Сближение

Мы стояли у сухого песчаного холма. На кладбище в юго-западном районе Москвы. Вдвоём: я и Лиля.

— Наркоман, не наркоман, а чей-то сын.
— Когда хоронишь ребёнка, ощущение, что ты весь пеплом присыпан, — подхватила Лиля.

«Очередная роль?» — подумал я.

— Я ведь уже хоронила, — вдруг выпалила она.

Я остолбенел.

— Не на сцене, в жизни?!
— Да, — спокойно ответила она, — ему было всего три года, несчастный случай. Я была на съёмках, чуть-чуть опоздала.

Я хотел задать ей вопрос, но не посмел. Она продолжила.

— Мама разговорилась с соседкой во дворе нашего дома, а там отгружали продукты, водитель грузовика дал заднего хода и наехал на Павлика, который играл с машинкой у лужи. Черепно-мозговая травма, скорая помощь уже ничего не смогла сделать.

Я молчал, прокручивая в голове чудовищное совпадение.

— Мама почти год молчала. Взор застывший. Я думала, она тронется, но ничего, справилась. Я не винила, поддерживала.
— Прости, я не знал. Тебе, наверное, тяжело здесь быть.
— Я уже перестрадала.
— А муж, отец ребёнка?
— Мы к тому времени уже разошлись.

Лиля взглянула на меня теми самыми толстовскими — блестящими, «цвета влажной смородины» — глазами и тихо, в тон безветренному дню, произнесла:

— Видишь, Сева, и маму, и грузчика, всех простила, и тебя простят.
— Мама у парня умерла, а отец сидит. Сосед сказал, что его зовут «Гигла», и он ещё, видимо, в моей жизни появится.

Лиля дотронулась до меня своей холодной рукой.

— Вспомнила, что перед смертью Гоголь говорил Семёну, своему слуге из Малороссии: «Давай лестницу, лестницу давай».
— Говорят, при перезахоронении его обнаружили в гробу на боку, моя мама очень любила эту историю, — прошептал я, обнимая её.
— Ерунда всё, байка, — быстро сказала Лиля и нежно добавила, — Гигла… в тебе тоже есть что-то грузинское.
— Есть, у меня отец грузин.