в тайне.

Теперь смеялись уже все. Даже председатель.

Генерал продолжал совершенно невозмутимо:

- Так что не вижу оснований искать здесь преступника. Если же господа хотят искать виновного, то пусть сначала выяснят, кто вчера вечером подал мне третью рюмку хреновухи.

- Вот это уже другое дело! - крикнул кто-то.

Николай Андреевич рассмеялся.
Напряжение исчезло.
И заседание, которое ещё четверть часа назад казалось самым важным событием в губернии, вдруг стало обыкновенным заседанием.
Только секретарь ещё долго не решался посмотреть генералу в глаза.


Однако на этом дело не кончилось. В тот же вечер о происшествии знала уже половина города. На другой день знали все.
В трактире рассказывали, что генерал «так выстрелил, что стёкла задребезжали».
В купеческой лавке утверждали, что «грохот слышен был чуть не на соборной площади».
Один чиновник уверял, что ничего особенного не произошло.
Другой говорил:

- Как ничего? Я сам видел, как секретарь перо уронил.

Третий сообщал:

- Да ведь председатель на целую минуту речь прекратил.

Дамы рассказывали историю с такими подробностями, которых, разумеется, никто из них знать не мог.
Молодые люди пересказывали происшествие с величайшим удовольствием.
Но почти никто не смеялся над самим генералом. Потому что город знал Николая Андреевича.
И постепенно разговор принимал совсем другой оборот.

-Да ведь как же так?
- Что именно?
- Как человека-то довели?
- Кого?
- Бекетова.
- Да чем довели?
- А вот этими своими тяжбами, бумагами, кляузами, крючкотворством.
- Да уж конечно. Человек всю жизнь прожил достойно.
- Генерал всё-таки.
- Да при чём тут генерал? Он прежде всего человек.
- Вот именно.

И всё чаще стали говорить: «Молодец Николай Андреевич». «Выдал им по полной». «Давно им кто-нибудь должен был сказать, что они с этим своим судом делают». «А он сказал». «Не словами, так хоть артиллерией».
Последнее выражение особенно понравилось горожанам.
Через неделю один из бывших солдат генерала встретил его на улице, снял шапку и сказал:

- Здравия желаю, ваше превосходительство.
- Здравствуй, Степаныч.

Старик помялся.

- А хорошо Вы им тогда, ваше превосходительство.

Генерал сделал вид, что не понял.

- Кому?
- Да этим... в суде.
- А, -  сказал Николай Андреевич. -  Так ты тоже слышал?
- Весь город слышал.

Генерал рассмеялся.

- Вот ведь финтихрюндия какая.

Степаныч тоже улыбнулся.

- Заслужили, ваше превосходительство.
- Ну, это уж ты сам решай.

И пошёл дальше.

Дома его ждали к ужину. Елизавета Павловна сидела за столом с детьми и внуками.
Едва генерал вошёл, младший внук бросился к нему.

- Дедушка! А правда, что ты в суде из пушки стрелял?

Николай Андреевич остановился.

- Кто тебе это сказал?
- Володя.
- А Володе кто сказал?
- Папа.

Все засмеялись.

Генерал снял сюртук.

- Ну, если уж это известно внукам, то дело действительно получило губернскую огласку.

Он сел за стол.

- Рассказывай, - сказала Елизавета Павловна.
- Что рассказывать?
- Всё.
- Всё уже рассказано.
- Мне ты не рассказывал.

Николай Андреевич посмотрел на жену.

- Хорошо. Только прошу не перебивать.
- Никто не будет.

И он рассказал. Рассказал о тяжбе. О комоде. О сахарнице. О двух чашках и одной сливочнице. О поверенных, которые обвиняли друг друга в недобросовестности. О председателе. О скучных речах. О том, как он задремал. И наконец -  о выстреле.
Когда генерал дошёл до места, где секретарь спросил, как это записать, старший сын уже смеялся.
Когда дошёл до «природа не знает чинов», дочь закрыла лицо руками.
Елизавета Павловна старалась сохранить серьёзность, но не смогла.
А младший внук спросил:

- Дедушка, а пушка была большая?
- Очень.
- А сколько у неё было колёс?
- Ни одного.

Мальчик задумался.

- Тогда это была плохая пушка.

Генерал посмотрел на него.

- Напротив. Орудие оказалось весьма исправным.

Смех за столом сделался таким сильным, что служанка в соседней комнате тоже начала улыбаться.
Николай Андреевич взял кусок хлеба.

- Самое же смешное, -  сказал он, - что эти люди весь день спорили о наследстве. А потом один маленький случай заставил их забыть и о доме, и о лесе, и о сахарнице.
- А кто выиграл тяжбу? - спросил сын.
- Не знаю.
- Как не знаешь?
- После выстрела мне стало неинтересно.
- А что же суд?
- Суд, вероятно, продолжил.

Он подумал.

- Такие учреждения обладают замечательной способностью продолжать.

Елизавета Павловна посмотрела на мужа.

- А тебе не было неловко?

Николай Андреевич немного помолчал.

- Поначалу -  нет.
- Почему?
- Потому что я спал.

Все засмеялись.

- А потом?
- Потом мне стало интересно.
- Что именно?

Генерал оглядел сидевших за столом.

- Как люди, которые считают себя весьма разумными, станут поступать с тем, для чего у них нет инструкции.

Наступила короткая тишина.

- И что же?
- Они сначала испугаются.
- А потом?
- Потом составят бумагу.

Сын рассмеялся.

- А потом?
- Потом назначат человека, который должен будет рассмотреть эту бумагу.
- И?
- И этот человек напишет другую бумагу.

Дочь сказала:

- Папа, ты неисправим.
- Я служил Отечеству тридцать пять лет. Исправлять меня было поздно.

Все опять засмеялись.
Младший внук придвинулся к деду.

- Дедушка, а ты ещё будешь стрелять?
- Нет, Петенька.
- Почему?
- Потому что один выстрел в губернском суде - уже достаточно.

Мальчик подумал и спросил:

- А если они опять будут ругаться из-за сахарницы?

Генерал посмотрел на него.

- Тогда, пожалуй, придётся идти с удочкой.
- Почему с удочкой?
- Чтобы ловить тех, кто клюнет.

За столом снова раздался смех.


На следующий день генерал отправился на рыбалку.
Он сидел на берегу тихой речки, держал удочку и смотрел на поплавок. Вода была спокойная. Лес стоял зелёный. Никаких председателей, поверенных, секретарей и наследников поблизости не было.
Николай Андреевич вздохнул с удовольствием.

- Вот это, -  сказал он, - учреждение.

Поплавок качнулся. Генерал взял удочку обеими руками. Всё было тихо.
И только далеко, на другом берегу, мальчишка крикнул:

- Дедушка! А правда, что Вы в суде из пушки стреляли?

Николай Андреевич рассмеялся.

- Правда, братец!
- А сильно?

Генерал посмотрел на неподвижный поплавок.

- Достаточно.

И снова принялся смотреть на воду.
Так, совершенно неожиданным образом, одно маленькое человеческое обстоятельство, которому при иных условиях никто не придал бы никакого значения, стало на несколько дней предметом разговоров всей Губернии.

Одни говорили, что Николай Андреевич Бекетов опозорился. Другие говорили, что он, напротив, показал себя человеком совершенно простым и потому ещё более достойным уважения.
Третьи же, которых в губернском городе было большинство, рассуждали несколько иначе: «Как же надо было довести такого доброго человека, чтобы он в суде из пушки заговорил?»
И, пожалуй, в этом суждении было более здравого смысла, нежели во всех бумагах, поданных по делу Лопухиных.
Какова же мораль сей басни? Да никакой. Человек пообедал, заснул и выстрелил. А если кому из читателей угодно искать здесь глубокий общественный смысл - милости просим.Нам же довольно и того, что губернский суд его не нашёл.
На этом всё.