Лолита. Исповедь потребителя

Предуведомление

Роман «Лолита» русско-американского писателя Владимира Набокова считается одной из наиболее значимых книг XX века, в частности, американским книжным издательством Modern Library он был отмечен в списке 100 лучших, написанных на английском языке, под № 4, он вошёл также в список 100 лучших романов по версии американского журнала «Time», а также в список 100 книг века по версии французской газеты «Le Monde».
Сам Набоков считал «Лолиту» лучшей своей английской книгой, «написанной с серьёзной целью», – и неустанно защищал честь любимого детища:
«Те сцены, в которых досужий бесстыдник мог бы усмотреть произвольную чувственность, представляют собой на самом деле необходимый элемент в развитии трагической повести. Циник скажет, что на то же претендует и профессиональный порнограф; эрудит возразит, что страстная исповедь «Г. Г.» сводится к буре в пробирке. Все это так, – но ведь тогда не было бы этой книги.
Великое произведение искусства всегда оригинально; оно по самой своей сущности должно потрясать и изумлять, т. е. «шокировать».
Как описание клинического случая, «Лолите», несомненно, суждено стать одним из классических произведений психиатрической литературы, как художественное произведение, она далеко выходит за пределы покаянной исповеди; но гораздо более важным мы должны признать нравственное ее воздействие на серьезного читателя, ибо мучительный анализ единичного случая содержит в себе общую мораль».
С Набоковым стоит согласиться уже хотя бы в том, что всякое произведение искусства, по крайней мере, если оно претендует на звание называться таковым, не может не стремиться к эстетическому и интеллектуальному новаторству. Не важно — идет ли речь о литературе, изобразительном искусстве, музыке, кинематографе или театре. Так что будем считать, наш выбор набоковской «Лолиты» — это стремление к расширению возможностей театральной драмы, ее выразительных средств. Это же соображение касается и содержательной части скандального произведения, чтение которого вызывает у иного современного читателя смешанные чувства, не говоря уже об откровенной (легендарной) оторопи современников писателя.
Неужели, взявшись рассказать историю о совратителе несовершеннолетней девочки, автор преследовал именно эту — эпатажную цель? Ограничивает ли себя Набоков рамками изощренно вызывающего рассказа о педофиле-интеллектуале или в его романе, как, собственно, и положено произведению всякого крупного художника, скрыт посыл иного рода? Посредством театрального приношения попытаемся разобраться в «набоковской тайнописи». Полагаем, что история Гумберта и Лолиты актуальна, быть может, даже более, чем в годы написания романа. Ибо тогда разговор о тотальном торжестве маргинала и взбесившегося мещанина выглядел лишь грозным, пугающим своей невозможностью, апокалипсическим предупреждением, теперь же он стал реальностью, явившись на свет в образе всеядного потребителя, с трудом отличающего живых людей от вещей и их симультанных подобий.




Инсценировка


Светлой памяти А. Е. Чернова


Если фамилию Гумберт (Humbert) прочесть на французский манер, то она может восприниматься как омоним слова ombre (тень). Вместе с тем она омонимична испанскому слову hombre (человек). Используемое удвоение – Гумберт Гумберт – может пониматься как «тень человека» (ombre of an hombre). Кроме того, здесь можно усмотреть намёк на мрак наваждения и непонимания истинного положения вещей, в котором пребывает главный герой. Добавим также, что Г. Г., как и любой другой повествователь у Набокова, может рассматриваться как тень автора.



Гумберт в плаще и шляпе является с двумя дорожными чемоданами. Останавливается у стула, глядит на желтую занавеску, ставит чемоданы на пол.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. А теперь я хочу изложить следующую мысль. Заурядных, некрасивых, просто «миленьких», или даже «смазливых» девочек, которые могут потом превратиться в красивых женщин гораздо больше.

Разоблачаясь, переодевается в домашнюю одежду.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. Надо быть художником и сумасшедшим, дабы узнать сразу, по неизъяснимым приметам — по слегка кошачьему очерку скул, и по признакам, перечислить которые мне запрещают отчаяние, стыд, слезы нежности — маленького смертоносного демона в толпе обыкновенных детей. В пределах между девятью и четырнадцатью годами встречаются такие девочки, которые для некоторых очарованных странников, много старше их (обычно на тридцать, на сорок — в отдельных случаях до девяноста лет), обнаруживают истинную свою сущность — сущность не человеческую.

Пытается вспомнить.

…В тот день на ней было прелестное ситцевое платьице, в темно-розовую клетку, с короткими рукавами, с широкой юбкой и тесным лифом, в завершение, она ярко покрасила губы. Опустившись на диван рядом – юбка воздушно вздулась – Лолита стала играть яблоком, ловить его, производя плещущий, полированный, полый звук. Гумберт Гумберт перехватил яблоко. «Отдайте!» взмолилась она, выставив ладони. Потом схватила и укусила, и с обезьяньей проворностью выхватила у меня журнал. Держа в руке изуродованный плод, Лолита стала быстро искать картинку, которую хотела показать Гумберту. Изображая интерес, я близко придвинул к ней голову, и голая ее рука мимоходом задела мою щеку, когда она запястьем отерла губы. Отпрянув, Лолита оказалась в углу дивана, но тут же совершенно запросто вытянула ноги через мои колени, потянулась, чтобы швырнуть сердцевину истребленного яблока в камин, причем ее бесстыдные невинные бедра и круглый задок слегка переместились, подвергнув мои чувства таинственной перемене. Я как во сне повторял за Лолитой случайные, нелепые слова, а между тем моя счастливая рука кралась вверх по ее солнечной ноге до предела, дозволенного тенью приличия. В ответ она стала корячиться и извиваться, и запрокинув голову, прикусила влажно блестевшую нижнюю губу, полуотворотившись от меня. После она скатилась с тахты и вскочила на ноги – верней, на одну ногу, – для того чтобы схватить трубку оглушительно громкого телефона. Она стояла и хлопала ресницами, с пылающими щеками, с растрепанными кудрями, и пока говорила с матерью, приказывающей ей явиться к Чатфильдам, все постукивала по краю телефонного столика туфлей, которую держала в руке…

Широко и неестественно улыбнувшись.

…«Прекрасный человек – эта мистрис Чатфильд», сказала миссис Гейз, «Ее дочка едет завтра в летний лагерь для девочек. Решено Лолиту отправить туда же в ближайший четверг до самого начала школьных занятий».

Трогая щеку.

Чтобы объяснить мрачное настроение, мгновенно овладевшее мной, пришлось сослаться на зубную боль.

Снова улыбнувшись, но лишь губами, приглядываясь.

«У нас в городе есть отличный дантист, наш сосед – родственник известного драматурга. Думаете, пройдет? Ну, как желаете. Право, мосье, было бы куда разумнее завтра утром разрешить мне снестись с Айвором Куильти, если будет еще болеть. Кстати, Лолита решительно отказалась ехать, – признаюсь, я оставила ее у Чатфильдов именно потому, что боюсь оставаться с ней с глазу на глаз. Однако я считаю, летний лагерь куда полезнее для девчонки, чем бить баклуши на пригородном газоне, таскать у мамы губной карандаш, да мешать застенчивому джентльмену заниматься».

Потирая щеку.

«А вы уверены», проговорил я наконец, «что она там не будет несчастна?»

Вполне серьезно, почти что строго.

«Пусть только попробует. Лагерная жизнь поможет Долорес развиться во многих смыслах – в смысле здоровья, характера, образования и особенно в смысле сознания ответственности перед другими.

Другим тоном.

Хотите, возьмем эти свечи и перейдем на веранду? Или вы предпочитаете лечь в постельку и принять что-нибудь для облегчения боли?»

Гумберт Гумберт вынимает из чистого без марки конверта письмо.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. «Это – признание… (читает) я люблю вас», – так начиналось письмо. «В воскресенье, во время службы, когда я спросила Господа Бога, что мне делать, мне было сказано поступить так, как поступаю теперь. Я люблю вас с первой минуты, как вас увидела. Я страстная и одинокая женщина, и теперь, мой дорогой, mon cher, cher Monsieur (неправильно по-французски), вы это знаете. Посему попрошу вас немедленно уложить вещи. Это вам приказывает квартирная хозяйка. Я вернусь к вечеру, если буду делать восемьдесят миль в час и не хочу вас застать. Но, если, по прочтении моего „признания“, вы решили бы, как европеец и сумрачный романтик, что я достаточно привлекательна для того, чтобы завязать со мной „интрижку“, тогда знайте, это будет преступнее, чем насилие над похищенным ребенком. В былые годы я испытала немало разочарований. Мистер Гейз был прекрасный человек, но, увы, он был на двадцать лет старше меня. Впрочем, это неважно. Не забудь оставить ключи у себя на столе. И хоть какой-нибудь адрес, чтобы я могла вернуть двенадцать долларов, заплаченные тобой за остаток месяца. Прощай, дорогой мой. Молись за меня – если ты когда-нибудь молишься. Ш. Г.»

В размышлении складывает письмо напополам.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. Не знаю почему, я очутился в комнате Лолиты. К стене над ее постелью была приколота реклама во всю страницу, вырванная из журнала. На цветном снимке темноволосый мужчина «моделировал» халат (такого-то «дома»), держа перед собой за оба конца поднос с утренним завтраком на две персоны. Надпись из церковного гимна, сочиненного священником Томасом Мореллем гласила: «Вот идет он, герой-победитель». Рука Лолиты провела шуточную стрелку по направлению красавца и приписала большими буквами: «Г. Г.»; несмотря на небольшую разницу в возрасте, сходство и в самом деле было очевидным. Под картинкой висела другая – тоже цветная. На ней известный драматург Клэр Куильти (добрую треть лица скрывала фетровая шляпа) самозабвенно затягивался папиросой «Дромадер». Мол, он всегда курил «дромки».

Смотрит на сложенное письмо, рвет его на мелкие кусочки.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. Уничтожив письмо, я вернулся в свою комнату и некоторое время ерошил волосы, вызывая подобие Шарлотты, каким оно виделось в замочную скважину мужского воображения. Тело у нее было холеное и стройное, с этим никто не спорил, и, пожалуй, я мог подпереться мыслью, что она как бы старшая сестра Лолиты – если только мне не представлялись чересчур реально ее тяжелые бедра, округлые колени, роскошная грудь, грубоватая розовая кожа шеи и все остальное того плачевного и скучного, именуемого: «красивая женщина». Потом, подумавши, осмотрел содержимое кухонного холодильника и, найдя оное чрезмерно аскетическим, отправился в город. Набрав самых пряных и жирных продуктов, спиртных напитков высокого качества да несколько сортов витаминов, я почти не сомневался, что с помощью этих возбудительных средств мне удастся предотвратить некоторый, так сказать, конфуз, который смог бы произойти от недостатка чувства.

Подумав, вынимает из холодильника и с хрустом жует свежий огурец.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. Моя так называемая «страстная и одинокая» Шарлотта была в повседневной жизни практичной и общительной. Сверх того, я установил, что, хотя она не могла сдержать ни порывов сердца, ни криков на ложе любви, она была женщина с принципами. Я бы никогда не подумал, что нелепая, хоть и благообразная, г-жа Гейз, с ее слепой верой в мудрость своей религии и книжного клуба, может обратиться в такое трогательное, беспомощное существо, как только я наложу на нее руки – что случилось на пороге Лолитиной комнатки, в которую она отступала, прерывисто бормоча: «нет, нет, пожалуйста, нет…»

Гумберт Гумберт сбрасывает домашний халат, переодевается к свадьбе.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ (оживленно). В день нашей свадьбы в рамздэльской газете появилось маленькое интервью со мной под фотографией Шарлотты: одна бровь приподнята, а фамилия с опечаткой: Гейзер. Никогда прежде не доводилось ей попасть в эту «восхитительную светскую рубрику», и попала она туда благодаря мне, Эдгару Гумберту Гумберту (этого «Эдгара» я подкинул из чистого ухарства), «писателю и исследователю». Репортер, записывая, спросил, что именно я написал. Ответа не помню, но вышло у него так: «несколько трудов о Верлене, Рэмбодлере и других поэтах».

Кивнув.

И да: я отдавал себе отчет в том, что в ее характере есть некоторая доля властности. Однако я никак не думал, что Шарлотта может оказаться столь ревнивой к той части моей жизни, которая к ней не относилась. Она потребовала, чтобы я воскресил всех женщин, которых когда-либо любил, дабы заставить меня высмеять их, растоптать и отречься от них, тем самым уничтожая мое прошлое…

Живо и весело, наслаждаясь плеском воды и криком чаек.

…Оставив автомобиль в специально отведенном для этого месте, мы направились по тропинке к Очковому озеру.
«Знаешь, Гум, у меня есть одна дерзкая мечта», проговорила леди Гум, опуская голову. «Мне бы хотелось достать настоящую тренированную служанку вроде той немки, о которой говорили Тальботы; и чтобы она жила у нас».
«Нет места», ответил я.
«Да что ты!» сказала Шарлотта с мнимо-загадочной улыбкой, «право, ch;ri, ты недооцениваешь возможностей гумбертовского дома. Мы поместим ее в комнату Ло. Это самая холодная и гадкая конура во всем доме. Тебя, быть может, останавливают какие-нибудь романтические ассоциации?»
«Я просто хочу понять, куда ты поместишь дочь», ответил я.
«О!» улыбнулась госпожа Гумберт, продлевая это «О!». «Ло тут совершенно ни при чем. Она отправится в хороший пансионат со строгой дисциплиной и солидной программой религиозного образования. А затем – Бердслей Колледж, можешь не беспокоиться».

Гумберт Гумберт перестает улыбаться.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. Я опустился на песок рядом с женой так тихо, что она вздрогнула.
«Пошли в воду?» спросила она.
«Через минуточку. Дай мне продумать одну комбинацию». Я думал минуту с лишним. «Ладно. Пошли».
«А я участвовала в этой комбинации?»
«И как еще!»
«То-то же!» сказала Шарлотта. Вода дошла ей до толстых, покрытых гусиной кожей ляжек; затем, вытянув перед собой сложенные ладони, она с громким плеском ринулась вперед. Две сосредоточенно работающих фигурки на том берегу, да темно-красный частный самолет, быстро пропавший в небе – для быстренького булькающего человекоубийства лучшей декорации и придумать было нельзя: те двое находились как раз достаточно близко, чтобы быть свидетелями несчастного случая, и достаточно далеко, чтобы не разглядеть преступления.

Натужно улыбнувшись.

Жена плыла рядом, как доверчивый, неповоротливый тюлень, и вся логика страсти кричала в уши: «Не жди!» Но я, молча, повернул к берегу, и она тоже повернула, а охрипший от крика дьявол все глуше повторял свой совет, – по мере того, как я осознавал печальную истину, что ни завтра, ни в пятницу, и ни в какой другой день мне не удастся заставить себя убить ее.

Хмуро.

Мы уселись на свои мохнатые полотенца, она оглянулась по сторонам, освободила бридочки, подставив солнцу голую спину, сказала, что любит меня, глубоко вздохнула, протянула руку к лежащему рядом халату и нащупала в его кармане пачку папирос. Изучив свое правое плечо и открыв дымный рот, она наградила меня основательным поцелуем. Вдруг позади нас из-под кустов по песчаному скату покатились два-три камушка.
«Мерзкие, подглядывающие дети», придерживая на груди объемистый черный лифчик Шарлотта легла на живот.

Гумберт Гумберт листает фолиант энциклопедии.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. … Дня через два я сидел в новом и очень покойном кресле с большим томом на коленях, когда, постучав в дверь обручальным колечком, вплыла Шарлотта. Она ласково спросила, не мешает ли.
«В эту минуту – нет», ответил я, поворачивая открытый на букве «К» том энциклопедии для девочек, так чтобы лучше рассмотреть картинку, напечатанную нижним краем вдоль обреза.

Меланхолично.

Она подошла к некрасивому столику из поддельного красного дерева с одним ящиком. Положила на столик руку.
«Я давно хотела тебя спросить», сказала она без всякой игривости, «почему он у тебя заперт?
«Оставь его в покое», процедил я. «В нем заперты любовные письма».
Она бросила на меня взгляд раненой газели и затем, не совсем понимая, шучу ли я, и не зная, как поддержать разговор, простояла в продолжение нескольких тихо поворачиваемых страниц (Канада, Кино, Конфета, Костер), глядя скорее на оконное стекло, чем сквозь него, и барабаня по нему острыми, миндалевидными ногтями.

Вздохнув.

Две минуты спустя (кажется, на Купании) она подошла к моему креслу и опустилась на ручку увесистым крупом в шотландской шерсти, обдав меня запахом духов, которыми пользовалась моя первая покойная жена. «Не желало ли бы ваше сиятельство провести осень вот здесь?» спросила она, указывая мизинцем на приторный осенний пейзаж в одном из восточных штатов.
«Почему здесь?»
Она пожала плечом. «Мне кажется, я знаю, где это. Помню, там есть гостиница с романтическим названием: „Привал Зачарованных Охотников“. Кормят там божественно. И никто никому не мешает»…

Закрыв книгу.

…В течение июля я производил опыты с разными снотворными средствами, испытывая их на Шарлотте, большой любительнице пилюль. Последняя доза, которую я ей дал (она думала, что это слабый препарат брома для умащения ее нервов), свалила ее на целых четыре часа. Однако от такой простой вещи, как поцелуй в ключицу, она проснулась тотчас, свежая и хваткая, как осьминог (я еле спасся).

Откладывает книгу в сторону.

Накануне я прекратил режим отчуждения и сейчас испустил веселый клик, отворяя дверь гостиной. Повернутая ко мне каштановым шиньоном, Шарлотта сидела в углу за письменным столиком. Ее рука перестала писать. С секунду она сидела неподвижно; затем медленно повернулась на стуле, положив локоть на выгнутую спинку. Искаженное гневом лицо Шарлотты не представляло собой приятного зрелища. Упираясь взглядом в мои ноги, она заговорила:
«Вы – чудовище. Вы отвратительный, подлый, преступный обманщик. Если вы подойдете ко мне, я закричу в окно».
Тут, я думаю, можно опустить то, что бормотал Г. Г.
«Я уеду сегодня же. Но только вам не удастся никогда больше увидеть эту негодную девчонку. Убирайтесь».

Невозмутимо.

Я поднялся в мой экс-полукабинет. Ящик стола был выдвинут, зацепившись бородкой, в замочной скважине висел подошедший ключ, другие разнородные домашние отмычки валялись на столешнице. Я пересек площадку лестницы, и войдя в супружескую спальню, хладнокровно перевел похищенный Шарлоттой дневничок из-под ее подушки в свой карман, затем перешел в столовую и оттуда, через полуоткрытую дверь, снова увидел широкую спину миссис Гумберт.
«Это все твоя галлюцинация», сказал я спокойно. «Ты, Шарлотта, не в своем уме. Мои записи – всего лишь наброски для романа. Имена были взяты случайно. Ты подумай об этом, я принесу тебе выпить».
Она не обернулась, продолжая бешеным темпом строчить, очевидно, третье по счету письмо (два запечатанных с наклеенными марками лежали перед ней на столе).

Гумберт Гумберт достает из холодильника бутылку шампанского, по дороге захватывает два бокала.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. Вернувшись с кухни, я прошел в столовую и сквозь дверь гостиной услышал телефон, который как раз зазвонил.
«Говорит Лесли Томсон, сэр. Миссис Гумберт попала под автомобиль, и вам бы лучше прийти поскорее».
Я ответил – может быть, не без раздражения – что моя жена цела и невредима, и все еще с трубкой толкнул ногой дверь:
«Вот он тут говорит, Шарлотта, что тебя убили».
Но никакой Шарлотты в гостиной не было.

Оставив шампанское.

Я выбежал наружу. На покатом газоне дома напротив, с раскрытыми, как крылья, дверцами и колесами, глубоко ушедшими в букс, на солнце поблёскивал большой, черный, глянцевитый Пакар. Клетчатый плед скрывал изувеченный труп Шарлотты, которую автомобиль очевидно протащил несколько футов, сбив в тот самый миг, когда она перебегала через дорогу, чтобы бросить письма в почтовый ящик. Письма передала мне хорошенькая девочка в грязном розовом платьице, и я тут же превратил их в клочья, растерзав в кармане штанов.

Гумберт Гумберт завязывает галстук, надевает пиджак.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. Чуть позже солидный и серьезный хозяин авто мистер Биэль, похожий на помощника палача своими бульдожьими брылами, черными глазками, очками в тяжелой оправе и вывернутыми ноздрями, гладко начав с того, что у него двойня в одном классе с моей падчерицей, развернул, как свиток, большую диаграмму, на которой им были нанесены все сложные подробности узора (спешащая домохозяйка, скользкая мостовая, вздорный пес, крутой спуск, большая машина, болван за рулем). Его увесистое рукопожатие при прощании вывело меня из оцепенения, и я зарыдал…

Надевает шляпу и плащ.

…Шел сильный дождь, когда я, не доезжая разъезда в обход города к лагерю «Кувшинка» — или «Ку», как сокращенно называли лагерь Шарлотта и Ло, остановился у телефонной будки в загаженном непогодой предместии Паркингтона. Выключив мотор, я не меньше минуты просидел в автомобиле, собираясь с духом и глядя на гидрант, представлявший собой безобразную тумбу, покрытую толстым слоем красной и серебряной краски.
Начальница лагеря сообщила мне в трубку, что моя Долли ушла с группой на экскурсию в горы и вернется к ночи. Не входя в подробности, я объяснил, что жену перевезли в клинику, что положение серьезное, что девочке не нужно говорить, что оно серьезное, но что она должна быть готова ехать со мной завтра утром. Мы распростились под взрыв горячего благожелательства, и вследствие какого-то оригинального изъяна в телефонном механизме все мои монеты вывалились из автомата обратно с тем бряцанием, которое сопровождает крупный выигрыш на игральных машинах в Неваде.

Чуть подумав.

Что дальше? Я свернул в торговый район Паркингтона и остаток дня посвятил приобретению прелестных обнов для Ло. Руководством в этом деле мне послужила антропометрическая запись, сделанная ее матерью в день, когда Л. исполнилось 12 лет. У меня было впечатление, что, движимая смутными побуждениями зависти и антипатией, Шарлотта прибавила где лишний дюйм, где лишний фунт; но так как нимфетка за последние семь месяцев, несомненно, подросла, я считал, что в общем могу положиться на эти январские измерения: в бедрах – двадцать девять дюймов; объем ляжки (под самым началом ягодицы) – семнадцать; объем икры и окружность шеи – одиннадцать; объем груди – двадцать семь; объем руки выше локтя – восемь; талия – двадцать три; рост – пятьдесят семь; вес – семьдесят восемь американских фунтов; строение – удлиненное…

Гумберт Гумберт расплывается в туповатой улыбке. 

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. …Она явилась, волоча подскакивавший тяжелый чемодан и смирно стала, глядя на меня лукавыми, радостными глазами, приоткрыв нежные губы, на которых играла чуть глуповатая, но удивительно обаятельная улыбка. Была она худее и выше, на миг мне почудилось, что лицо ее подурнело в сравнении с мысленным снимком, который я хранил больше месяца: щеки казались впавшими, и слишком частые веснушки как бы размазывали розовую деревенскую красоту.
В жарком автомобиле она уселась рядом со мной, пришлепнула проворную муху на своей прелестной коленке, потом, энергично обрабатывая во рту резиновую жвачку и быстро вертя рукоятку, опустила окно на своей стороне и опять откинулась.
«Как мама?» спросила она вежливенько, и я сказал, что доктора не совсем еще установили, в чем дело. Мы неслись сквозь полосатый, пятнистый лес.
«Что-то жуткое?»
«Нет, с желудком. Знаешь, Ло, я ужасно скучал по тебе».
«А вот я по тебе не скучала. Мало того – мерзко изменяла, но это ровно ничего не значит, так как ты все равно перестал мной интересоваться. Вы здорово лупите, господин. Гораздо скорее, чем мама».
Я подумал, что, если мы не доедем до гостиницы, — мигом, чудом, на ближайшем углу, — я утрачу всякую власть над Гейзовским рыдваном с его беспомощными «дворниками» и сумасбродными тормозами и перешел со слепой скорости в семьдесят миль в час на полуслепую в пятьдесят.

Немного помолчав.

«Почему ты решила, что я перестал тобой интересоваться?»
«Ну, во-первых, ты меня еще не поцеловал».
Внутренне обмирая, я увидел впереди сравнительно широкую обочину и с подскоками и покачиванием съехал на траву. Помни, что это ребенок, помни, что это…
Не успел автомобиль остановиться, как Лолита так и вплыла в мои объятия. Не смея дать себе волю, не смея по-настоящему ее целовать, я прикасался к горячим раскрывающимся губам с величайшим благоговением – о, совершенно безгрешно! Но она, нетерпеливо ерзнув, прижала свой рот к моему так крепко, что я почувствовал ее крупные передние зубы и разделил с ней мятный вкус ее слюны.
Мы поехали дальше.
«Вот бы мама взбесилась, если бы узнала, что мы с тобой любовники!»

Слову «любовники» добавлен вес.

«Господи, Лолита, как можно говорить такие вещи?»
«Но мы действительно любовники, правда?»

Гумберт Гумберт в беспомощности качает головой.

…Наконец, сквозь туман мы разглядели алмазное мреяние огней, и вот он предстал перед нами, дивно и неотвратимо, под призрачными деревьями, наверху, где кончался обсыпанный гравием взъезд – «Привал Зачарованных Охотников».
«Мое имя», холодно перебил я, «не Гумберг, и не Гамбургер, а Герберт, т. е., простите, Гумберт, и мне все равно, пусть будет одиночный номер, только прибавьте койку для моей маленькой дочери, ей десять лет, и она очень устала». Медленным и ясным почерком злоумышленника я написал: Доктор Эдгар Г. Гумберт с дочерью, 342, Лоун Стрит, Рамздэль.

Гумберт Гумберт цепляет шляпу на вешалку.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. Стол со стеклянным верхом, два кресла, два ночных столика, между ними большая кровать полированного дерева с бархатистым покрывалом пурпурного цвета и четой ночных ламп под оборчатыми красными абажурами, зеркало, двуспальная кровать в зеркале, зеркальная дверь стенного шкафа, такая же дверь в ванную, чернильно-синее окно, отраженная в нем кровать, та же кровать в шкафном зеркале.
«Как же так – мы будем спать в одной комнате?» сказала Лолита динамически гримасничая, стараясь нагрузить вопрос особенно истовой значительностью.
«Послушай», сказал я садясь; она стояла в двух шагах и с удовольствием смотрела на свое отражение в зеркале шкафной двери. «Послушай меня, Лолита. Давай установим кое-что раз навсегда. В чисто практическом смысле, я – твой отец. Когда двое живут в одной комнате, неизбежно получается – как бы это назвать – получается некоторое…»
«Кровосмешение», подсказала Лолита.
Растворив окно, я сорвал с себя пропитанную п;том рубашку, переоделся, проверил в кармане пиджака пилюли, и отпер чемодан.
Вскоре Ло выплыла из ванной.
Тут-то я и поднес ей свой сюрприз.

Меняясь в лице.

Вглядываясь издали в сокровищницу, она направилась к раскрытому чемодану, как будто подстерегала добычу. На весьма высоких каблуках она подступала к ней, довольно высоко поднимая ноги и сгибая очаровательно мальчишеские колени так медленно, словно шла под водой или как в тех снах, когда видишь себя невесомым; затем стала вытаскивать медленную змею блестящего пояска и попробовала на себе…

Гумберт Гумберт присаживается на стул.

…Ресторан закрывался в девять, и каменнолицые подавальщицы в зеленой форме отчаянно спешили – на мое счастье – от нас отделаться.
«Посмотри, как он похож на Куильти», вполголоса проговорила Лолита, острым загорелым локтем указывая на одинокого господина в спортивном пиджаке, сидящего в дальнем углу «Охотничьего зала».
«На кого – на нашего толстого дантиста?»
«Я говорю о том писателе, который на папиросных рекламах», поперхнувшись смехом, сказала Лолита.
Дождавшись, когда последний из обедавших уйдёт, я вынул из кармана пузырек с лиловато-синими патрончиками, опоясанными с одного конца темно-фиолетовой полоской, и с величайшим хладнокровием наклонил его над ладонью. Я не раз репетировал перед зеркалом этот жест, которым быстро подносишь пустую горсть ко рту и отправляешь в него несуществующую пилюлю. Как я и ожидал, Ло набросилась на пузырек с крупными, обольстительно-яркими капсюлями, начиненными дурманом Спящей Красавицы.
«Синенькие!», воскликнула она, «лилово-синенькие. Из чего они сделаны?»
«Из летнего неба», ответил я, «из слив, из смокв, из виноградной крови царей! Хочешь попробовать?»
Лолита протянула руку, энергично кивая.
Я надеялся, что зелье подействует быстро. Оно подействовало молниеносно.

Поднимается со стула.

Стоя в лифте, она прислонилась ко мне, полуулыбаясь («Сказать ли, чем я занималась?»). Мне чуть ли не на руках пришлось внести ее в номер. Она села на край постели, слегка качаясь, и заговорила каким-то воркотливо-тусклым растянутым тоном.
«Если я тебе скажу… если я тебе скажу, ты мне обещаешь, обещаешь не жаловаться на лагерь?»
«После, Лолита. Теперь ложись. Я тебя оставлю одну, чтобы ты легла. Даю тебе десять минут».
«Ах, какая я была гадкая», продолжала она, тряся волосами, снимая с них медленными пальцами черную бархатную ленточку. «Дай-ка я тебе скажу»…

Вдыхает ночной воздух, прислушивается.

…Покинув шумный холл я вышел наружу. Глядя на белесых ночных мотыльков, вертевшихся вокруг фонаря, я вдруг почуял невдалеке от себя чье-то присутствие: кто-то сидел в одном из кресел между колоннами перрона. Его выдал винтовой скрежет открываемой фляжки, за которым последовало скромное бульканье, венчавшееся звуком мирного завинчивания. Я уже собирался отойти, когда ко мне обратился незнакомый голос:
«Как же ты ее достал?»
«Простите?»
«Говорю: дождь перестал».
«Да, кажется».
«Я где-то видел эту девочку».
«Она моя дочь».
«Врешь – не дочь».
«Простите?»
«Я говорю: роскошная ночь. Где ее мать?»
«Умерла».
«Вот оно что. Жаль. Скажите, почему бы нам не пообедать завтра втроем? К тому времени вся эта сволочь разъедется».
«Мы тоже уедем. Спокойной ночи».
«Спокойной ночи. Этой вашей девочке нужно много сна. Сон – роза, как говорят в Персии».
Он чиркнул спичкой, но оттого, что был пьян, или оттого, что пьян был ветер, пламя осветило не его, а какого-то глубокого старца (одного из тех, кто проводит остаток жизни в таких старых гостиницах) и его белую качалку.

Гумберт Гумберт достает из чемодана небольшую коробочку с пистолетом, тщательно проверяет новенький Colt, возвращает обойму с патронами в магазин.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ (занимаясь пистолетом). Дверь освещенной ванной была приоткрыта. В одной из своих старых ночных сорочек, Лолита лежала спиной ко мне, посредине постели, сунув под голову обе подушки. Кудри ее были растрепаны; полоса бледного света пересекала верхние позвонки.
Облачившись в пижаму, я уже поставил колено на край постели и минуты две стоял я у края, как тот парижский портной, готовясь сорваться с Эйфелевой башни, наконец взгромоздился на оставленную узкую часть постели и осторожно потянул края простынь.
Около четырех, коридорный клозет хлынул каскадом, стукнула дверь, в начале шестого начал доходить в нескольких выпусках звучный монолог, происходивший на автомобильной стоянке, к шести часам Ло проснулась, а уже в четверть седьмого она стала моей любовницей. Я сейчас вам скажу что-то очень странное: она сама меня совратила.
Услышав ее сдавленный смешок, я понял, что она созерцала меня. Я довольно бездарно имитировал пробуждение. Сперва мы лежали молча. Я тихо погладил ее по волосам. Меня привело в какое-то блаженное смущение то, что ее поцелуй отличался несколько комическими утонченностями, из чего я заключил, что никакой мальчишка не мог ее этому научить! Щеки у нее разгорелись, пухлая нижняя губа блестела. Вдруг, со вспышкой хулиганского веселья, она приложила рот к моему уху, прерывая смехом жаркий гул шепота, и удивительное чувство, что живу в фантастическом, только что созданном мире, где все дозволено, медленно охватывало меня. Тем не менее, я решил отшутиться, в том духе, что я не знаю, о какой игре идет речь. «Ты хочешь сказать, что ты никогда – ?», начала она, пристально глядя на меня с гримасой отвращения и недоверия. Я воспользовался передышкой, чтобы потыкаться лицом в разные нежные места. «Перестань», гнусаво взвизгнула она, поспешно убирая загорелое плечо из-под моих губ.
«То есть, ты никогда», продолжала она настаивать (теперь стоя на коленях надо мной), «никогда не делал этого, когда был мальчиком?»
«Никогда», ответил я с полной правдивостью.
«Прекрасно», сказала Лолита, «так посмотри, как это делается».

Прячет пистолет в карман пиджака.

Лишил ли я ее девственности? Милостивые государи и государыни присяжные: я даже не был ее первым любовником! Когда мы поедали в постели подбитые персики вперемешку с картофельными чипсами, Ло рассказала мне, как ее совратили.

Гумберт-Гумберт поднимает глаза к потолку.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. У Варвары Бэрк, крепкого сложения блондинки, на два года старше моей падчерицы и, безусловно, лучшей пловчихи в лагере, была какая-то особенная байдарка, которую она делила с Лолитой, «потому что я единственная из всех других девочек могла доплыть до Ивового Острова». В продолжение июля, каждое утро – каждое проклятое утро – Варваре и Лолите помогал нести байдарку из Оникса в Эрикс (два небольших озера в лесу) тринадцатилетний Чарли Хольмс, сынок начальницы лагеря и единственный представитель мужского пола на три мили вокруг; каждое утро эти трое, срезая путь, шли наискосок через прекрасную невинную чащу, наполненную до краев росой, черникой, пением птиц, и в определенном месте, среди пышной чащобы, Лолита оставалась стоять на страже, пока Варвара и мальчик совокуплялись за кустом.
Сначала моя Лолита отказывалась «пробовать»; однако любопытство и чувство товарищества взяли верх, и вскоре она и Варвара по очереди отдавались молчаливому, грубому и совершенно неутомимому Чарли. Признавая, что это было «в общем, забавно» и «хорошо против прыщиков на лице», Лолита относилась к мозгам и манерам Чарли с величайшим презрением. От себя добавлю, что этот блудливый мерзавчик не разбудил, а, скорее, напротив, оглушил в Ло женщину.

Достает портмоне, отсчитывает мелкие деньги.

Я велел Лолите отправиться в ванную. Когда же девочка была готова; я снабдил ее чудной сумочкой из поддельной телячьей кожи, всунул горсточку центов и два новеньких гривенника, наказав купить себе в холле какой-нибудь журнальчик.
«Буду внизу через минутку», добавил я, «и на твоем месте, голубка, я бы не говорил с чужими». Укладывать было почти нечего; однако мне предстояло посвятить некоторое время приведению в порядок постели.

Надевает шляпу, садится.

Ло читала журнал все время, покуда мы шли к автомобилю. Только в загородной кофейне она изволила отложить журнал в сторону, впрочем, и тут лишь пожимала плечиками да раздувала ноздри. Я старался как мог держать себя в руках. Помимо бессонницы я не принял ванны, не побрился, и у меня не подействовал желудок. Но главное – это томительная, мерзкая стесненность – словно я сидел рядом с маленькой тенью кого-то, убитого мной.
Влезая в автомобиль, по лицу девочки пробежало выражение боли. Когда Ло уселась подле меня, оно мелькнуло снова, более многозначительно. Не сомневаюсь, второй раз это было сделано специально. По глупости я спросил, в чем дело. «Ничего, скотина», ответила она. Я не понял и переспросил. Она промолчала. Одинокое, брошенное на произвол судьбы дитя, с которым крепко-сложенный, дурно-пахнущий мужчина энергично совершил половой акт три раза за одно это утро. И уж если во всем признаваться, скажу: где-то на дне темного омута я чувствовал вновь клокотание похоти.
Я искоса взглянул на нее.
«Кретин!» проговорила она, сладко улыбаясь мне, «гадина! Я, собственно, должна была бы вызвать полицию и сказать им, что ты меня изнасиловал. Грязный, грязный старик!» В ее голосе звенела зловещая истерическая нотка.

Чуть помедлив.

У очередной бензоколонки Лолита долго отсутствовала. Наконец она появилась: «Слушай», – сказала девчонка тем нейтральным тоном, от которого мне сделалось больно: «Дай мне несколько гривенников. Я хочу позвонить маме в больницу».
«Ты не можешь ей звонить», ответил я.
«Почему?»
«Влезай в автомобиль – и захлопни дверь».
Она влезла и захлопнула дверь. Мы выскочили на дорогу.
«Почему я не могу позвонить маме, если хочу?»
«Потому», сказал я, «что твоя мать умерла».

Гумберт Гумберт достает из кармана пиджака длинный чек кассового аппарата.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. В веселом Лепингвиле я купил ей (читает) четыре книжки комиксов, коробку конфет, коробку гигиенических подушечек, две бутылки кока-колы, маникюрный набор, дорожные часы со светящимся циферблатом, колечко с настоящим топазом, теннисную ракету, роликовые коньки, приделанные к высоким белым сапожкам, бинокль, портативную радиолку, жевательной резины, прозрачный пластиковый макинтош, темные очки, много еще носильных вещей — модных свитеров, штанишек, всяких летних платьев…

Бережно складывает и прячет чек в отделение портмоне.

В тамошней гостинице у нас были отдельные комнаты, но посреди ночи она, рыдая, перешла ко мне и мы тихонько с ней помирились. Ей, понимаете ли, совершенно не к кому было больше идти.

Гумберт Гумберт сует пятак в музыкальный аппарат. Слушает музыку.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. Начались наши долгие странствия по Соединенным Штатам. Всем возможным «привалам» я очень скоро стал предпочитать «мотели» – чистые, ладные, укромные прибежища, идеально подходящие для спанья, пререканий, примирений и ненасытной любви. Из страха возбудить подозрения, я охотно платил за обе половины двойного номера, из которых каждая почему-то содержала двуспальную кровать. Постепенно, однако, я осмелел, и уже преспокойно брал однокомнатную кабинку с двумя постелями, желтыми шторами, спущенными до конца, дабы создать утреннюю иллюзию солнца и Венеции, когда на деле за окном были Пенсильвания и дождь.

Включает вентилятор.

Немедленно по прибытии Лолита запускала жужжащий пропеллер электрического вентилятора или заставляла меня вложить четвертак в комнатную радиолу, или же принималась читать проспекты – и подвывающим тоном спрашивать, почему ей нельзя поехать верхом по объявленной в них горной дорожке или поплавать в местном бассейне с теплой минеральной водой. Чаще всего, скучая по усвоенной ею манере, Лолита разваливалась, невыносимо желанная, в пурпурном пружинистом кресле или на любой садовой мебели под большим зонтом на террасе, и у меня уходили часы на улещивания, угрозы и обещания, покамест я мог уговорить ее предоставить мне на несколько секунд свои пропитанные солнцем молодые прелести в надежном укрытии пятидолларового номера.
Вся расхристанная, с мутными глазами, — внутренний облик ее представлялся мне до противного шаблонным: сладкая, знойная какофония джаза, фольклорные кадрили, мороженое под шоколадно-тянучковым соусом, кинокомедии с песенками, киножурнальчики и так далее – один Бог знает, сколько пятаков скормил я роскошно освещенным изнутри музыкальным автоматам.

Выключает музыкальный автомат. Строго.

Следовало учесть, что мне необходимо было заручиться содействием Ло для того, чтобы держать наши отношения в тайне. Потому что «если нас с тобой поймают, тебя проанализируют и заинтернируют, котенок мой, c'est tout (вот и все). Моя Лолита будет жить с тридцатью девятью другими дурочками в грязном дортуаре (нет, пожалуйста, позволь мне…), под надзором уродливых ведьм. Не находишь ли ты, что, при данных обстоятельствах, Долорес Гейз должна оставаться верной своему старому папан;у?»

Безмятежно.

Много труднее было поддерживать в ней хорошее настроение. Ежеутренней моей задачей было изобретение какой-нибудь определенной цели, которую Ло могла бы предвкушать, дабы дожить до ночи, – например, маяка в Виргинии, переделанной в кафе пещеры в Арканзасе, коллекции револьверов и скрипок в Оклахоме, точного воспроизведения Лурдского Грота в Луизиане. Цель должна была стоять перед нами, как неподвижная звезда, даже если я знал наперед, что, когда мы доберемся до нее, Лолита притворится, что ее сейчас вырвет от отвращения.

Тень беспокойства вдруг пробегает по лицу Гумберта Гумберта.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. Благодаря ежедневной любовной зарядке, она излучала, несмотря на детскую наружность, томное свечение, приводившее мужчин в состояние припадочной похотливости, которая лишь обостряла мою ревность. Я не раз ловил ее, исподтишка поглядывавшую по направлению того или другого любезника, какого-нибудь молодого подливателя автомобильного масла, с мускулистой обнаженной по локоть рукой в браслетке часов, я не успевал отойти (чтобы купить девочке сладкую сосульку), как уже она и красавец механик самозабвенно обменивались прибаутками, словно пели любовный дуэт.

Кивает.

Потихоньку она сводила меня с ума. Как-то у теннисного корта наблюдая за игрой Ло со сверстницей, я предложил достать им холодных напитков: поднявшись по гравийной тропинке, я вернулся с двумя стаканами ананасного сока, с газированной водой и янтарным льдом, однако девочек на площадке не было. Я огляделся, – сквозь пятнистую тень мелькнула фигура Лолиты в белых трусиках, удалявшаяся по садовой дорожке в сопровождении высокого мужчины, несшего две ракеты. Пробившись с треском через кустарник, я увидел мою Лолиту в длинных штанах и ее подругу в трусиках. Они шагали взад-вперед по полянке, хлеща ракетами по кустам в беспорядочных поисках последнего потерянного мяча.

Достает из внешнего кармана пиджака небольшой блокнот.

Кстати, вот кое-какие набросанные мною выкладки… из них следует, что за экстравагантный 1947-48 год, от одного августа до другого, кров и стол стоили нам с Ло около 5500 долларов, а бензин, масло и починки – 1234; почти столько же ушло на разные дополнительные расходы, так что за сто пятьдесят дней действительной езды (мы покрыли около 27 000 миль!), да приблизительно двести дней промежуточных стоянок, скромный рантье Гумберт потратил 8000 долларов или, скажем, даже 10 000, ибо я по непрактичности своей забыл, верно, немало статей.

Прячет блокнот в тот же карман.

В сущности, мне было все равно, где жить, главное, иметь возможность где-нибудь запереть Лолиту. Я понадеялся на Бердслейскую женскую гимназию, дорогую школу для приходящих учениц. Впрочем, меня тут же предупредили, что школа эта, одна из тех, где «учат правилам не столько грамматическим, сколько ароматическим».
А между тем, моя страсть, мои терзания к Ло только росли; и она начала этим пользоваться.
Ее недельное жалование, выплачиваемое ей при условии, что она будет исполнять трижды в сутки основные свои обязанности, было, в начале Бердслейской эры, двадцать один цент (к концу этой эры оно дошло до доллара и пяти центов, что уже составляло не один цент, а целых пять за один раз). Это помимо того, что девочка постоянно получала от меня всякие мелкие подарки, – разумеется, я считал себя вправе нежно требовать от нее добавочного поцелуя или даже целого ассортимента сверхурочных ласок. Но даже тогда свои три копейки (а позже три пятака) в день она зарабатывала апатично, в иных случаях жестоко торгуясь, ибо в ее власти было отказать мне в некоторых особого рода разрушающих жизнь, райских отравах. И совершенно так же, как чуть ли не каждый второй день я медленно объезжал школьный район и вылезал из автомобиля, чтобы заглядывать в молочные бары и всматриваться в туманные пролеты аллей, прислушиваясь к удаляющемуся девичьему смеху, я обыскивал ее комнату, просматривая изорванные бумажки в мусорной корзине, глядел под подушку девственной постели, которую сам только что сделал. Раз я нашел восемь долларовых билетов в одной из ее книг (с подходящим заглавием «Остров Сокровищ»), другой раз дырка в стене за репродукцией Уистлеровой «Матери» оказалась набитой деньгами – я насчитал двадцать четыре доллара и мелочь – скажем, всего двадцать шесть долларов, – которые я преспокойно убрал к себе, ничего ей не сказав, после чего Ло, нагло на меня глядя, обвинила в «подлом воровстве» честнейшую госпожу Гулиган. Впоследствии, впрочем, она нашла более верное хранилище, которого я так и не отыскал; но к этому времени я произвел экономическую революцию, заставив ее постепенно зарабатывать трудным и рвотным для нее способом право участвовать в театральной программе школы; потому что больше всего я боялся не того, что она меня разорит, а того, что наберет достаточно денег, чтобы сбежать, – с какими-нибудь пятьюдесятью долларами в сумке добраться до Бродвея или Холливуда – или до мерзкой кухни придорожного ресторана в мрачнейшем степном штате (Нужна Подавальщица).

Гумберт Гумберт достает из чемодана большой книжный фолиант.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ (читает с назиданием). «Совет отцам. Не отпугивайте молодых друзей вашей дочери. Это сегодня вы делаете крупные сделки в вашем директорском кабинете, но вчера вы были просто гимназист Джим, носивший учебники Дженни. Вспомните-ка! Разве вам не хочется, чтобы ваша дочь теперь в свою очередь находила счастье в восхищении нравящихся ей мальчиков? Неужели вы не хотите, чтобы они вместе предавались здоровым забавам? Почему бы вам не смотреть на каких-нибудь Тома и Джона, как на гостей у себя в доме? Почему не затеять беседу с ними? Заставить их разговориться, рассмешить их, дать им чувствовать себя свободно?»

Отвлекаясь от книги, возмущенно.

Входи-ка, Том, в мой публичный дом!

Возвращается к чтению.

«Если она нарушает правила, не устраивайте ей скандала в присутствии ее „сообщника“. Пусть она испытает тяжесть вашего неудовольствия наедине с вами, и пусть ее кавалеры перестанут считать, что она дочь старого людоеда».

С отвращением откладывает книгу в сторону. Строго.

Первым делом старый людоед составил два списка – один «абсолютно запрещенного», другой – «неохотно дозволенного». Запрещены были выезды с кавалерами – вдвоем, или с другой парочкой, или с двумя парочками (следующий шаг вел, конечно, к массовой оргии). Ей дозволялось зайти в молочный бар с подругами и там поболтать с какими-нибудь случайными молодыми людьми, пока я на некотором расстоянии ждал в автомобиле. Кроме того, я обещал, что устрою вечеринку у нас в доме, на которую ей можно будет позвать наиболее хорошеньких из подруг и наиболее приличных из гимназистов, с которыми она к тому времени познакомится на балу Бутлеровской Академии для Мальчиков. Однако я заверил ее, что пока господствует мой режим, ей никогда не будет позволено пойти с распаленным мальчишкой в кинематограф или обниматься с ним в автомобиле, или встречаться с кавалерами на вечеринках у подруг, или вести вне предела слышимости долгие телефонные разговоры с молодым человеком, даже если она собирается только обсуждать его отношения с одной ее подругой.

Гумберт Гумберт в нерешительности замирает.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. Иногда… Иногда, впрочем, в то время, как расхлябанно готовя заданный урок, развалясь поперек кресла и положив ноги через его ручку, Лолита сосала карандаш, я сбрасывал с себя цепи педагогической сдержанности, забывал свое мужское самолюбие – буквально на четвереньках подползал к ней. Она смотрела на меня взглядом, похожим на серый мохнатый вопросительный знак (говорящий с недоверием, с раздражением: «Как – уже опять?»); хотя я был способен уткнуться лицом в ее шотландскую юбочку без каких-либо определенных намерений.

Все еще тошнотворно улыбаясь.

«Скажи», спросила она однажды, «ты, может быть, помнишь, как назывался отель – ну, как это ты не знаешь (она шумно выдохнула) – тот отель, где ты меня изнасиловал? Хорошо, не в том дело, к черту. Просто я хочу спросить, не назывался ли он (почти шепотом) – „Зачарованные Охотники“? Ах, да (мечтательно), в самом деле?» И вдруг шлепнула ладонью по стволу дерева и понеслась в гору, до конца улицы, затем покатила назад, держа ступни, одну выше, другую ниже, на неподвижных педалях и забыв одну руку на колене, не прикрытом ситцевой юбкой.

Безапелляционно.

Я не терплю театра, в исторической перспективе вижу в нем примитивную и подгнившую форму искусства, которая отзывает обрядами каменного века и всякой коммунальной чепухой. Будучи в то время слишком занят собственными литературными трудами, я не нашел возможным ознакомиться с полным текстом «Зачарованных Охотников» – пьесы, в которой Долорес Гейз получила роль дочки фермера, вообразившей себя не то лесной волшебницей, не то Дианой: эта дриада, каким-то образом достав учебник гипноза, погружает заблудившихся охотников в различные забавные трансы, но в конце концов сама подпадает под обаяние бродяги-поэта. В сущности, все, что я вычитал из смятых обрывков неряшливо настуканного текста, которые Лолита рассыпала по всему дому.

Слышит телефонный звонок.

Как-то вечером, в последних числах мая, зазвонил телефон в кабинете, и голос мисс Ламперер спросил, приедет ли Ло в следующий вторник: она пропустила два урока музыки подряд – в прошлый вторник и нынче. Я сказал: «да, конечно приедет». Уплетая за кухонным столом клин торта, Долорес Гейз не отрывала глаз от листка с драматическим текстом. Когда я заявил ей о своем открытии, она подняла взгляд навстречу моему и сказала, что она, конечно, очень скверная девочка, но было просто невозможно противиться соблазну, и вот она потратила эти часы музыки на то, чтобы разучивать с Моной в городском парке волшебно-лесные сцены школьной пьесы. Я сказал: «Превосходно», и прошагал к телефону.

Набирает номер телефона.

Мать Моны ответила: «да, она дома» и, с материнским нейтральным вежливо-довольным смешком удалилась, крича уже за сценой: «Тебя просит Рой». Мона тотчас же, монотонным, но не лишенным ласковости голосом, принялась отчитывать Роя за какую-то им сделанную или сказанную пакость, и я перебил ее, и вот уже Мона, спокойно переключившись, говорила своим смиреннейшим, наисексуальнейшим контральто: «да, сэр», «разумеется, сэр», «я одна виновата, сэр, в этой несчастной истории», «право, я очень сожалею» – и так далее и тому подобное, как выражаются эти шлюшки.

Вешает трубку.

Я снова спустился на первый этаж. Лолита сидела в гостиной, в своем любимом кожаном кресле. Выкусывая заусеницу, она следила за мной глумливым взглядом, не переставая качать табурет, на который поставила пятку. Широко расставленные, как матовое стекло глаза смотрели на меня в упор, и мне казалось, я различаю в их взгляде тайную мысль, что, может быть, Мона права, и ей, сиротке Долорес, удалось бы меня выдать полиции без того, чтобы самой понести кару.
«Ну что же, говори уж», сказала Лолита. «Подтверждение приемлемо?»
«О да», сказал я. «Абсолютно приемлемо. Не сомневаюсь ни секунды, что вы вместе это придумали. Скажу больше – я убежден, ты сообщила ей все, что касается нас. Долорес, это должно прекратиться немедленно. Я готов увезти тебя через несколько минут – с одним чемоданом; но это должно прекратиться, иначе случится непоправимое».
«Непоправимое? Скажите пожалуйста!»
Я отпихнул табурет, который она все раскачивала пяткой, и нога ее глухо ударилась об пол.
«Эй», крикнула она, «легче на поворотах!»
«Прежде всего, марш наверх!» крикнул я в свою очередь и силой вытащил ее из кресла. Мы принялись орать друг на дружку, она говорила непечатные вещи, кричала, что люто ненавидит меня, что несколько раз я пытался растлить ее в бытность мою жильцом у ее матери. Она выразила уверенность в том, что я зарезал ее мать, заявила, что отдастся первому мальчишке, который этого захочет, и что я ничего не могу против этого. Крепко держа ее за руку, я велел ей подняться к себе и показать мне все те места, где она припрятывает деньги. Раза два она дернулась так яростно, что я испугался, не треснула ли у нее кисть, и наши голоса затопляли звонивший наверху телефон.

Оборачивается на новый телефонный звонок.

«Какой кавардак… какой галдеж…», квакала телефонная трубка. «Мы не живем тут в эмигрантском квартале. Этого нельзя никак –» Я извинился за шум, поднятый дочерними гостями («Знаете – молодежь…») и на пол-кваке повесил трубку.
Внизу хлопнула дверь. Маленький призрак в лестничном оконце скользнул между садовыми кустами; серебристая точка в темноте – ступица велосипедного колеса – дрогнула, двинулась и исчезла…

Гумберт Гумберт с каменным лицом надевает шляпу и плащ.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. … Велосипед Ло, ожидавший хозяйку, я увидел у первого же молочного бара в полумиле от нашего четырнадцатого номера. Вместо того чтобы потянуть дверь, я толкнул ее, толкнул опять, потянул и вошел. В десяти шагах от меня, сквозь стеклянную стенку телефонной будки, Лолита взглянула на меня прищуренными глазами и, отвернувшись, торопливо повесила трубку.
«Пробовала тебе позвонить домой», выйдя из будки, беспечно сказала она. «Принято большое решение. Но сперва угости-ка меня кока-колой, папочка».

Рассеянно смотрит в темноту.

…Между тем дождь превратился в бурный и сладостный ливень.
«Вот что», сказала Ло, тихо подвигаясь подле меня на своем велосипеде. «Я хочу переменить школу. Ненавижу ее. Ненавижу эту пьесу. Честное слово! Мы уедем завтра же».
Я кивнул.
«Только маршрут выбираю я? C'est entendu?» (Сговорено?) она пользовалась французским языком только, когда бывала очень послушной девочкой.

Снимает плащ.

Мы вошли в дом; передняя сияла приветственными огнями; Лолита стащила насквозь промокший свитер, тряхнула волосами и, приподняв колено, протянула ко мне оголенные руки.
«Понеси меня наверх, пожалуйста. Я что-то в романтическом настроении»…

Гумберт Гумберт вертит в руках новые темные очки с биркой.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. …Не могу сказать, с какого именно дня я знал достоверно, что за нами следует вишневый Як с откидным верхом. Зато отлично помню, когда я в первый раз совсем ясно увидел его водителя. В тот день лило как из ведра, красный призрак, всю дорогу трепетавший в боковом зеркальце, никак не отставал. Уже под вечер, прорвавшись через облака, по всему шоссе хлестнуло солнце; я остановился у бензозаправки, решив купить черные очки. Пытаясь сообразить, в каком месте нахожусь, я случайно взглянул в окно. Мужчина моих лет – с широкой спиной, довольно коренастый, несколько похожий на швейцарского кузена моего отца, с таким же как у дяди Густава ровно загорелым лицом, подстриженными темными усиками и дегенеративным ртом в виде розового бутончика, лысоватый, в бежевом спортивном пиджаке и тёмно-коричневых штанах, слушал Лолиту. Высунувшись из нашего автомобиля, она говорила очень скоро, размахивая вверх и вниз рукой с растопыренными пальцами, как бывает, когда дело идет о чем-то серьезном и неотложном. Меня поразила свобода их обращения, словно они давно знали друг дружку. Затем мужчина почесал щеку, кивнул, повернулся и пошел обратно к своей машине. Когда я вернулся, Лолита изучала дорожную карту.

После небольшой паузы.

«О чем спрашивал тебя этот хам?»
«Какой хам? Ах – тот. Не знаю. Спрашивал, есть ли у меня карта. Заблудился, наверно».
Мы поехали дальше, и я сказал:
«Теперь послушай. Не знаю, лжешь ли ты или нет, не знаю, сошла ли ты или нет с ума, – мне все равно в данную минуту; но он ехал за нами весь день, еще вчера я видел эту машину у нас на постоялом дворе, и я подозреваю, что он полицейский агент. А теперь скажи абсолютно точно, что он сказал и что сказала ему ты».
Она засмеялась.
«Если он действительно полицейский, то глупее всего было бы показать ему, что мы испугались. Игнорируй его, папаша».
«Во всяком случае», сказал я, сдаваясь, «я теперь рассмотрел его рожу. Красотой он не отличается».
«На твоем месте я бы – смотри, все девятки превращаются в следующую тысячу», неожиданно добавила она, указывая на одометр. «Когда я была совсем маленькая, я была уверена, что если мама согласится дать задний ход нули опять превратятся в девятки»…

Гумберт Гумберт качает головой и достает новый конверт.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ (читает). …«Долли-Ло! Пьеса Клэра Ку прошла с огромным успехом. Линда, заменившая тебя, знала роль назубок, играла прекрасно, совмещая живость с выдержкой, но напрасно мы в ней искали твою отзывчивость, твое непринужденное воодушевление, прелесть моей – и авторской – Дианы; впрочем, автор на этот раз не пришел нам аплодировать, а невероятная гроза на дворе несколько заглушила наш скромный „гром за сценой“…
Подняв голову, я намеревался – Вот тебе на – нет Дианы! Пока я пребывал под чарами письма Моны, Ло исчезла. «Вы случайно не заметили – », обратился я к горбуну, который подметал пол у выхода из гостиницы. Конечно, заметил. Перебежав улицу, я стал бродить и как бы перелистывать вывески длинного ряда домов: Аптека, Недвижимое Имущество, Моды, Автомобильные Части, Кафе, Спортивные Товары, Недвижимое Имущество, Мебель, Электроприборы, Телеграф, Красильня, Бакалейная. Посидев в запаркованном автомобиле, я пошел осматривать городской сад, снова вернулся к Модам и Автомобильным Частям. Повторял себе, с яростным взрывом сарказма – что надо быть сумасшедшим, чтобы ее в чем-либо подозревать, что она вот-вот появится…

С успехом сдерживая приступ ярости.

Она появилась – с робкой и глупой улыбкой. «Садись в машину», сказал я, стряхнув с обшлага ее руку.
Послушалась; я продолжал ходить взад и вперед по тротуару, пытаясь найти какой-нибудь способ подступиться к изменнице. Она вышла из автомобиля и присоединилась ко мне. По-видимому, Лолита объясняла мне, что встретила знакомую девочку.
«В самом деле? Кого же именно?»
«Девочку из Бердслея».
«Отлично. Я знаю имена всех твоих одноклассниц. Начнем сначала: Алиса Адамс?»
«Нет – не из моего класса».
«Отлично. У меня с собой полный список учениц твоей школы. Имя, пожалуйста».
«Она у нас не училась. Просто жила в городе».
«Отлично. Я захватил Бердслейскую адресную книгу. Мы найдем в ней всех Браунов и Смитов».
«Я знаю только ее первое имя».
«Мари или Дженни?»
«Нет – Долли, как я».
«Значит, тупик. Отлично. Попробуем иначе. Ты отсутствовала двадцать восемь минут. Что делали обе Долли?»
«Мы зашли в молочный бар».
«И вы заказали – ?»
«Просто по кока-коле».
«Смотри, Долли! Мы, знаешь, можем это проверить».
«Во всяком случае, она выпила кока-колы, а я – стакан воды!»
«Отлично. Это вон там, что ли?»
«Ну, да».
«Отлично. Пойдем. Мы допросим сифонщика».
«Погоди секундочку. Я не уверена, это, может быть, было чуточку дальше – как раз за углом».
«Все равно, зайдем покамест сюда. Входи, пожалуйста. Теперь посмотрим (я раскрыл телефонную книгу, прикрепленную цепью к пюпитру). Хорошо-с. Благородное похоронное бюро. Нет, рано. Ах, вот: Аптеки и молочные бары: один в Горном Переулке, а другой – этот. И это все, что Уэйс, или по крайней мере его торговый квартал, может нам предложить в смысле газированных вод и мороженого. Как видишь, выбор не богат».
«Пойди к чёрту!» сказала она.
«Грубость, цыпка, тебе не поможет».
«Ладно», сказала она. «Но ты не смеешь загонять меня в ловушку. Пускай будет по-твоему, мы никуда не заходили. Просто беседовали и смотрели на платья в витринах».
«В каких витринах? В той?»
«Хотя бы».
«Гляди, Лолита», сказал я спокойно, садясь в автомобиль, «я принял кое-какие меры предосторожности». Я открыл отделеньице для перчаток. «В этом блокноте, записан автомобильный номер нашего милого дружка».

С кривой усмешкой прячет блокнот.

Когда мы покидали Уэйс, на одной из крайних улиц, – могу поклясться, это был не бред, – я мельком увидел знакомый вишневый Як с откидным верхом. Вместо мужчины с усиками там сидело четверо или пятеро громких, актерского типа, представителей нескольких полов. Отъехав мили на четыре, я свернул в пеструю тень площадки для пикников, Лолита, оторвав взгляд от журнальчика, поглядела на меня с полуулыбкой удивления, и ни слова не говоря, я наотмашь дал ей здоровенную оплеуху, смачно пришедшуюся на ее твердую маленькую скулу.

С досадой.

После выезда из Уэйса, пару дней я наслаждался той внутренней уверенностью, с которой сам себе говорил, что ни теперь, ни прежде никто за нами не следовал; однако вскоре мне стало отвратительно ясно, что таинственный незнакомец просто переменил тактику и продолжает ехать за нами в других, наемных машинах, с ошеломляющей легкостью перескакивая из одного типа автомобиля в другой. Начал он с Шевролета – сперва открытого цвета «Колледж Крэм», потом перешел на маленький седан («Голубой Горизонт»), после долинял до таких оттенков, как «Седой Прибой» и «Сплавной Сухостой». Затем он обратился к другим маркам, серый тон, впрочем, оставался его любимым защитным цветом, – я тщетно старался правильно рассортировать такие призрачные оттенки, как «Серый Волк» Крайслера, «Серый Шелк» Шевролета, «Серый Париж» Доджа…
Необходимость постоянно высматривать его усики и открытый ворот – или его плешь и широкие плечи – принудила меня досконально изучить все автомобили, попадавшиеся на дорогах – сзади, спереди, сбоку, встречные, обгонные, – серая машина, тормозящая перед нами, серая машина, догоняющая нас.

Теряя терпение.

В районе Скалистых Гор, когда мы катились под уклон, мой автомобиль вдруг начал как-то скатываться и скользить из стороны в сторону, и из-под него донеслось беспомощное «хляп-хляп-хляп».
«Шина капут, мистер», весело сказала моя добрая девочка.
Я встал на краю горной пропасти и осмотрел правое заднее колесо, – нижняя половина несчастной шины приняла отвратительно прямоугольную форму. Незнакомец припарковался в пятидесяти ярдах позади нас. На таком расстоянии лицо его было лишь сальным пятном, впрочем, пятно смеялось. Наблюдая за мной, Лолита сложила на груди руки и уперлась вытянутой ногой в приборную доску. Решив воспользоваться случаем, я направился к чужой машине с блестящей идеей занять рычаг, хотя у меня был свой. Серый авто немного попятился. Засмотревшись на неприятеля, я больно споткнулся об камень – и тут же колоссальный грузовик прогрохотал мимо меня, после чего я услышал, как он судорожно гукнул. Невольно обернувшись, я увидел, что мой Икар медленно ползет вниз. Издали я различил нелепую головку Лолиты, почему-то очутившуюся за рулем, причем мотор работал, хотя я помнил, что его выключил.
Догоняя хлюпающую машину, я успел подумать, что в течение двух лет моя малютка вполне могла набраться элементарных знаний в области управления автомобилем. Было ясно, что именно она пустила мотор, чтобы отвлечь меня от господина Никто, – неприятель, круто вывернув руль посредине дороги, укатил в гору. Плюхнувшись на сидение, я перевел дух. Лолита поинтересовалась, не скажут ли ей спасибо за то, что она так ловко справилась с тормозами, и тут же погрузилась в изучение дорожной карты. Я вышел из автомобиля, начав «колесование». Мне казалось, что я теряю рассудок…

Гумберт Гумберт проверяет наличие оружия в кармане пиджака, снимает, вешает пиджак на стул, достает из чемодана ракетку для тенниса.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. … Ло лупила крепко и плоско, со свойственным ей вольным махом, возвращая мяч над самой сеткой в глубь корта, и ритмический распорядок этих ударов был настолько прост, что мое собственное передвижение сводилось к плавному прогуливанию туда-сюда – настоящие игроки поймут, что я тут говорю.
Любознательная бабочка, нырнув, тихо пролетела между нами. Ровно в этот момент появились двое в теннисных трусиках: рыжий мужчина, лет на восемь моложе меня, с обожженными на солнце малиновыми голенями; и матовая брюнеточка, года на два старше Лолиты, с капризным ртом и жестким взглядом. Как это обыкновенно бывает у добросовестных новичков, ракеты их были зачехлены. Бесцеремонно усевшись на скамейку у моего в некотором смысле драгоценного пиджака, они принялись громогласно восхищаться чередой ударов, состоявшей чуть ли не из пятидесяти обменов, которые Лолита помогла мне поддержать, пока, окончательно ослабев от смеха, не отправила смэш за черту.

Кладет ракетку на стул, снимает со спинки пиджак.

Я пошел к фонтанчику питьевой воды. Этим воспользовался рыжий, – подойдя ко мне, он в скромных выражениях предложил игру вчетвером. «Меня зовут Билль Мид», сказал он, «а это, Фэй Пэйдж, актриска. Ма фиансэ (моя невеста)» – добавил он (указывая своей нелепо забронированной ракетой на светскую Фэй, уже болтавшую с Лолитой). Я начал было отвечать, когда меня отвлек поразительно музыкальный оклик: отельный казачок дробно бежал вниз к нашей площадке и делал мне знаки. Оказалось, меня требуют к телефону по экстренному иногороднему вызову, – столь экстренному, что для меня даже «держат линию». Прихватив пиджак, я сказал Лолите, что сейчас вернусь. Она как раз подбирала мячик.

Нервно усмехнувшись.

Междугородная линия меня не дождалась. В бюро гостиницы горбоносый мужчина, думаю, с очень темным прошлым, передал мне сообщение, написанное его рукой. В записке говорилось: «Мистер Гумберт. Звонила директорша Бурдалейской (так!) школы. Пожалуйста, позвоните ей не откладывая. Чрезвычайно важное дело». Бердслейская школа звонить не могла, – никто не знал, что в этот день я буду в колорадской гостинице.
Я пустился в обратный путь. С первой же террасы я увидел наш корт: он казался величиной с детскую грифельную доску. Лолита участвовала в игре смешанных пар. Она двигалась как прекрасный итальянский ангел – среди трех отвратительных калек фламандской школы. Один из них, ее партнер, меняясь с ней сторонами, шутовским жестом хлопнул ее по заду ракетой. Увидев меня на лестнице, он отбросил ракету – мою ракету! – и стал карабкаться по крутому газону, отделявшему теннис от бульвара, где его ждал дымчато-серый автомобиль. В следующую минуту и он и серая дымка исчезли. Когда я сошел к корту, оставшаяся тройка уже собирала мячи.

С омерзением берет со стула ракетку.

Рукоятка моей ракеты была все еще омерзительно теплая на ощупь.
«Мистер Мид, кто был этот господин?»
Сперва Билль, потом Фэй с весьма серьезным видом отрицательно покачали головой.
«Представьте себе», объяснила Фэй, «какой-то нелепый нахал присоединился к нам, чтобы составить вторую пару. Не правда ли, Долли?»
Она уже была для них Долли. Перед тем как подняться в отель, я увел Ло в узкую аллейку, наполовину заросшую душистым кустарником, как вдруг мы очутились прямо позади странно корчившейся пары, – Билль и Фэй совершенно изнемогали от смеха. Однако приняв равнодушный вид, Лолита сообщила, что пойдет переодеться для купанья, – хочу до вечера проваландаться у бассейна…

Убирает ракетку в чемодан. Вешает на шею белое полотенце.

 …Она убежала из номера, пока я еще переодевался. Теперь она играла с собакой. Какой-то полутерьер ронял и снова защелкивал в зубах мокрый гуттаперчевый мячик. Что-то в ее движении поразило меня… что-то чуть ли не безумное было в этом резвлении, далеко превосходившем обычное веселие. Даже собака казалась озадаченной преувеличенным ликованием девочки. Я огляделся. Один из купальщиков, наполовину скрытый тенью листвы, янтарным взглядом следил за Лолитой. Влажные черные волосы – вернее, остатки волос – прилипли к его круглому черепу, усики над красной губой казались мокрой кляксой, яркие брызги стекали по косматым ляжкам, тесные, мокрые черные купальные трусики чуть не лопались от здоровой силы там, где выпуклым очерком обозначалась чудовищная мошна, круто подтянутая кверху. Мне стало ясно, – моя Ло, зная, что он смотрит на нее, наслаждается его похотливым взглядом, скачет и веселится напоказ! Кинувшись за мячом и не поймав его, она повалилась на спину, дрыгая в воздухе неприличными, молодыми ногами; со своего места я почуял мускус ее возбуждения, видел, как мужчина прикрыл глаза, обнажил ровные, маленькие зубы и прислонился к дереву. Заметив меня, он принялся растирать затылок полотенцем и с притворной беспечностью удалился по направлению к бассейну. Лолита тут же притихла, медленно встала с земли, игнорируя мячик, который терьер удобно положил перед ней. Я стал говорить что-то, но вдруг сел на траву с совершенно невероятной болью в груди, и меня вырвало потоком каких-то бурых и зеленых масс, которых, насколько помнилось, я не ел.
Я видел глаза Лолиты, слышал, как она сказала доброй даме, подошедшей к нам, что с ее папой приключился «какой-то припадок». Затем я долгое время лежал на шезлонге и опорожнял рюмочку за рюмочкой. Только на другое утро я почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы продолжать путешествие…
 
Гумберт Гумберт снимает с шеи полотенце, вытирает им лоб.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. …Фамилия хозяйки мотеля в Эльфинстоне произносилась так же, как Гейз (но писалась иначе). Бодрая, нарумяненная вдова с кирпичным лицом и голубыми глазами с искрящейся улыбкой дала мне ключ и показала, где поставить машину. Лолита выползла из нее и зябко повела плечами. Войдя в коттедж, она присела у раскладного стола, опустила голову на руку и сказала, что чувствует себя ужасно. Притворяется, подумал я; меня сжигала страсть, но бедняжка принялась как-то нудно хныкать. Она вся горела. Поставили градусник, оказалось, у нее сорок и две десятых, и добрая миссис Гейз позвонила местному врачу. «Вам повезло, что это случилось именно тут», сказала она, ибо не только доктор Блю считался светилом во всем районе, но и Эльфинстоновский госпиталь, несмотря на ограниченную вместительность, был оборудован в самом новейшем духе. 

Беспокойно глядит перед собой, беззвучно шевеля губами.

Я не люблю вас, доктор Блю, а почему вас не люблю, я сам не знаю, доктор Блю. Не сомневаюсь, что его ученость значительно уступала его репутации. Он уверил меня, что у Ло «вирусная инфекция», и, когда я упомянул о недавней инфлуэнце, сухо заметил, что это другой микроб и что у него на руках уже сорок таких пациентов. Тщетно настаивал я, чтобы мне позволили провести ночь на мате (с надписью «Добро пожаловать») в одном из чуланов их проклятой больницы. Нагрубив наглой сестре с гипертрофией зада, я возвратился к запаркованному автомобилю и не знаю, сколько часов просидел в темноте. Невзирая на частое прикладывание к фляжке, я никак не мог смириться с тем, что впервые за два года разлучился с Лолитой. Внезапно мне подумалось, что ее болезнь не что иное, как странное развитие основной темы, что у этой болезни тот же привкус и тон, как у длинного ряда сцепленных впечатлений, смущавших и мучивших меня в пути; я вообразил, как тайный агент, или тайный любовник, — создание моих галлюцинаций – рыщет вокруг лечебницы.
Это было во вторник, а в среду или четверг, чудно реагируя на какую-то «сыворотку» (из спермы спрута или слюны слона), Ло почти совсем поправилась, и врач сказал, что «денька через два она будет опять скакать».

Возбужденно.

Я заходил к ней два раза в день – всего, может быть, восемь раз, – но только последнее посещение отчетливо запечатлелось в памяти, ибо я себя уже так чувствовал, точно меня самого вылущил грипп. Никто не знает, каких усилий мне стоило отнести все это к ней – букет, бремя любви, книги, за которыми я ездил за шестьдесят миль. В ту минуту как я, шатаясь под ношей, подходил к двери частной палаты, стоившей мне тринадцать долларов в день, Мария Лор (та самая гадина, служившая сиделкой и с первого дня меня возненавидевшая) как раз выходила оттуда с остатками утреннего завтрака на подносе: с проворным грохотком она поставила поднос на стул в коридоре и, вихляя задом, стрельнула обратно в комнату, – верно, предупредить маленькую Долорес о старом тиране, подкравшемся к ней
Я мельком взглянул на поднос. В запачканной яичным желтком тарелке валялся скомканный с рваным краем конверт без адреса – только зеленая, пошло-фальшивая геральдическая виньетка с названием мотеля «Пондерозовая Сосна». Мария, хлопотливо выбежавшая из Лолитиной комнаты, кинула сердитый взгляд на конверт, который я, предварительно разгладив, положил обратно в тарелку.
«Вы бы лучше не трогали», проговорила она с пеленгаторным кивком головы. «Можно и пальцы обжечь».
Возражать? Ниже моего достоинства. Я только сказал:
«Я принял это за счет, а не за любовную записку».
Затем, войдя в полную солнца комнату, обратился к Лолите: «Bonjour, mon petit!» (Здравствуй, малютка!)
«Долорес!» воскликнула Мария Лор, входя со мной, мимо меня, сквозь меня – пухлая лахудра – и моргая ресницами, начала быстренько складывать белое фланелевое одеяло: «Долорес, ваш папенька думает, что вы получаете письма от милого дружка. Это я» (постукивая себя с гордым видом по золоченому крестику), «я получаю их. И мой папенька может парлэ-франсэ не хуже вашего».
Она вышла. Долорес, такая розовая, с золотой рыжинкой, с губами только что ярко накрашенными, с расчесанными до блеска волосами, лежала, вытянув голые руки на одеяле, и невинно улыбалась – не то мне, не то пустоте. Посреди ночного столика, на солнце, рядом с бумажной салфеткой и карандашом, горел ее топазовый перстенек.
«Какие жуткие траурные цветы», сказала Ло, принимая букет. «Но все равно – спасибо. Будь так мил, пожалуйста, обойдись без французского – это только раздражает людей».
У меня побаливало горло; я стоял, переглатывая, у окна и глядел на романтическую скалу, высоко повисшую в смеющемся, заговорщическом небе.
«Моя Кармен» (иногда я звал Ло этим именем), «мы покинем этот пересохший, воспаленный, свербящий город, как только тебе позволят встать. Потому что, видишь ли», продолжал я, «нет смысла сидеть в этом городе».
«Нет смысла сидеть где бы то ни было», проговорила Лолита, подняв колени. «Кстати – мне нужны мои вещи». Уходя я услышал, как Долорес Гейз крикнула мне (уже вне поля зрения, ибо дверь закрылась) – «принеси весь новый серый чемодан и старый, мамин!»; но на следующее утро я дрожал от озноба и умирал в мотельной постели, – все, что было в моих силах, послать ей оба чемодана с любовником хозяйки мотеля, могучим и добродушным водителем грузовика Франком.

Прикладываясь к фляжке.

Уже по обыкновению я пил весь день и всю ночь, – к утру температура спала. И хотя я был, как жаба, вял, я надел свой фиолетовый халат поверх кукурузно-желтой пижамы и отправился в мотельную контору, где находился телефон. Все было хорошо. Ясный голос сообщил мне, что моя дочь вчера выписалась из больницы около двух часов дня: ее дядя, мистер Густав, заехал за ней со щенком кокер-спаниелем, и приветом для всех, на черном Кадили Яке; он заплатил по Доллиному счету наличными и попросил мне передать, чтобы я не беспокоился, оставался в теплой постельке, а они, мол, едут к дедушке на ранчо.

Завинчивая крышку фляжки.

Я уже говорил об образцовой городской школе, о храмине, о просторных прямоугольных жилищных участках? Забавная штука: на одном крутом повороте, задев боком стоявшую у тротуара машину, я сказал себе, что вернусь в свое время; джин мутил мозг, и после нескольких провалов, свойственных опьянению, я очутился в приемной больницы, где старался избить доктора, орал на людей, прятавшихся под стулья, и требовал Марии, которая, к счастью для нее, в этот день отсутствовала; чьи-то руки дергали меня за халат, оторвав, наконец, карман, и каким-то образом я оказался сидящим верхом на принятом мною за доктора Нелюблю пациенте, после чего в неожиданной тишине заметил в передней полицейского, которому указывали на меня…

Склоняется над открытым чемоданом.

…Иные вещи трудно выбросить. До конца 1949-го года я лелеял и осквернял поцелуями пару ее старых тапочек, смятую школьную кепочку и другие сокровища этого рода, случайно оставленные в багажном отделении автомобиля. Когда же я понял, что окончательно схожу с ума, я собрал эти вещи, прибавил к ним кое-что оставшееся на складе в Бердслее – ящик с книгами, велосипед, старое пальто, ботики – и в пятнадцатый день рождения Ло послал все это в виде дара от неизвестного в приют для сироток на ветреном озере у канадской границы.

У Гумберта Гумберта в руках возникает третий конверт.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ (читает). «Дорогой Папа, я жду ребенка. Мне тяжело писать это письмо. Нам с мужем не на что разделаться с долгами и выбраться отсюда. Дику обещана чудная служба в Аляске, по его очень узкой специальности в механике, вот все, что я знаю об этом, но перспективы просто замечательные. Прошу прощения, что не даю домашнего адреса, я боюсь, что ты все еще страшно сердишься на меня, а Дик ничего не должен знать. Пожалуйста, пришли нам чек, папа. Мы обошлись бы тремя- или четырьмястами, или даже меньше, за любую сумму спасибо, ты мог бы, например, продать мои старые вещи, потому что, как только доедем до Аляски, деньжата так и посыплются. Напиши мне, пожалуйста. Я узнала много печали и лишений.
Твоя ожидающая,
Долли (Миссис Ричард Ф. Скиллер)».

Повертев конверт.

Это письмо я прочитал 22-го сентября 1952-го года, находясь в своей Нью-йоркской квартире. Адрес на конверте был «До востребования, Коулмонт» – торговый городишко в восьмистах милях на юг от Нью-Йорка.
В телефонной будке в Коулмонте я набрал номер единственного Скиллера в городе: Скиллер, Поль, Мебель. Хриплый Поль ответил, что Ричард – его племянник, а живет он – сейчас посмотрю.

Надевает плащ.

Улица Гунтера (Hunter) находилась на совсем уж безнадежной окраине, в мире высоких мусорных куч, да каких-то фабричных труб, дымившихся в отдалении. Я остановился у «последнего дома» – сколоченной из досок лачуги, за которой виднелось еще две-три таких же хижины и широкий пустырь, весь в блеклых сорняках.
Несколько минут я сидел в машине. Было около двух часов дня. Мелкий дождь шелестел об капот Икара. Выйдя из автомобиля, я подошел к двери.
«Господи!» выдохнула она после паузы.

Патетически.

Не вынимая кулака из кармана, я каркнул: «Муж дома?»
Прижавшись к расщепившемуся мертвому дереву двери, Долли Скиллер приподнялась на цыпочки, чтобы дать мне пройти, и мгновение стояла распятая, улыбаясь порогу, со впалыми щеками и округлыми скулами, с белыми, как разбавленное молоко, руками.
«Дик вон там», сказала она, приглашая меня пропутешествовать взглядом через комнату, служившую и гостиной, и спальней, через кухоньку и сквозь пройму задней двери, где, видимый в весьма примитивной перспективе, черноволосый молодой незнакомец в рабочем комбинезоне что-то приколачивал с лесенки к лачуге соседа, мясистого однорукого парня, смотревшего на него снизу-вверх.
Стоя посреди чуть наклонного пола, Долли Скиллер проделала знакомые явайские жесты кистями рук и пальцами, предлагая мне этой схемой учтивости выбрать между качалкой и диваном (постелью в ночные часы). Мы присели на диван.

Небольшая пауза. Тихо, но твердо.

«Это не тот, который мне нужен», сказал я.
Расплывчатое выражение радушия ушло из ее глаз, лоб наморщился, как в старые, горькие дни.
«Где он? Живо!»
«Слушай», сказала она, склонив голову набок: «Слушай, ты не будешь начинать все это снова».
«Очень даже буду», сказал я, и в продолжение минуты мы смотрели друг на дружку, ощетинившись, словно она все еще была моя.
Умная девочка, – она первая овладела собой.
Выяснилось, Дик знал лишь то, что моя дочь родилась в знатной семье и убежала из дому ради того, чтобы мыть в трактире посуду. Он всему верил. Зачем осложнять и так трудное положение, зачем разгребать хлам?
Я возразил, что ей полагается быть благоразумной девочкой (с этаким-то голым барабаном под тонкой коричневой материей!), ибо, если она рассчитывает на помощь, то должна понять, – мне нужно знать все.
«Ну-ка, пожалуйста: его имя!»
Как – она думала, я давно угадал… Это было такое (тут она улыбнулась лукаво и грустно) «сенсационное имя», что я просто никогда не поверю. Она сама едва может поверить.
– Имя его, моя нимфа.
Ах, это было уже так не важно. Лучше оставить этот разговор. Не хочу ли курить?
– Нет. Его имя.
Она решительно покачала головой.
Я встал, говоря, что мне пора, привет мужу, приятно было повидаться.
Она промямлила, что я напрасно настаиваю – никогда она его не назовет… но что с другой стороны… в конце концов…
«Ты действительно хочешь знать, кто это был? Так вот, это был –».

Не слушая.

…Она все еще говорила. Он, оказывается, был единственный мужчина, которого она безумно любила. Знал ли я, например, что он был знаком с ее матерью, даже считался давним другом семьи? Что он выступал с лекцией в клубе у мамы, и вдруг загреб ее, Долли, потащил в присутствии всех этих дам за голую руку к себе на колени и расцеловал, а ей было всего десять лет, и она на него очень сердилась? Знал ли я, что он заметил меня и ее в той гостинице каких-то охотников, – да «зачарованных», – что он ей говорил невозможные вещи внизу в холле? Ах, это было так гадко с ее стороны запутать меня.
Некоторое время Ло смотрела на меня, будто только сейчас осознав неслыханный и, пожалуй, довольно нудный, никому не нужный факт, что сидевший рядом с ней нарядный джентльмен когда-то знал и боготворил каждую пору, каждый зачаточный волосок ее детского тела. В ее бледно-серых глазах, за раскосыми стеклами незнакомых очков, наш бедненький роман был на мгновение отражен, взвешен и отвергнут, как надоевшее упражнение.
Нет, она не знала, где находится тот. Вероятно, где-нибудь в Нью-Йорке. При его знаменитости, она, разумеется, легко бы его нашла, если бы захотела.
«Дик, это мой папа!»
Она была передо мной, потрепанная, с уже не детскими вспухшими жилами на узких руках, с гусиными пупырышками на бледной коже предплечий, с неёмкими «обезьяньими» ушами, с небритыми подмышками, безнадежно увядшая в семнадцать лет, с этим младенцем в ней, уже мечтавшим стать большим заправилой и выйти в отставку в 2020-ом году, – и я глядел, и не мог наглядеться, и знал, что я люблю ее больше всего, что когда-либо видел или мог вообразить на этом свете.

Подняв голову.

«Лолита», проговорил я, «это, может быть, бессмысленно и бесполезно, но я должен это сказать. Отсюда до старого автомобиля, который так хорошо тебе знаком, двадцать пять шагов расстояния. Сделай эти двадцать пять шагов.
«Ты хочешь сказать», она открыла глаза, слегка приподнявшись, «ты хочешь сказать, что дашь нам денег, только если я пересплю с тобой в гостинице? Ты это хочешь сказать?»
«Нет, нет. Я хочу, чтобы ты переехала ко мне – жить со мной, умереть со мной, всё, всё со мной».
«Ты ненормальный», сказала она, по-детски гримасничая.
«Разницы не будет никакой, кроме одной – непоправимой – вещи, впрочем, это не важно. Во всяком случае, даже если ты откажешься, ты все равно получишь свое…
«Ты не шутишь?» спросила Долли.
Я передал ей конверт с четырьмястами долларами и чеком на три тысячи шестьсот.
Неуверенно, с опаской, она приняла мой маленький подарок, и вдруг лоб у нее залился розовой краской.
«Погоди-ка», проговорила она, «ты даешь нам четыре тысячи монет?»
Я прикрыл лицо ладонью и вдруг заплакал – самыми горячими из всех пролитых мной слез. Я чувствовал, как они вьются промеж пальцев, текут по подбородку, как обжигают меня, но я не мог остановиться, и тут она прикоснулась к моей руке.
«Я умру, если тронешь меня», сказал я и с отчаянием поглядел на Ло. «Значит – нет?? Ты не поедешь со мной».
«Нет», сказала она, «нет, душка, нет». Первый раз в жизни она так ко мне обратилась. «Нет», повторила она. «Об этом не может быть речи. Я, скорее, вернулась бы к нему. Дело в том, что – »

Холодно.

…Я пытался ему позвонить, однако выяснилось, что телефон отключен. На первой же бензиновой станции в Паркингтоне мне ясно объяснили, как добраться до улицы Гримма. На двенадцатой миле, как и было предсказано, появился диковинный крытый мост; за ним выросла беленая скала, за которой я свернул направо на гравийную дорогу. Наконец, посреди округлой прогалины, вырос замок ужаса, огромный деревянный домище с башней.

Гумберт Гумберт оглядывается по сторонам.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ. Звонку моему ответствовала настороженная тишина. В распахнутом гараже, однако, по-хозяйски стоял автомобиль – черная машина, похожая на лимузин гробовщика. С нетерпением я толкнул дверь – и о, чудо! Она подалась, как в средневековой сказке.
С серым лицом, с мешками под глазами, но все же вполне узнаваемый кузен дантиста Клэр Куильти проплыл мимо в фиолетовом халате. Я последовал за ним в вестибюль, милый хозяин встретил меня в турецком будуарчике.

Слащаво улыбнувшись.

«А я все думаю, кто вы такой? Вы случайно не Брюстер?»
Его черные, как клякса, усики дрогнули.

Холодно.

«Нет, к сожалению, я не Брюстер, – и даже не брат Брюстера».

Все еще улыбаясь.

Он наклонил набок голову с довольным видом.
«Прекрасно, значит, вы не пришли от телефонной компании надоедать мне неоплаченными фантастическими разговорами?»

С пафосом праведника.

«Куильти», сказал я, «помните ли вы маленькую девочку по имени Долорес Гейз? Долли Гейз? Лолиту из Рамздэля?»
Какая-то тень настороженного разумения затлелась в его глазах, придав им подобие жизни. Впрочем, они тут же потускнели. Он отвернулся, ища чего-то. Стал бить себя по карманам. Попытался привстать и вдруг увидел пистолет, лежавший у меня на ладони.
«Э-э!» протянул он, «какой у вас шикарный пистолетик. За сколько продаете?»
Я шлепнул его по вытянутой руке, и каким-то образом он сбил шкатулку с низкого столика подле кресла. Шкатулка извергла десяток папирос.
«Вот они!» произнес он весело. «Теперь нам нужны спички».
«Куильти», сказал я. «Последнюю вашу папиросу вы выкурили вчера. Постарайтесь понять, что с вами происходит».
«Я готов постараться», – он стал рвать на части папиросу и жевать кусочки.
Направив ствол на носок его ночной туфли, я нажал на гашетку, и с нелепо слабым, каким-то детским звуком пистолет выстрелил. Пуля вошла в толстый розовый ковер.
«Вам бы следовало быть осторожнее», сказал Куильти. «Дайте-ка мне эту штуковину, чёрт возьми».
Он потянулся за пистолетом, я пихнул его назад в кресло, лишь только поинтересовавшись, желает ли он быть казненным сидя или стоя.
«Это я должен обдумать», резко подавшись вперед, он навалился на меня, и пистолет полетел под комод. К счастью, Куильти был более порывист, нежели могуч. Отдышавшись, он сложил руки на груди и сказал:
«Ну вот, доигрались. В хорошеньком вы теперь положении, старина».
Я наклонился. Он не двинулся. Я наклонился ниже.
«Дорогой сэр», сказал он и встал снова, «Я написал много трагедий, комедий, фантазий. Я автор пятидесяти двух удачных сценариев. Я знаю все ходы и выходы. Дайте мне взяться за это. В другой комнате есть, кажется, кочерга, позвольте мне ее принести, и с ее помощью мы добудем ваше имущество».
Шаря рукой под комодом, я старался не спускать с него глаз. Вдруг я заметил ствол, торчавший из-под радиатора. Мы опять вступили в борьбу. Мы катались по всему ковру, в обнимку, как двое огромных беспомощных детей. Он был наг под халатом, от него мерзко несло козлом, и я задыхался, когда он перекатывался через меня. Я перекатывался через него. Мы перекатывались через меня. Они перекатывались через него. Мы перекатывались через себя.
Наконец, мне удалось овладеть своим драгоценным оружием и снова усадить сценариста в его глубокое кресло.
«Послушайте, дядя», сказал Куильти неожиданно серьезно. «Давайте отложим это дело. Моя память и мое красноречие не на высоте нынче, но, право же, дорогой господин Гумберт, вы были далеко не идеальным отчимом, и отнюдь не я, а она заставила меня перевезти ее в более веселое прибежище», он усмехнулся. «Между прочим, – не знаю, любите ли вы диковинки, – в качестве домашнего зверька могу предложить довольно волнующего маленького монстра, девицу с тремя грудками, одна из которых – прелесть, и вообще – это редкое и очаровательное чудо природы. Уберите пистолет. И еще кое-что. Это вам понравится. У меня наверху исключительно ценная коллекция эротики со снимками свыше восьмисот мужских органов и весьма поучительными диаграммами, вычерченными с большой любовью – уберите пистолет, – а кроме того, я могу вам устроить присутствие при казнях, не всякий знает, что электрический стул покрашен в желтый – »
Я выстрелил. Перебирая пальцами поднятых рук, он шмыгнул в соседнее зальце, и в следующий миг, тяжело дыша, мы тянули друг у друга дверь. Я снова победил, однако с еще большей прытью Куильти бросился к роялю и взял несколько уродливо-сильных, в сущности истерических аккордов. Мучительно напевая в нос и не прекращая игры, он сделал тщетную попытку открыть ногой морского вида сундучок. Следующая моя пуля угодила ему в бок, – откинув голову, он стал подыматься с табурета все выше и выше, как какой-то давний кошмар, разрывая воздух, с воем схватился за подмышку, будто его ужалил шершень; после чего спустился на землю, приняв образ толстого мужчины в халате, и опять улепетнул в холл.
На лестнице, не подступая близко, я произвел один за другим четыре выстрела, и всякий раз лицо его нелепо дергалось в клоунской ужимке; он замедлял шаг, закатывал полузакрытые глаза, испускал женское «ах» и отзывался вздрагиванием на каждое попадание, как если бы я щекотал его, и, пока мои неуклюжие, слепые пули проникали в него, культурный Ку говорил вполголоса, с нарочито британским произношением, – все время ужасно дергаясь, дрожа, ухмыляясь, но вместе с тем как бы с отвлеченным, и даже любезным, видом: «Ах, это очень больно, сэр, не надо больше… Прошу вас, воздержитесь. Ах, до чего больно… Боже мой! Отвратительно… Знаете, вы не должны были бы – ». Его голос замер на верхней площадке, но он все продолжал идти необыкновенно уверенным шагом.
С чувством безнадежной растерянности я снова зарядил пистолет.
Ку шагал по галерее, выискивая открытое окно, качал головой, а я пытался попасть ему в висок. Забрызганный кровью, он отступил в спальню.
«Вон, вон отсюда», проговорил он, завертываясь в хаос простынь и одеял. Я выстрелил в него в упор, он откинулся назад, и большой розовый пузырь, чем-то напомнивший детство, образовался на его губах, дорос до величины игрушечного воздушного шара и лопнул.
Я очнулся. Вместо пистолета, на котором сидел, я держал в руках туфлю Куильти. Никакого облегчения я не испытывал. И еще – я не мог заставить себя физически убедиться в его смерти. На вид он был мертв: недоставало доброй четверти лица, и уже спустились с потолка две жирные мухи.
Выйдя на площадку лестницы, я услышал невдалеке смесь голосов и граммофонной музыки. Я нашел в гостиной группу людей, беззаботно распивавших хозяйскую водку. В кресле развалился огромный толстяк; две черноволосых молодых красотки, одна побольше, другая – почти ребенок, скромно сидели рядышком на краю тахты. Краснощекий тип с ярко-голубыми глазами принес два стакана с чем-то цветным из кухни-бара, где две-три женщины болтали меж собой и звякали кусочками льда. Я остановился в дверях и сказал: «Господа, я только что убил Клэра Куильти». «И отлично сделали», проговорил краснощекий тип, предлагая напиток старшей из двух красоток. «Что он говорит, Тони?» спросила увядшая блондинка из-под арки бара. «Он говорит», ответил ей толстяк, «что он убил Ку-у». «Что ж», приподнявшись с корточек, произнес господин, перебиравший граммофонные пластинки. «Кто-нибудь давно должен был его укокошить». «Хотите пива?» спросила женщина в штанах, показывая мне издали кружку. Только красотки на тахте по-прежнему молчали; младшая всё потрагивала медальон на белой шейке, когда со стороны лестницы донесся глухой шум. Куильти выполз на верхнюю площадку и там тяжело возился, хлопая плавниками; но вскоре, упав фиолетовой кучей, застыл. Теперь уже навсегда.
«Поторопись, Ку», смеясь крикнул Тони, и со словами: «По-видимому, после вчерашнего — не так-то скоро…», он вернулся в гостиную, где музыка заглушила остальную часть его фразы.

Закусив губу, Гумберт Гумберт неожиданно мелко хихикает, глаза его нехорошо блестят. Поджав ноги, он садится вполоборота на стул у желтой занавески.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ (передразнивает). Скажите, пожалуйста, он был единственным мужчиной, которого она безумно любила, а Гумберт – Гумберт, конечно, не в счет! (Громко горячечно шепчет кому-то невидимому за занавеской.) Не-ет, я хочу, чтобы весь свет узнал, как я люблю свою Лолиту, бледную и оскверненную, с чужим ребенком под сердцем, но все еще сероглазую, все еще с сурьмянистыми ресницами, все еще русую и миндальную, все еще мою, мою… Даже если эти глаза потускнеют до рыбьей близорукости и сосцы набухнут и потрескаются, – даже тогда я буду с ума сходить от нежности при одном виде твоего дорогого, осунувшегося лица, при одном звуке твоего гортанного голоса, моя Лолита, свет моей жизни, грех мой, душа моя.

Постепенно речь его делается медленнее, все менее разборчивой, будто в растянутой останавливающейся фонограмме.

ГУМБЕРТ ГУМБЕРТ (растягивая слова). Ло-ли-та: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Ло. Ли. Та.


Конец

2020