Семьдесят первое февраля

Глава I

Будильник зазвонил в семь ноль-ноль. Аркадий Львович Моцкин, программист среднего звена, старший лаборант отдела темпоральных исследований НИИ «Хронос», открыл глаза и сразу понял: что-то не так.

За окном шёл снег. Вчера, то есть, простите, в предыдущей итерации, шёл дождь. Он это точно помнил, потому что промок по дороге на работу и весь день чихал, а профессор Штейн смотрел на него с осуждением и говорил: «Моцкин, вы либо простудились, либо пьяны. Я пока не понял, что именно». Во-вторых, кот Барсик сидел на подоконнике и смотрел на Аркадия Львовича с выражением, которое можно было бы перевести как: «Опять?» В-третьих, часы на тумбочке показывали 71 февраля.

Аркадий Львович закрыл глаза. Открыл. Часы не изменились. Он протёр их рукавом пижамы. Не помогло. Он потряс их. Они обиделись и показали 71 февраля, 7:01.

— Так, — сказал Аркадий Львович вслух. — Так-так-так.

Он встал. Надел тапки. Пошёл на кухню. На кухне стояла вчерашняя, то есть позавчерашняя, то есть — о господи — той же самой итерации кастрюля с борщом. Борщ был свежий. Или несвежий. Он уже не помнил. Он помнил только, что варил его тридцать раз. Или триста. Он сбился. Он сбился давно. Ещё на сорок второй итерации. Или на сто сорок второй. Он вёл дневник, но дневник тоже сбивался.

— Борщ, — сказал Аркадий Львович. — Привет.

Борщ не ответил. Он был борщ. Он просто был.

Кот Барсик вошёл на кухню. Сел. Посмотрел на Аркадия Львовича. Потом на борщ. Потом снова на Аркадия Львовича. В его взгляде читалась вся история человечества: рождение, расцвет, закат, гибель цивилизаций. И всё это — с оттенком лёгкого презрения.

— Что? — спросил Аркадий Львович. — Что не так?

Кот отвернулся. Кот знал. Кот знал всё. Но кот молчал. Коты умеют молчать. Это их главное преимущество перед людьми.

Аркадий Львович сел за стол. Налил чай. Чай был горячий. Как всегда. Как вчера. Как позавчера. Как в каждой итерации.

Он сделал глоток. Потом ещё один. Потом поставил чашку и сказал:

— Ладно. Попробуем ещё раз.

***

Аркадий Львович был не героем. Не гением. Не избранным. Он был старшим лаборантом. Он мыл пробирки. Он заваривал чай. Он мечтал о повышении. Он ходил на работу. Он возвращался домой. Он смотрел телевизор. Он спал. Он просыпался. Он снова шёл на работу.

А потом всё сломалось.

Это случилось двадцать лет назад. Или двадцать тысяч. Он не знал точно. Время в петле не имело значения. Время в петле было фикцией. Время в петле было насмешкой.

Он помнил тот день. Тот самый день. 71 февраля. Он пришёл на работу. Он вошёл в лабораторию. Он увидел профессора Штейна, который стоял у пульта и что-то нажимал. Профессор был бледный. Профессор был испуганный. Профессор был — впервые за всё время — не уверен в себе.

— Моцкин, — сказал профессор. — Кажется, я что-то нажал.

— Что вы нажали?

— Не знаю. Но, кажется, это было не то.

Это было не то. Это было совсем не то. Это было эксперимент «Вечность» — попытка замкнуть время на самом себе. Профессор Штейн хотел остановить время. Чтобы успеть. Чтобы доделать. Чтобы не умереть. Он боялся смерти. Он боялся старости. Он боялся, что не успеет. Он нажал кнопку. И время остановилось.

Но не так, как он хотел.

Оно замкнулось. На 71 февраля. На день, которого не существует. На день, которого никогда не было. На день, который наука не предусмотрела.

С тех пор прошло двадцать лет. Или двадцать тысяч. Никто не знал. Потому что счёт времени в петле не имел смысла. Каждый новый цикл начинался с 71 февраля и заканчивался 71 февраля. Между ними было двадцать четыре часа. И эти двадцать четыре часа повторялись. Снова. И снова. И снова.

Аркадий Львович был единственным, кто помнил. Ну, почти единственным. Профессор Штейн тоже помнил. Но профессор Штейн пил. Он пил каждый день. Или каждую итерацию. Он пил, чтобы забыть. Но не забывал. Он просто пил.

Глава II

Проблема темпоральных петель известна науке давно — с тех самых пор, как в 2087 году доктор Феликс Шварцкопф из Берлинского института хронофизики случайно замкнул свой ускоритель сам на себя. Тогда петля длилась три секунды. Шварцкопф успел сварить кофе, выпить его, уронить чашку, поймать её, снова уронить и снова поймать. Три секунды. Тридцать раз. Он потом три месяца не мог смотреть на кофе.

Со временем технологии совершенствовались. Петли становились длиннее, стабильнее, интереснее. Учёные научились создавать петли длиной в час, в день, в неделю. Петля длиной в год считалась пределом возможного — до тех пор, пока в 2091 году группа исследователей из Токио не запустила эксперимент «Вечность», который должен был замкнуть время на самом себе на неопределённый срок.

Эксперимент провалился. Или, вернее, удался. Петля замкнулась. Но не на год. И не на два. Она замкнулась на 71 февраля.

Почему именно на 71 февраля? Наука не знала. Наука разводила руками. Наука писала отчёты. Наука получала гранты. Наука ничего не понимала.

71 февраля — это не дата. Это ошибка. Это сбой. Это глюк в системе мироздания. Это день, который не должен существовать. Но он существовал. Каждый день. Снова и снова.

В петле оказались: НИИ «Хронос», его сотрудники, его стены, его пробирки, его борщ. И кот Барсик. Кот Барсик тоже оказался в петле. Кот Барсик не понимал, что происходит. Но кот Барсик был умным. Кот Барсик просто жил. Каждый день. Заново.

***

Утро начиналось одинаково. Будильник. Снег. Кот. Борщ. Чай. Тапки. Дорога. Работа. Профессор. Отчёт. Люся. Микроскоп. Обед. Отчёт. Профессор. Дом. Кот. Борщ. Чай. Сон. Будильник.

Аркадий Львович знал каждый шаг. Каждое слово. Каждое движение. Он знал, что сосед сверху уронит молоток в 8:17. Он знал, что трамвай на углу застрянет в 8:34. Он знал, что Люся на работе скажет: «Аркадий Львович, вы сегодня какой-то странный». Он знал, что профессор Штейн скажет: «Моцкин! Где отчёт?» Он знал, что кот Барсик посмотрит на него с осуждением. Он знал всё.

И это было хуже всего. Знать всё. И ничего не мочь изменить.

Сначала он пытался бунтовать. Он не пошёл на работу. Он остался дома. Он лежал на диване и смотрел в потолок. Потолок был серый. Как и вчера. Как и позавчера. Он смотрел на него двадцать четыре часа. Потом петля замкнулась. Будильник зазвонил в семь ноль-ноль. За окном снова шёл снег. Кот снова смотрел с осуждением.

— Ладно, — сказал Аркадий Львович. — Буду бунтовать иначе.

Он пошёл на работу. Он вошёл в лабораторию. Он увидел профессора Штейна, который сказал:

— Моцкин! Где отчёт?

— Какой отчёт? — спросил Аркадий Львович в первый раз.

— Тот самый! — ответил профессор. — Который вы должны были сдать вчера!

— Вчера был 71 февраля, — сказал Аркадий Львович. — Такого дня не существует.

Профессор посмотрел на него долгим взглядом. Потом сказал:

— Моцкин, вы либо гений, либо идиот. Я пока не понял, что именно. Но отчёт всё равно принесите.

Аркадий Львович не принёс отчёт. Он ушёл в лабораторию, сел за стол и стал думать. Он думал двадцать четыре часа. Петля замкнулась. Он снова стоял перед профессором.

— Моцкин! Где отчёт?

— Сейчас, — сказал Аркадий Львович. — Я его уже написал. В прошлой итерации.

— В какой итерации?

— В прошлой. Вы не помните. Никто не помнит. Кроме меня.

Профессор снова посмотрел на него долгим взглядом. Потом сказал:

— Моцкин, вы пьяны?

— Нет. Я в темпоральной петле.

— Все мы в темпоральной петле, — вздохнул профессор. — Только одни этого не замечают, а другие — замечают. И это хуже.

Аркадий Львович понял: профессор знает. Или догадывается. Или — что вероятнее — просто устал.

***

Аркадий Львович начал вести дневник. Не потому что хотел, а потому что не знал, что ещё делать. Он записывал:

Итерация 1. Начал вести дневник. Ничего не понял.

Итерация 2. Понял, что дневник ведёт кто-то другой. Это был я. Но не помню.

Итерация 3. Запомнил. Всё повторяется. Профессор Штейн говорит одно и то же. Кот Барсик смотрит с осуждением. Борщ не кончается.

Итерация 4. Решил соблазнить лаборантку Люсю. Люся не поддалась. В прошлой итерации поддалась. Она не помнит. Я помню. Это неловко.

Итерация 5. Извинился перед Люсей. Она не поняла. Я тоже не понял.

Итерация 6. Решил заняться спортом. Отжался двадцать раз. На следующей итерации снова отжался двадцать раз. Мышцы не растут. Они не помнят.

Итерация 7. Понял: в петле нельзя похудеть. Нельзя накачаться. Нельзя выучить иностранный язык — потому что мозг помнит, но тело не сохраняет. Единственное, что сохраняется, — это память. И то не всегда.

Итерация 8. Забыл, какая итерация. Проверил дневник. Оказалось, двести восемьдесят три.

Итерация 283. Понял, что дневник — единственное, что связывает меня с реальностью. Без него я — просто человек, который повторяет один и тот же день. Как все.

Итерация 284. Задумался: а может, все люди живут в петле? Просто их петли длиннее? Родился, вырос, состарился, умер. И снова. Где-нибудь. Как-нибудь. В другом мире. В другой итерации.

Итерация 285. Решил не думать об этом. Слишком сложно. Лучше выпить чаю.

Дневник рос. Толстел. Заполнял полки. Аркадий Львович уже не помнил, сколько там страниц. Он писал каждый день. Каждую итерацию. Он писал, потому что боялся. Боялся, что однажды забудет. Забудет, кто он. Забудет, что было до петли. Забудет, что есть другой мир. Забудет, что где-то там — солнце, ветер, море. Что где-то там — жизнь. Настоящая. Не 71 февраля. А другое. Любое. Но другое.

Глава III

Люся была лаборанткой. Молодой. Румяной. Пахла жвачкой и надеждой. Она не знала о петле. Точнее, знала, но не помнила. Каждое утро она приходила на работу, здоровалась, садилась за микроскоп и смотрела в него. Она смотрела в микроскоп двадцать четыре часа. Петля замкнулась. Она снова пришла на работу. Снова поздоровалась.

Аркадий Львович влюбился в неё примерно на семьдесят первой итерации. Он долго думал, как ей сказать. Он репетировал. Он готовил слова. Он представлял, как она ответит. Он представлял всё — вплоть до свадьбы, детей, дома у моря и кота по имени Борщ.

На семьдесят второй итерации он подошёл и сказал:

— Люся, я вас люблю.

Люся посмотрела на него. Удивлённо. Потом сказала:

— Аркадий Львович, вы что? Мы же на работе.

— Я вас люблю, — повторил он. — Уже семьдесят две итерации. То есть дня. То есть... неважно. Я вас люблю.

— Вы пьяны? — спросила Люся.

— Нет. Я в темпоральной петле. Я люблю вас. Каждый день. Заново. Вы не помните. Но я помню.

Люся задумалась. Потом сказала:

— А почему вы мне раньше не говорили?

— Говорил. Семьдесят раз. Вы не помните.

— А почему я не помню?

— Потому что петля. Время замыкается. Вы живёте один и тот же день. Снова и снова. Как все. Но я — помню.

Люся посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

— Аркадий Львович, вы либо гений, либо идиот.

— Профессор Штейн говорит то же самое.

— Значит, вы точно гений, — сказала Люся. — Или идиот. Но мне нравится.

На семьдесят третьей итерации она снова не помнила. Но Аркадий Львович не сдался. Он говорил снова. И снова. И снова. Он говорил восемьдесят раз. Девяносто. Сто.

На сто первой итерации Люся сказала:

— Аркадий Львович, а вы мне нравитесь.

— Правда?

— Да. Но я не помню почему. Как будто это было в другой жизни.

— Так и есть, — сказал Аркадий Львович. — В другой жизни. В другой итерации. Но это неважно. Важно, что сейчас вы это говорите. И я это слышу. И это — настоящее.

Люся улыбнулась. И в этой улыбке было что-то, чего Аркадий Львович не видел раньше. Что-то новое. Что-то, что не повторялось.

Может быть, петля дала трещину. Может быть, нет. Но в тот момент Аркадию Львовичу было всё равно. Он смотрел на Люсю. Люся смотрела на него. За окном шёл снег. Кот Барсик сидел на подоконнике. Борщ стоял на плите. Всё было как всегда. И всё было иначе.

***

Профессор Штейн знал о петле больше, чем говорил. Он был одним из тех, кто запускал эксперимент «Вечность». Он был одним из тех, кто виноват. Он носил это в себе двадцать лет. Или двадцать тысяч. Он сбился.

Каждое утро он говорил:

— Моцкин! Где отчёт?

И каждое утро Аркадий Львович отвечал:

— Какой отчёт?

Это был их ритуал. Их танец. Их способ не сойти с ума.

Однажды — на какой-то там итерации, Аркадий Львович сбился, — он подошёл к профессору и сказал:

— Я знаю, что вы знаете.

Профессор поднял бровь.

— О чём?

— О петле. О 71 февраля. Обо всём. Вы знаете.

Профессор молчал. Долго. Потом сказал:

— Садитесь, Моцкин.

Аркадий Львович сел. Профессор достал из стола бутылку коньяка. Налил две рюмки.

— Пейте.

— Я на работе.

— Мы все на работе, — сказал профессор. — Всю жизнь. Всю петлю. Пейте.

Аркадий Львович выпил. Коньяк был хороший. Настоящий. Не нарисованный.

— Я виноват, — сказал профессор. — Я запустил петлю. Я хотел остановить время. Чтобы успеть. Чтобы доделать. Чтобы не умереть. Я боялся смерти, Моцкин. И теперь я бессмертен. В аду.

— В аду?

— В петле. Это ад. Каждый день — одно и то же. Каждый день — 71 февраля. Каждый день — отчёт, который никто не сдаёт. Это ад, Моцкин. И я его создал.

Аркадий Львович молчал. Потом сказал:

— А можно выйти?

— Нельзя.

— Совсем?

— Совсем.

— А если... — Аркадий Львович задумался. — А если найти трещину? Если что-то изменить? Если сделать что-то, чего не было раньше?

Профессор посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

— Я думал об этом. Двадцать лет. Или двадцать тысяч. Я пробовал. Тысячу раз. Ничего не меняется. Петля держит. Петля не отпускает.

— А если попробовать вдвоём?

Профессор замер. Потом сказал:

— Вдвоём?

— Да. Вдвоём. Вместе. Может быть, тогда что-то изменится. Может быть, петля не выдержит. Может быть...

— Моцкин, — сказал профессор. — Вы либо гений, либо идиот.

— Вы это уже говорили.

— Говорил. Но сейчас — по-другому. Сейчас — серьёзно.

Он налил ещё. Они выпили. За окном шёл снег. Кот Барсик спал на подоконнике. Люся смотрела в микроскоп. Мир продолжал вращаться. Или — стоять на месте. Это зависело от точки зрения.

Глава IV

Они попробовали. На следующей итерации. И на следующей. И на следующей. Они делали всё, что могли. Они кричали. Они пели. Они танцевали. Они писали формулы на стенах. Они рисовали карты. Они строили машину — из того, что было. Из пробирок, из микроскопов, из борща.

Ничего не работало. Петля держала. 71 февраля наступало снова. И снова. И снова.

На тысяча первой итерации Аркадий Львович сдался.

— Бесполезно, — сказал он. — Мы не выйдем.

— Не выйдем, — согласился профессор.

— И что теперь?

— Теперь — жить. Как жили. Каждый день. 71 февраля. Снова и снова.

— Но это же ад.

— Да. Ад. Но, может быть, в аду тоже можно быть счастливым. Если рядом — кто-то. Если рядом — Люся. Если рядом — кот. Если рядом — борщ. Если рядом — профессор, который тоже виноват и тоже страдает.

Аркадий Львович посмотрел на него. Потом сказал:

— А знаете, что?

— Что?

— Я, кажется, привык.

Профессор засмеялся. Впервые за двадцать лет. Или двадцать тысяч. Он смеялся долго. Потом сказал:

— Я тоже, Моцкин. Я тоже.

***

Ночь в петле была особенной. Ночь была временем, когда всё замирало. Город спал. Люди спали. Даже кот Барсик спал. Только Аркадий Львович не спал. Он сидел на кухне. Смотрел в окно. Пил чай. Думал.

Он думал о том, что было до петли. До 71 февраля. До того, как время сломалось. Он пытался вспомнить. Но не мог. Слишком давно. Слишком много итераций. Слишком много дней. Он помнил только обрывки. Маму. Папу. Школу. Институт. Первую работу. Первую любовь. Первую потерю. Всё это было. Всё это осталось. Где-то там. За пределами петли. В мире, который существовал. Или не существовал. Он уже не знал.

Он смотрел на снег. Снег шёл. Он шёл двадцать лет. Или двадцать тысяч. Он не прекращался. Снег не знал о петле. Снег просто шёл. Снег был свободен.

Аркадий Львович думал: «А может быть, свобода — это не выход из петли? Может быть, свобода — это когда ты принимаешь петлю? Когда ты живёшь в ней. Каждый день. Заново. И находишь в этом смысл. Находишь радость. Находишь любовь. Находишь борщ».

Он улыбнулся. Впервые за долгое время. По-настоящему.

Он встал. Пошёл в спальню. Лёг. Закрыл глаза.

Будильник зазвонил в семь ноль-ноль. За окном снова шёл снег. Кот снова смотрел с осуждением.

— Привет, Барсик, — сказал Аркадий Львович. — Опять 71 февраля.

Кот не ответил. Кот был кот.

Аркадий Львович встал. Пошёл на кухню. Борщ стоял на плите. Свежий. Или несвежий. Он уже не помнил. Он помнил только, что варил его тридцать раз. Или триста. Он сбился. Но это было неважно.

Важно было то, что он — здесь. Что он — жив. Что он — любит. Что он — помнит. И что где-то там, в этой бесконечной петле, есть Люся. И профессор. И кот. И борщ.

И это было достаточно. По крайней мере, на сегодня.

71 февраля.

***

Это случилось на тысяча четыреста двадцать седьмой итерации. Аркадий Львович сбился, но дневник подсказал. Он пришёл на работу. Он увидел Люсю. Она сидела за микроскопом. Она смотрела в него. Как всегда. Как вчера. Как позавчера.

Аркадий Львович подошёл. Он хотел сказать что-то. Что-то важное. Что-то, что он говорил уже тысячу раз. Но Люся подняла голову. И посмотрела на него. И сказала:

— Аркадий Львович, а я вас помню.

Аркадий Львович замер.

— Что?

— Я вас помню. Вчера. И позавчера. И месяц назад. И год назад. Я вас помню. Всё. Каждый день. Каждую итерацию.

— Но как?

— Я не знаю. — Люся улыбнулась. — Может быть, потому что вы мне нравитесь. Может быть, потому что я хотела запомнить. Может быть, потому что... я тоже в петле. Но я не замечала. А теперь — заметила.

Аркадий Львович сел. У него дрожали ноги.

— Ты помнишь? — спросил он. — Всё?

— Всё, — сказала Люся. — Как вы говорили мне, что любите меня. Семьдесят раз. Сто. Тысячу. Я помню. Каждый раз. Каждое слово. Каждый взгляд. Я помню.

— Почему ты не сказала?

— Я боялась. Боялась, что ты не поверишь. Боялась, что я сумасшедшая. Боялась, что это сон. Но теперь... теперь я знаю. Это не сон. Это петля. И мы в ней. Вместе.

Аркадий Львович молчал. Потом сказал:

— Ты помнишь. Ты помнишь всё. Это значит...

— Это значит, — сказала Люся, — что мы не одни. Что петля не всесильна. Что можно помнить. Что можно любить. Что можно...

Она не договорила. Он её поцеловал. Прямо там. В лаборатории. При профессоре Штейне. При коте Барсике, который сидел на подоконнике и смотрел на них с выражением, которое можно было бы перевести как: «Ну наконец-то».

Профессор Штейн посмотрел на них. Долго. Потом сказал:

— Моцкин, вы либо гений, либо идиот.

— Я знаю, — сказал Аркадий Львович. — Вы это уже говорили.

— Говорил. Но сейчас — по-другому. Сейчас — с уважением.

Он налил три рюмки. Они выпили. За окном шёл снег. Кот Барсик улыбался. Или не улыбался. Коты не улыбаются. Но что-то в его морде изменилось. Что-то хорошее.

Глава V

Петля дала трещину. Не сразу. Постепенно. Сначала — Люся. Потом — профессор. Потом — кот Барсик. Кот Барсик тоже начал помнить. Он помнил, что вчера было то же самое. И позавчера. И год назад. И он перестал смотреть с осуждением. Он начал смотреть с пониманием. Это было хуже. Но это было прогрессом.

Аркадий Львович записывал в дневник:

Итерация 1427. Люся помнит. Это чудо.

Итерация 1428. Профессор помнит. Это чудо.

Итерация 1429. Кот помнит. Это... странно.

Итерация 1430. Мы все помним. Мы все в петле. Но мы вместе. Это меняет всё.

Итерация 1431. Мы попробовали снова. Вместе. Втроём. Вчетвером. С котом. Ничего не вышло. Петля держит. Но теперь мы знаем: мы не одни. И это — главное.

Итерация 1432. Я понял: петля — это не наказание. Это испытание. Мы должны пройти его. Вместе. И тогда — может быть — мы выйдем.

Итерация 1433. Или не выйдем. Но какая разница? Если мы вместе — какая разница?

Аркадий Львович закрыл дневник. Посмотрел на Люсю. Люся смотрела на него. Профессор смотрел в окно. Кот спал. Борщ остыл. Снег шёл.

Всё было как всегда. И всё было иначе.

***

Вечером Аркадий Львович сидел на кухне. Борщ остыл. Кот спал. Люся ушла домой — в свою петлю, в свой 71 февраля, в свой день, который она теперь помнила.

Аркадий Львович смотрел в окно. За окном шёл снег. Он шёл двадцать лет. Или двадцать тысяч. Он не прекращался. Снег не знал о петле. Снег просто шёл. Снег был свободен.

Аркадий Львович думал: «А может быть, свобода — это не выход из петли? Может быть, свобода — это когда ты принимаешь петлю? Когда ты живёшь в ней. Каждый день. Заново. И находишь в этом смысл. Находишь радость. Находишь любовь. Находишь борщ».

Он улыбнулся. Впервые за долгое время. По-настоящему.

Он встал. Пошёл в спальню. Лёг. Закрыл глаза.

Будильник зазвонил в семь ноль-ноль. За окном снова шёл снег. Кот снова смотрел с пониманием.

— Привет, Барсик, — сказал Аркадий Львович. — Опять 71 февраля.

Кот не ответил. Кот был кот. Но кот моргнул. И в этом моргании было что-то человеческое.

Аркадий Львович встал. Пошёл на кухню. Борщ стоял на плите. Свежий. Или несвежий. Он уже не помнил. Он помнил только, что варил его тридцать раз. Или триста. Он сбился. Но это было неважно.

Важно было то, что он — здесь. Что он — жив. Что он — любит. Что он — помнит. И что где-то там, в этой бесконечной петле, есть Люся. И профессор. И кот. И борщ.

И это было достаточно. По крайней мере, на сегодня.

71 февраля.

Эпилог

Прошло ещё двадцать лет. Или двадцать тысяч. Никто не считал. Петля продолжалась. 71 февраля наступало снова и снова. Но что-то изменилось. Люди помнили. Люди любили. Люди жили.

Аркадий Львович постарел. Люся постарела. Профессор Штейн постарел. Даже кот Барсик постарел — хотя коты в петле не стареют. Но этот кот старел. Потому что помнил. А память старит.

Однажды — на какой-то там итерации — Аркадий Львович вышел на улицу. Снег шёл. Как всегда. Он поднял голову. Посмотрел на небо. Небо было серое. Но где-то там, за тучами, было солнце. Он знал это. Он помнил.

Он стоял и смотрел. Долго. Потом улыбнулся. И сказал:

— Спасибо.

— За что? — спросила Люся. Она стояла рядом. Она держала его за руку.

— За всё, — сказал Аркадий Львович. — За петлю. За 71 февраля. За тебя. За кота. За борщ. За всё. Это была странная жизнь. Но это была моя жизнь. Наша жизнь. И я её не променяю. Ни на что.

Люся сжала его руку. Они стояли и смотрели на снег. Снег шёл. Он шёл двадцать лет. Или двадцать тысяч. Или вечность. Он не прекращался. И в этом было что-то прекрасное. Что-то настоящее. Что-то, что не могла отнять никакая петля.

71 февраля. День, которого не существует. День, который длится вечно. День, в котором есть любовь. И этого достаточно.