Слабое звено Глава 2

Ссылка на главу 1: http://proza.ru/2026/09/19/968

2. Кирилл Олегович уже несколько лет жил один в собственном доме в небольшом коттеджном посёлке, располагавшемся на пригорке с хорошим видом на окрестные перелески. Посёлок находился недалеко от МКАД, но в стороне от престижных направлений. Участок с домом Терентьев купил у местного бизнесмена из тех, кто открыл бизнес в 90-е и на вопрос, чем занимается компания, отвечал: всем. 
Двухэтажный особнячок (Терентьев не переносил слова «коттедж») мог показаться великоватым для одинокого мужчины, но Кирилл Олегович находил его уютным и рассматривал как вариант «на вырост».

Первый этаж дома был поделён на две неравные части. Большая была отдана под причудливой формы помещение, объединявшее гостиную, столовую и кухню. Меньшую часть первого этажа занимал, небольшой, но хорошо оснащённый спортзал, миниатюрная спаленка для гостей, именовавшаяся «люкс», и технические помещения. На втором этаже располагались две спальни и большой кабинет с выходом на просторный балкон. Никаких биллиардных и прочих символов благосостояния 90-х годов Терентьев в доме не оставил.

На участке располагались ещё гараж, баня и гостевой домик при въезде, в котором все эти годы жила семья Гончаренко из Полтавы, занимавшаяся обслуживанием небольшого хозяйства Терентьева.

Павел Георгиевич Гончаренко – военный лётчик, одногодок Кирилла Олеговича, закончил службу в Подмосковье. Полученную при увольнении квартиру оставил за сыном и его семьёй, а сам с супругой Валей обитал у Терентьева, сделавшись ему не просто другом, а почти близким родственником. Хотя настоящих родственников на Украине у него было пруд пруди: сваты, кумовья, крёстные, крестницы и ещё много разных то ли званий, то ли регалий, о которых дитя мегаполиса Кирилл Олегович Терентьев имел самое смутное представление.

В июне 2014, когда уже шли военные столкновения в Донбассе, Павел Гончаренко надел парадную форму подполковника лётного состава и, предварительно позвонив по мобильному, явился в таком виде перед Терентьевым.

– Прошу выслушать, – волнуясь, но стараясь держать себя в руках, обратился он к Кириллу Олеговичу, – я вижу, что возникает конфликт интересов. Вы лицо высокопоставленное, а у меня в семье полный раздрай, считай, гражданская война. Поэтому, если уволите, отнесусь с пониманием, не обижусь. Но хочу сказать, что как гражданин и патриот России я готов и дальше…

– Что, прямо война? – не дал ему договорить Терентьев, отводя глаза от его пылающего лица и нервно двигавшихся рук.
– Так точно, – тяжело дыша, ответил Гончаренко, – семьи больше нет. И ходу на Украину мне тоже нет. Как и сыну моему Валерке, и внукам моим.
– Тяжело. Что, все отвернулись?
– Слава богу, не все. Отдельные личности, но они держат вожжи. Крепко держат и не отпустят, если не выбить. А выбивать уже не мне, и не Вале. Хотя поглядим…

– Георгич, – пытаясь остудить пыл расстроенного друга-охранника, обратился к нему Терентьев, – я тебя давно знаю, и ты меня. Поэтому давай так: хочешь уходить – уходи, но мне будет жаль. Так что лучше оставайся.

– Благодарю. Оправдаю доверие.
– Скажи ещё ваше высокоблагородие, – засмеялся Терентьев, – что ты как денщик дореволюционный?
На лице у Гончаренко появилось улыбка ребёнка, не знающего, то ли засмеяться, то ли обидеться.
– Так, – заметив это, уже серьёзно сказал ему Терентьев, – за денщика давай без обид. Ставишь меня в идиотское положение. Мы с тобой погодки, в одном звании, так что не надо этого: благодарю, оправдаю…
– Понял.

– Лучше скажи, помощь нужна? Если что, подниму связи. Я без шуток, говори, Паша.
– Спасибо, и я без шуток. Не требуется. Сейчас консолидируем разумные семейные силы. А дальше видно будет. Не навечно же эта хрень, в самом деле.
– Не навечно, – кивнул Терентьев, – социальная инерция, язык, семейные связи должны бы перебороть. Хотя…  Впрочем, ладно. Время кошения травы утвердили?
– В основном договорились. Осталось взять подписи у трёх хозяев, и всё.
– Будем жить в тишине, да?

– Не знаю. Вы-то на работе. А здесь представляете, какой шум будет, когда все одновременно начнут косить? Хоть в подвал лезь.

Треск разнокалиберных газонокосилок, ежедневно обрабатывающих роскошные пространства газонов и лужаек домовладений посёлка, настолько надоел семьям обитателей, что в недрах сообщества созрела революция: ограничить время кошения определённым часами.

– Может, отметим продление нашего контракта? – предложил Терентьев, завершая неприятный разговор.
– Конечно, конечно, – попятившись назад, с улыбкой произнёс Гончаренко, – сейчас принесу, у меня совсем свежий полугар есть. В прошлую субботу разлил.
– Чего носить, у меня тут полный шкаф этого добра. 
– Ваше оставьте для гостей. Попробуйте моего. Оно не хуже, а то и получше будет.
Они сели под раскидистой яблоней, одной из трёх, росших на участке Терентьева.

Яблони были старые, не плодоносили и лишь регулярно теряли узловатые ветви.
– Хотел срубить, – удовлетворённо сказал Терентьев, – а видишь, пригодились: сидим под ними, выпиваем.
– Вы правы были, – весело отвечал расслабившийся после двух рюмок Гончаренко, – я подрежу, подкормлю, глядишь, и урожай дадут.
Терентьев лишь пригубил, но ему тоже было хорошо.
– Паша, а слабо на ты со мной перейти? – спросил Терентьев.
– Слабо, Кирилл Олегович. Мне нравится, что вы со мной на ты. А мне лучше с вами на вы. Со времён службы не могу отвыкнуть. И не хочу. Так что, если вы не против, я продолжу?
– Как знаете, – неожиданно для себя перейдя на вы, сказал Терентьев и усмехнулся, – охранник культурнее хозяина получается, да?
– Не берите в голову, – усмехнулся в ответ захмелевший Гончаренко.

Кроме яблонь на участке росли несколько кустов крыжовника и чёрной смородины – всё от старых хозяев – да ещё пара больших ёлок, окружённых молодой порослью. Под одной из них каждый год в августе вырастал огромный белый гриб. Остальная территория была отдана под газон, который Павел Гончаренко обрабатывал столь добросовестно, словно поставил целью оставить потомкам Терентьева кусочек известной английской мечты.

Разговор этот случился летом. Зимой газон казался снежной скатертью. В соответствии с негласным правилом свежую порошу не топтали, и она долго оставалась нетронутой, постепенно покрываясь цепочками звериных и птичьих следов.
По сигналу из автомобиля открылись металлические ворота, и Кирилл Олегович с Ириной, наконец, оказались на своей территории. Оранжевый свет от фонарей, расставленных по периметру участка, удачно формировал пространство, отвоёванное у тьмы, рождая чувство уюта и безопасности. Главное освещение дополнялось причудливыми сиреневыми переливами от утопающих в снегу наземных светильников. Благостная картинка венчалась дружелюбно освещённым окном гостевого домика под снежной шапкой на фронтоне.

– Дай выйду, Ириша, поздороваюсь с Георгичами. А ты пока загоняй в стойло машину. Если гараж не откроется, мало ли, примёрзло там, брось её перед воротами.
Терентьев улыбнулся Ирине и погладил её руку на руле:
– Хорошо водишь. Ездить с тобой одно удовольствие.

Она сделала непроизвольное движение к нему, но сдержалась и улыбнулась в ответ.
На крыльце гостевого дома показалась атлетическая фигура Павла Георгиевича Гончаренко в белом свитере. У его ног материализовался ухоженный, самолюбивый, но не подозревавший о собственной беспородности, пёс по кличке Остап.

– Привет, Паша, – Терентьев пожал мягкую ладонь Гончаренко.
– Устали, Кирилл Олегович? – спросил тот, шумно втягивая ноздрями морозный воздух, – припозднились сегодня.
– Есть немного. Как у нас тут?
– Всё нормально. Продукты по списку купил. Валя пирогом нас решила побаловать, мы свою половину съели, а ваша на обеденном столе в столовой. Тёплый ещё, так что торопитесь.
– Спасибо, Паша.
– Приветствую, Ирина Юрьевна, – Павел Георгиевич помахал рукой Ирине, проходившей мимо них от гаража по направлению к дому. Она в ответ одарила мужчин волшебной улыбкой.
– Вот это я понимаю, – подмигнув Терентьеву, сказал Гончаренко, – какой хозяйкой могла бы стать, а? Чудо!
– Смотри, по стойке смирно тебя поставит, не отскочишь… – парировал Кирилл Олегович.
Друзья засмеялись, понимая друг друга.

– Баня растоплена, если что, – отсмеявшись, уже серьёзно сказал Гончаренко.
– Сегодня поздно уже, – ответил Терентьев, – давай завтра с утречка.
– Зареклись. Тогда хорошо отдохнуть вам с Ириной Юрьевной.
– Спокойной ночи, – услышал Кирилл Олегович голос супруги Павла Георгиевича, тоже появившейся на крыльце.
– Ещё чего! – воскликнул Терентьев, – Покой нам только снится, – и подмигнул Павлу. Он уже двинулся по расчищенной от снега дорожке через пляшущие в свете фонаря снежинки напрямик к дому, как услышал голос сзади: «Кирилл Олегович, чуть не забыл. Вам доставка DHL. Журналы какие-то».
– Давай, Паша, – Терентьев, не глядя, взял у Гончаренко плотный пакет и покачал головой: «Почему не в офис, интересно? Дурная привычка у людей писать на домашний адрес».

Кирилл Олегович вошёл в дом и, закрыв за собой тяжёлую дверь, отделил себя от внешнего мира: звуков, света фонаря, воздушной влаги и холода в пальцах. Все звуки и краски теперь были внутри. Сейчас желаемое и воспринимаемое своим пространство ограничивалась домом, дышащим теплом и уютом, но без привкуса одиночества, иногда комфортного, иногда раздражающего, а иногда и вызывающего отчаяние. Сегодня их было двое в доме – это необходимо и достаточно. 

Ирина уже переоделась и хозяйничала где-то в глубине помещения. Она была единственным человеком, которому Кот позволял хозяйничать в своём доме. Супруги Гончаренко иногда делали по его просьбе генеральную уборку первого этажа, на второй по установленному негласному правилу они не поднимались. Ирина же была хозяйкой всего дома, но и она удостоилась этой чести не сразу.

У Ирины Громовой была одна черта, которая чрезвычайно нравилась Терентьеву и которую он почитал за печать принадлежности к высшим данам женского сословия. Ирина Юрьевна, где бы она ни находилась, всегда занимала всё дозволенное ей пространство. Сев в автомобиль и подрегулировав под себя сиденье, она тут же вешала пиджак на крючок над дверью, укладывала сумочку в предназначенное для неё место, опускала в круглое отверстие бутылочку с водой, которую имела обыкновение всегда иметь при себе, клала перчатки в перчаточный ящик, а планшет и папку с бумагами располагала в предназначенных для них карманах.

Ирина проделывала это быстро и естественно, экономными, не стесняющими других движениями, и также быстро и незаметно собирала всё обратно непосредственно перед тем, как покинуть автомобиль, а не заранее, как привык это делать сам Кирилл Олегович, вытаскивая из кармана деньги за поездку в такси не когда машина остановилась и водитель включил свет, а ещё на подъезде, в темноте, чертыхаясь и роняя банкноты в мокрую щель между сиденьем и дверью.

Ирина могла позволить себе опоздать, но ровно настолько, чтобы ожидающий острее ощутил важность и желанность встречи, и чтобы его сердце успело ёкнуть от нечаянной мысли о том, что встреча может не состояться.  Всё это не выходило за рамки безупречности. Ничто в поведении Ирины не вызывало у Терентьева раздражения, даже её личные слабинки, известные только ему. Например, своеобразный индивидуализм, производное от цельности натуры, который мешал ей работать в команде, но помогал в решении задач, воспринимавшихся как личный вызов. Она могла растеряться, когда на неё наваливалось много дел, однако в каждую отдельную задачу вцеплялась, как упрямая собачка, и не отпускала, пока не доводила дело до конца.

Но главное – она была не просто преданным помощником и партнёром Терентьева, а его самым близким человеком, которого он любил – и сильной, и беззащитной.
Ирина быстро усвоила нехитрую логику построения жилого пространства дома и организацию домашней жизни Терентьева. Как энергичный, но одинокий мужчина средних лет, Кирилл Олегович любил порядок в своей берлоге, однако не настолько, чтобы это мешало его отношениям с любимой женщиной.

Ирина смело расставляла и переставляла движимые предметы в доме Терентьева в соответствии с собственным пониманием гармонии и красоты. Она начала с того, что завела несколько больших растений в кадках, привезла и разместила на стене вдоль лестницы, ведущей на второй этаж, яркие постеры в рамках, докупила посуды и постельного белья, кинула у входа цветастый домотканый половик и поставила на каминную полку миниатюрную иконку Божьей Матери. Кириллу Олеговичу всё это понравилось.

– Беру десять минут на акклиматизацию, – громко сказал Терентьев, выходя из душевой и обращаясь к Ирине, которая хлопотала на кухне.
– Хорошо, – послышался голос Ирины, – тогда шампанское пока не достаю.
– Выпью сегодня чего-нибудь крепкого, – добавил Кирилл Олегович, – устал, да и холодно что-то.
– Вы позволите поддержать вас, мой генерал? – в голосе Ирины зазвучал смех.
– Подполковник, – в тон ей ответил Кот, – почту за честь.
– Чудесно.

– Кстати, – не в тему сказал он, – Генералу нужно будет завтра позвонить. Он что-то затевает, а мы не в курсе.
– Завтра будет завтра, – быстро отреагировала Ирина.
– Золотые слова…
– Докладываю, что у меня всё готово, товарищ подполковник. Разрешите исчезнуть на десять минут?    
– Разрешаю на пятнадцать, рядовой Громова, – уже добродушно промямлил Кот, – только не дольше. Заскучаю.

Напряжение, державшее его в тисках в последние месяцы, наконец, начало отпускать.
– Всё, – подумал он, – я в бессрочном отпуске. Имею право напиться.
Кирилл Олегович открыл дверцу бара и обвёл взглядом строй разнокалиберных бутылок с девственно нетронутыми пробками и ряд нераспечатанных коробок со спиртным.

Если выставить всю эту когорту на аукцион, можно выручить на неплохой автомобиль, – подумал Терентьев, и ему стало весело. Он помнил, кто и когда дарил ему самые дорогие бутылки. Тут стоял древний ром, вручённый лично ему Раулем Кастро, винтажные коньяки, преподнесённые в разные годы друзьями и недругами, стремившимися в друзья, недорогие напитки – подарки от зарубежных коллег. Стояла в баре и бутылка редкого французского коньяка – подарок от Генерала на сорокапятилетие.

Вот её мы и откроем, – решил Терентьев, – с «Дом Периньон» хорошо пойдёт.
Кирилл Олегович, как любой здоровый мужчина, уважал хороший алкоголь, хотя выпивал умеренно. На тернистом пути от курсанта до подполковника ему, естественно, приходилось употреблять горячительные напитки разного качества и крепости, но тесных отношений с алкоголем у Терентьева не сложилось, и на вечеринках ему не раз и не два приходилось ловить укоризненные, а то и гневные взгляды пьющих «до дна» друзей и сослуживцев.
Сегодня самое время изменить правилам.

Ирина, уходя, включила музыку, и пространство гостиной наполнилось объёмными звуками джаза. Отчётливо распознавалась расстановка инструментов в пространстве. Слева в воздухе рождался голос тенор-саксофона, подбирался вплотную, обвивал, ощупывал, не стесняясь заглядывать куда-то внутрь. Его поддерживал контрабас, рукотворный, жилистый звук которого приятно резонировал в животе, а шелест от движения пальцев по струнам добавлял эффект близости и соучастия в волшебстве. На заднем плане рассыпались и катались звонкими горошинами звуки джазового фортепиано. Совсем близко, даже не слышался, а ощущался ласковый, интимный шорох метёлочек, скользящих по тарелкам…

Кот перекатывал во рту терпкий коньячный шарик, приятно пощипывающий язык и губы, и чувствовал лёгкое головокружение при кристальной ясности мысли, охватывающей всё сущее, готовой раскрыться и углубиться до малейших деталей, последних атомов предмета, на который упал случайный взгляд, либо образа, случайно родившегося в расслабленном мозгу. Одновременно обострилось восприятие. Все органы чувств с готовностью ловили сигналы извне: картины, звуки, запахи, прикосновения шерсти пледа, покрывавшего кресло, в котором – как в тёплой ванне – утопало тело Терентьева. И они отпечатывались в мозгу цветными картинами, которые, казалось, останутся в памяти навсегда и будут вечно услаждать ум и чувства свежестью и глубиной постижения сути бытия.

– Не это ли называется счастьем? – рассеянно подумал Кирилл Олегович, но тут же опустил себя на землю. – Это просто кайф от алкоголя, близости любимой женщины и возможности передохнуть после нескольких месяцев профессиональной обструкции, сопровождавшейся нешуточной внешней и внутренней борьбой.

– Я свободен, – сказал Терентьев и глотнул ещё коньяку, – никому ничего больше не должен. Я могу начать новый том с чистого листа, любовно уложив тома прежней жизни в добротный шкаф и доставая их только по мере необходимости. Или по прихоти памяти.

Предыстория 2 – Пубертат
Он сказал, что будет ждать её каждый вечер, пока она не спустится.
Осенний подъезд пятиэтажки тёмен и неприветлив. Набухшие влагой деревянные рамы слезящегося окна, опустившийся подоконник, прожжённый непотушенными хабариками. Жильцы в чёрных пальто и жилички в пахнущих шубах. Опущенные глаза и недобрые взгляды.

Идёт пятый вечер ожидания. Внешне ничего не поменялось, но у него предчувствие, граничащее с уверенностью, что сегодня это случится. Она его любит и скажет ему об этом. Ожидание в подъезде не окончится привычным разочарованием. Он докуривает вторую сигарету, слышит, как открывается дверь на последнем этаже, и чувствует движение быстрых ног сверху. Она появляется в полушубке, накинутом на узкие плечи, и в меховой шапке, которая падает с её запрокинутой головы, когда они замирают в поцелуе. 

Из окна тянет безнадёжной осенней сыростью, а она повторяет солнечные слова «милый», «навсегда», и ему жарко от этих слов, от её губ и раскрасневшихся щёк. Это «навсегда» разгоняет сердце и колет детской наивностью, пробуждая в Кире инстинкт защитника. Он ещё крепче обнимает её, прикрывая от холода.
На улице стих гул автомобилей. Она в последний раз ткнулась сладкими губами в его губы, он поглядел близко на неё, вобрал взглядом мокрые глаза и понял, что он теперь отвечает за всё. За всё, что должно случиться и не случиться, и эта новая ответственность поставила его сразу на несколько уровней выше на условной шкале взрослости.

Поэтому, когда она отстранилась и, не отрывая взгляда от его глаз, стала пятиться вверх по лестнице, а потом повернулась и побежала, прыгая через ступеньку и, оглядываясь, ловила его взгляд на каждом лестничном пролёте, и, наконец, появившись в последний раз где-то высоко, послала ему воздушный поцелуй и исчезла за еле слышно шлёпнувшей далёкой невидимой дверью, он был уже не тем, кем пришёл сюда. На того он смотрел теперь со снисходительной усмешкой.

Кира ехал в попутном МАЗе домой по ночному городу, прикуривал от папиросы водителя в толстой шерстяной фуфайке, а тот подмигивал ему, всё понимая и одобряя. Уже после двух ночи, воровски отомкнув дверь квартиры, он стал пробираться в свою комнату, когда в коридоре вспыхнул свет и Кира увидел отца, загородившего ему проход. Глаза отца не были сонными.

– Вот ты пришёл поздно ночью, неизвестно откуда, у тебя загнанный вид, ты тяжело дышишь и пахнешь табаком. Чем ты живёшь, можешь объяснить? А?
– Активной жизнью, – ответил Кира, чувствуя, что сейчас уснёт прямо перед отцом.
– Ах, активной? Школу закончи достойно, активист, потом живи, как хочешь. Курево давай сюда.

Кира вынул их кармана смятую пачку и положил на тумбочку.
– Пил? – принюхиваясь, спросил его отец.
– Нет, – ответил Кира, – я не пью, ты знаешь.
– Всё. Марш спать. Как в школу завтра вставать будешь?
– Будильник поставлю и встану.
– Посмотрим.
–Угу.

Он оглянулся при входе в комнату и сказал с запалом, который потом показался ему чрезмерным:
– Счастье, папа, – это свобода. Свобода и ответственность. Свобода, использованная максимально полно. Понимаешь? Максимально! Полно!
– Что? – то ли не понял, то ли притворился отец.
– Спокойной ночи.
Он ещё полежал в постели с бьющимся сердцем и незаметно уснул.
Теперь Терентьеву неприятно вспоминать этот важный в его жизни эпизод, как и другие, подобные ему. Он чувствует себя одновременно обманутым и обманувшим. Он не любит себя подростком.
До Ирины было ещё очень далеко.

*  *  *
Кирилл Олегович, оставив на журнальном столике пустой коньячный бокал, идёт в столовую, где его ждёт любимая женщина.

Они пьют шампанское, смотрят друг на друга и молчат. Ирина сидит напротив – невыносимо красивая и желанная. Матовая кожа лица, шеи и обнажённых плеч. Волосы с очаровательной небрежностью закреплены на затылке, обнажая нежные уши без серёжек. Короткое платье и никаких бус, кулонов или браслетов. От Ирины идёт электрический импульс, и она опускает глаза, когда сталкивается со взглядом Терентьева. Потому что от Кирилла Олеговича тоже идёт электрический импульс. Они знают, что это состояние неустойчиво и хотят его продлить. Торопиться некуда, впереди вечность.

Ирина встаёт, и Терентьев отводит глаза, чтобы не видеть завораживающей материальности её движения и взлетевшего подола короткого платья.
Он вытягивает ноги, перекрещивая их, и его движение не остаётся незамеченным: Ирина тоже отводит глаза.

– Как ты? – спрашивает она. – Ещё там, или уже здесь?
– Уже здесь. Шторы закрыты, жалюзи опущены. Люки задраены. Идём в глубину.
– Я так ждала этого. Хочу, чтобы мы никогда не всплывали.
Терентьев доливает шампанское в бокалы.
– А как я? – спрашивает Ирина. – Перевоплощаюсь?
– Не то слово. Стремительно и неумолимо.
– Ты так хотел. Но раньше я не могла. В «Кубе», в машине. Хотя тоже хотела. У нас есть сила воли, правда?
– Да.

– Ты тоже перевоплощаешься на глазах… Но это неважно, честно. Ты для меня мужчина, и когда работаешь, и когда мы вместе, как сейчас. Ещё неизвестно, когда больше, – она улыбается и показывает Терентьеву язычок.
– Вот как? – Кот делает удивлённое лицо, – я думал, ты на работе работаешь…
– Одно другому не мешает.
– Мне мешает. Ходить неудобно.
Ирина смотрит на Терентьева, смеётся и отводит глаза.

– Ты всё-таки ещё там, не совсем перевоплотился, – говорит она, – не торопись, я подожду. Я тебя понимаю!
Они снова молчат, наслаждаясь бессловесным общением.
– Я очень люблю тебя в работе, – прерывает молчание Ирина, – моё любимое занятие, стимул – любоваться тобой, когда ты делаешь дело. Это прекрасно и эротично, почти также, а может быть, даже более, чем сам секс.

– Займёмся работой? – с готовностью откликается Кот.
– Нет-нет, прости, я это так… пока ты не совсем ещё перевоплотился… Я всегда хотела тебе сказать… Не обидишься?
– Не понял, о чём ты, но… валяй.
– В постели ты влияешь только на меня, а в работе на многих, может быть, на всю страну.
– Неужели? – ахает Терентьев и всплёскивает руками. – Прямо на всю?
– А что, нет? – засмущавшись, задиристо спрашивает Ирина.
– Не знаю, что тебе сказать… И что, это эротично?
– Очень.
– Ну, с сегодняшнего дня я больше не влияю на страну. Только на тебя. Да и то не факт. Тебя это расстраивает?
– Совсем нет, – Ирина придвигается и наклоняется к нему, – может быть, сбудется моя тайная мечта. Ты будешь уделять время мне. Всё твоё драгоценное время. Нам не будет скучно, обещаю. Я тебя напитаю энергией. Ты будешь уходить от меня обновлённым и сильным, и никакие генералы с президентами тебе будут нипочём.

– Ты такая сильная? – спрашивает Кот, поглаживая ей руку и неуловимо балансируя на определённой установленной им дистанции.
– Надеюсь, – Ирина, выпрямляется, откидываясь на спинку стула, и берёт со стола бокал, – хотя, честно говоря, не уверена. Это ты сильный. Я с детства твою силу чувствовала. Всегда. Но мне и присниться не могло, что мы когда-нибудь будем вместе, как сейчас.
– Я тебе в детстве снился?
– Так тебе всё и расскажи.
– Не настаиваю.
– Снился… Всё.
– Правда? Ну, значит мы на правильном пути.
– Когда ты почувствовал свою силу?
– Мужскую? – приподняв брови, спросил Терентьев.
– Нет, в широком смысле. Способность конструировать жизнь, добиваться, влиять, быть мужчиной в полном смысле этого слова.
– Не уверен, что такая сила у меня есть.
– Есть.
– Точно? Тогда в институте…

Предыстория 3 – Новый Растиньяк
Высокий берег Яузы – сердце Москвы, а может быть, и всей России. Здесь патриархальная московская история, прячущаяся за стенами Андроникова монастыря, в котором подвизался и трудился Андрей Рублёв, столкнулась с новой историей, источником которой явилась немецкая слобода, расположившаяся выше на яузских изгибах, в местечке, позже названном Лефортово, откуда веяло запахами северных морей и где зародились мечты о новой столице, в которой через три с лишним сотни лет появится на свет мальчик Кира.

Между двумя этими историческими полюсами возвышается тринадцатиэтажное здание – главный учебный корпус Военного института иностранных языков, гордость советского стройбата, по тем временам чуть ли не небоскрёб, так как, учитывая его расположение на высоком берегу Яузы, с верхних этажей можно рассматривать башни Кремля и шпили сталинских высоток.

Терентьев успешно сдал вступительные экзамены и был принят на Восточный факультет с предписанием изучать китайский язык. Его не расстроил этот не им сделанный выбор. Напротив, он всерьёз увлёкся китайской философией, занимался йогой, каратэ и закончил учёбу с ощущением, что у него появилась дополнительная точка опоры, придающая устойчивость всему, что он задумывал и делал. 

На втором курсе в жизни Терентьева появился человек, которому суждено было стать Кириным лучшим другом и повлиять на его судьбу самым непосредственным образом. Его звали Юрий Громов, из известной династии московских военных.

Громов учился на западном факультете, был на три курса старше, но относился к Кире как к равному. Они были совершенно разными и на фотках того времени контрастировали друг с другом. Терентьев – среднего роста, русый и в то время без усов, так как курсантам младших курсов носить усы не разрешалось (разве что если изъян какой врождённый, типа заячьей губы, тогда – по разрешению врача – можно).

Громов же был рослым малым, обладателем тёмного ёжика и тонких эстетских усиков.
Юрий привлёк Кирилла раскованностью и внутренней свободой, о которой сам Кира в то время мог лишь мечтать. При этом Громову был совершенно чужд невинно-циничный снобизм московских мажоров от военных, с которым Кира столкнулся ещё при поступлении, когда в курилке к нему подошёл щуплый, как школьник, парнишка из абитуры и после короткого рукопожатия спросил:
– У тебя кто отец?
– Доктор технических наук, – не без скрытой гордости ответил Кирилл и добавил: профессор.
– Понятно, – констатировал парнишка, – низший слой интеллигенции. Что ж, неплохо.
– А ты кто? – удивлённо поинтересовался Кира, ожидая услышать что-нибудь вроде: а я из высшего слоя; мой папа, скажем, академик или маршал какого-нибудь там рода войск.
Парень же ответил совершенно невозмутимо, а потому не обидно:
– Мы – слуги народа.
– А-а-а, – протянул Кирилл, окидывая парнишку сверху вниз журналистским взглядом, и решил не говорить ему то, о чём подумал.
 
Раскованность у Громова была другого толка. Она сочеталась с внутренним достоинством и с редким для молодых людей его круга патриотизмом. В то время у российской городской интеллигенции реально «ехала крыша» от упавшей на её плечи невиданной и нежданной свободы, воспринятой многими как свобода от Родины. Дух воли присутствовал и в петровских казармах, тревожа остриженные курсантские головы, Кирину тоже. Юра Громов сумел разбудить дремавший в нём дух патриотизма, и военная служба превратились для Кирилла из обузы в миссию.

Тёплыми вечерами курсант выпускного курса Громов и второкурсник Терентьев, задерживались допоздна на самоподготовке, чтобы вдвоём посидеть у распахнутого настежь окна двенадцатого этажа и наблюдать за развёртывавшейся на их глазах драматургией великолепного московского заката под аккомпанемент звуков оркестра великого города. Воздух столицы, приправленный ветром перемен, заряжал энергией и питал силой, не похожей на подростковую, которую нужно сдерживать как бестолковых коней, норовящих пуститься в галоп, а спокойной, расчётливой, которую можно было направить на решение самых сложных задач, на достижение самых фантастических целей.

Кирилл сжимал кулаки и, пожирая восторженным взглядом блистательную панораму вечерней столицы, повторял про себя гордые слова, сказанные в другом веке другим человеком другому великому городу: «Ну что, посмотрим, ты или я!»

Именно там, у отрытого окна на двенадцатом этаже, начиналась история, продолжение которой происходило сейчас в доме у Терентьева. Перед ним сидела его женщина, которая не должна была быть его женщиной. Но стала. Всё, что было до неё, представлялось ему сейчас ступенями взлетевшей ракеты, давшими ему разгон и сгоревшими в дымной атмосфере прошлого.

*  *  *
Ирина, слушая рассказ Кирилла, в волнении теребит прядь волос.
– Вот видишь, – невпопад говорит она.
– Что?
– Вот, оказывается, где источник твоей силы.
Терентьеву кажется, что он понимает причину её волнения.
– А твоей?  – спрашивает он Ирину, мягко переводя разговор, – откуда берётся твоя сила?
– По-моему, у моей силы тёмный источник, – отвечает она задумчиво, – моя сила отчаянная. Я сама её боюсь. Она бывает разрушительна, не разумна. Так что не бросай меня, а то я устрою случайно вселенский погром.

– Я тебя не бросаю, и не думай, – строго говорит ей Кот.
– Ну и слава богу, – отвечает Ирина, и её лицо приобретает мечтательное выражение, – самое ценное всё-таки другое: не сила, а слабость. С тобой я могу быть слабой. Если бы ты знал, как мучительно ждать, когда, наконец, можно побыть слабой. Перестать защищаться, бороться, огрызаться…
– Я люблю тебя слабую. Будь.

– Можно? Я уже… – она скорчила гримаску, – видишь, жалуюсь.
– Жалуйся, – упрямо повторил Кот, – будь.
– Буду. И тебя не брошу. Буду парить над тобой и, несмотря на слабость, защищать тебя.
– Я нуждаюсь в защите?
– Все нуждаются в защите, все без исключения. Ты со мной тоже можешь быть слабым и не бояться этого. Просто знай и всё. Я всегда скажу тебе «будь».
– Спасибо.
– Ой, совсем забыла сказать, – Ирина приподнялась на кресле и, глубоко вдохнув, громко, с чувством произнесла:
 – Здравствуйте, дорогой Кот-Котофеич, – и тихо добавила: мой котёнок.
– Что? – вскочил Терентьев, хватая её за руку и привлекая к себе. – Что ещё за котёнок? Я тебе покажу котёнок!
– Кот, Кот, конечно, Кот, – отстраняясь и гладя его по щеке, ответила она, – извините, дорогой Кот-Котофеич! Оговорилась.
–То-то. За это налить Коту рюмку и дать в рот маслину…

– Дам, конечно, дам. Я ждала тебя… – она вдруг всхлипнула и всем телом устремилась к нему. Между их телами промелькнула молния. Занимался пожар.

*   *   *
Терентьев в течение какого-то времени балансирует между сном и бодрствованием, позволяя застывшему на границе сознанию доставать из обмельчавших и просветлевших, а потому нестрашных в утреннем полумраке, омутов подсознания образы – только приятные. Он лежит на животе, раскинув ноги и руки, слышит лёгкий шорох шагов по ковролину, чувствует, как Ирина ложится рядом, щекоча его электрическими разрядами, тревожа энергией своего тела.

– Как настроение? – не поворачиваясь, спрашивает он.
– Прекрасное, – она ощупывает его плечо влажным губами. Это пробуждает в Терентьеве силу, но Ирина лёгкими движениями успокаивает его.
– Ещё чуть-чуть поспать. Можно?
– Конечно, – улыбаясь в подушку, отвечает Терентьев. Ирина ещё раз целует его в плечо, отворачивается и, потянувшись до дрожи в ногах, замирает.

Он, запустив руку под одеяло, гладит ей спину, представляя полуулыбку, осветившую её лицо с подпухшими от вчерашней страсти и недосыпания веками и потрескавшимися губами. Терентьев поворачивается к Ирине и прижимается к её прохладной спине. Она улыбается, гладит его руку и снова замирает. Её ровное дыхание почти не слышно. Кот осторожно откидывается на спину и на какое-то время тоже проваливается в бездну. Ручейками бегут силы. Это уже не сон. Он всеми органами чувств уже в яви, в действительности, он слышит, как за окном в природе зарождается лёгкое движение в преддверии холодного зимнего рассвета. 

Терентьев окончательно просыпается и открывает глаза. В спальне – полумрак, сквозь приоткрытую штору оранжевым пятном пробивается свет наружного фонаря. Из открытой двери тоже струится тихий далёкий свет, приглашая подняться и выйти в новое свежее утро.

Ирина спит, отдыхая от вчерашней любви и от последовавших переживаний этой любви, не позволивших ей отдохнуть ночью. Она никогда не засыпает сразу, а лежит с закрытыми или открытыми глазами, шепчет что-то, иногда плачет, целует и гладит Терентьева. Кот засыпает и во сне чувствует, как её отпускает любовное напряжение, как расслабляются гладящие его руки, как она легко и бестелесно прижимается к нему, и они вместе исчезают из этого мира. Если час назад они были в изменённом – удесятерённом – сознании, то сейчас их нет. Мир отдыхает от них, они отдыхают от мира. Без них крадётся по небу луна, бегут облака, сверкает снег в свете фонаря. Они за пределами мира, но они вместе. Эта вторая часть любовного экстаза также важна, как и первая. В ней врачуется ожог, полученный от кипятка любви и страсти.
 
Ирина всегда встаёт раньше, чем он. Кот, не открывая глаз, видит, как она ещё в полусне, спотыкаясь и натыкаясь на вещи, бежит в туалет и в душ, а потом прибирает то, что осталось неприбранным с вечера, возвращается к нему и, помостившись какое-то время, снова засыпает.
 
Терентьев, когда позволяет график, тоже разрешает себе полежать полчасика. Если утренних встреч нет, он после лёгкой разминки идёт с Гончаренко в баню, которая приводит его в состояние взведённого пистолета, готового к стрельбе.
Кирилл Олегович аккуратно, чтобы не разбудить Ирину, встаёт с постели и обнажённым выходит из спальни в холл. Тихо звякает телефон, и на экране появляется сообщение от Гончаренко: баня готова.
Отвечает: буду через полчаса.

Он надевает халат и опускается в кресло возле окна. Невозможно просто уйти, не отрефлексировав вчерашний выход за пределы сознания. Терентьев именно так воспринимает каждую интимную близость с Ириной. В пору своего увлечения восточными практиками, Кирилл несколько месяцев медитировал под руководством опытного учителя, и он уже подходил к тому моменту, когда в полной тишине внутри себя, оборвав все связи с прошлым и будущим, он готов сократиться до точки, составляющей его суть и одновременно являющейся целью, и смыслом бытия.

Учитель говорил: давай дальше, не останавливайся, у тебя получится. Но Терентьев всегда останавливался на пороге уровней, за которыми ему мерещился манящий холод совершенства. Дальше двигаться он не хотел, так как боялся по возвращении не узнать себя. Его не тянуло к достижению вершин самопознания, ему претило «саморазвитие», ему хотелось не собирать себя, а наоборот отдавать – здесь и сейчас.

Тем более Терентьев не пытался достичь определённых состояний с помощью стимуляторов, психоделиков, и не использовал популярных дыхательных методик. Всё это претило ему простенькой технологичностью. То есть Кирилл понимал, что в основе игр с сознанием, за исключением разве что самых высоких уровней мастерства, в конечном счёте, лежит химия. Но ощущать себя «химическим человеком» и заниматься прямым вмешательством в собственную «химию» он считал ниже своего достоинства.

Поэтому Терентьев старался не злоупотреблять спиртным. Он воспринимал приём алкоголя, пьянство как постоянное нарушение непрерывности себя, оставляющее на личности шрамы и разрывы, сшивать которые становилось всё труднее. В юности периодические выпивоны необходимы, чтобы «снять наводки», или, как говорили, «обнулиться». Теперь же они мешали жить.

Прекратить изнуряющий диалог с собой, оказаться в девственном настоящем без знания о прошлом и будущем Терентьеву удавалось только вместе с Ириной. У настоящего нет «снаружи», нет внешнего наблюдателя, всё происходит «внутри». В этом «внутри» они с Ириной сливались в одно целое, достигая невероятных уровней взаимной открытости и доверия, позволявших наслаждаться друг другом без включения сознания, вне времени и вне знания о том, кто они и зачем, говоря языком проницательных поэтов: «каждой клеткой тела». Это был не секс и даже не сверхсекс, а полное освобождение и блаженство, не оставлявшее за собой шлейфа греха и сомнения.
 
Ценнейший опыт, но как только он заканчивается, прошлое снова смыкается с будущим, и настоящее растирается жерновами рефлексий и планов.

*   *   *
Терентьев облачился в спортивный костюм, вшагнул в валенки и, накинув на плечи военный полушубок, открыл входную дверь. Морозный воздух вкусен и возбуждающ, как в детстве. Под фонарём искрятся льдинки. Жёлтым квадратиком манит оконце бани, из трубы которой по мультяшному вертикально поднимается столбик дыма.
Павел Гончаренко в махровой простыне встретил Терентьева на пороге и закрыл за ним дверь.

– Выспаться удалось? – спросил он.
– После сладкой ночи и спится сладко, – ответил Кирилл Олегович.
– Знаю, – ответил Гончаренко, – ну что, помаленьку?
– Сейчас, разомнусь немного, – ответил Терентьев, с удовольствием вращая головой и руками, потом сделал несколько дыхательных упражнений и каратистских движений.
– Вперёд, – сказал Гончаренко, открывая дверь в парную, откуда дохнуло мягким душистым теплом, – сначала я вас, а потом наоборот.
– Давай, только наверх сегодня не полезу, Поберегусь.
– Как скажете, – ответил Павел, надев рукавицы и доставая из ведра распаренные веники.
Через двадцать минут мужчины вышли из парной. 
– Ну что, готов?
– Готов.
– Гагарин.
– Титов.

Отлетела дверь. Кот первым выскочил наружу и побежал босиком по девственному снегу, оставляя неровную цепочку следов. На улице ему показалось жарче, чем в парилке. Сердце мерно пробрасывало кровь, мысли заострились, и Терентьев ощутил восторг. Голый Гончаренко побежал за ним, взбрыкивая ногами, как конь. От его красного тела шёл пар.

– В сугроб можно падать, льда нет, я вчера проверил, – крикнул он.
Терентьев рыбкой нырнул в снег и стал кататься по нему. Рядом кряхтел Павел. Бордовое лицо его выражало блаженство.
Потом друзья покидались снежками и, когда стал пощипывать холод, не торопясь, пошли обратно в баню. После второго выхода, согревшись, сидели в предбаннике и пили чай, настоянный на душистых украинских травках. В основном молчали, так как слов, способных назвать то, что они чувствовали, у них не находилось.

– Какие вы голые, мокрые, красивые! – воскликнула Ира, бросившись к Терентьеву, когда он вошёл в дом. – Ой, нет. Это ты, мокрый, красивый.
Она покраснела и уткнулась лицом ему в шею: «Я смотрела в окно, но только на тебя и видела только тебя».
–  Конечно, – растроганно отвечал Терентьев, обнимая её и гладя по волосам.
Они не спеша позавтракали.
– Съезжу за продуктами, приготовлю обед и поеду к себе, – сказала Ирина, закинув посуду в посудомойку и прибрав на кухне.
– Не надо, Георгич же привёз продукты.
– Откуда Георгичу знать, что я буду готовить?
– А что это будет?
– Секрет, но тебе понравится. Можно на твоей поехать?
– Конечно. Возвращайся скорей.

Ирина уехала. Терентьев поднялся в кабинет и включил настольный компьютер. Молодёжь скоро не будет знать, что это такое – у них вся жизнь в телефоне. А Кот любил свой рабочий стол, с моноблоком последней модели посредине, студийными мониторами по краям для прослушивания музыки, органайзером, наполненным канцелярскими мелочами, и парой безделушек, оживлявших этот бюрократический пейзаж. Это появившийся на горизонте призрак старости, или ещё нет?
Он открыл на экране альбом с фотками. Какая же она была маленькой?

Предыстория 4 – Когда Ирина была маленькой
Когда Ирина была маленькой, Терентьев был уже большим.

Ирин папа лейтенант Юрий Громов после окончания вуза распределился в часть центрального подчинения, расположившуюся в тени соснового леса на опушке подмосковного дачного посёлка, облюбованного московской театральной богемой. Там они с женой Оксаной получили маленькую квартирку, в которую через полгода и принесли новорождённую Иришу Громову.

Терентьеву служба в Подмосковье не светила, но он не переживал и тем более не завидовал другу. Его тянуло на восток («ты за Уралом хотя бы был?»), его ждала другая жизнь. Однако в душе был уверен, что судьба рано или поздно выведет его на столбовую дорогу военной карьеры, и в Москву он рано или поздно вернётся.
Пока Кира оканчивал вуз, он почти каждое увольнение приезжал к другу. На последнем курсе к нему присоединилась девушка со светлым именем и с распахнутыми в мир глазами. Они вчетвером гуляли по подмосковным лесам, Громов с Терентьевым спорили о высоких материях, подруги беседовали о своём, о девичьим.

Когда родилась Ириша, Кира со Светой вместе играли с ней, мечтая о том, что и у них когда-нибудь появится маленький человечек, не важно, мальчик или девочка, которого нужно будет оберегать от всевозможных напастей.
Прямо перед выпуском Кирилл и Света сыграли свадьбу и через два месяца укатили в Дальневосточный военный округ, где через год у них родился сын Илья, Илюша. Былинное имя предложила Света, Кирилл одобрил, оно пришлось по нраву друзьям и даже стало предметом лёгкой зависти Ирочки, которой её собственное имя казалось простым и заурядным.

Кирилл Терентьев и Юрий Громов проходили службу в одних войсках, более того, в одной системе: оба занимались радиотехнической разведкой, только Кирилл в периферийных частях, а Юрий – в центре, куда стекалась вся информация о военно-политической ситуации в мире. Друзья общались по телефону на дежурствах, а в каждый приезд «на большую землю» Терентьев с женой и сыном несколько дней, а то и неделю, гостили у Громовых в их подмосковном «раю», так что Кирилл наблюдал за Ириной с самого её рождения, а та подружилась с его сыном. Илюша Терентьев рос умненьким позитивным пухляком, любившим натирать до блеска латунные части папиного военного обмундирования. Ирочка играла с ним, читала ему книжки, на правах старшей защищала его и командовала им.

В Приморье Кирилл прослужил без малого восемь лет. Выход на столбовую дорогу военной карьеры задерживался.

Громов пытался вытащить друга из отдалённого гарнизона, но сделать это ему не удавалось, пока ближе к концу 90-х не образовались несколько неотложных вакансий в разведывательном центре на Кубе, располагавшемся в местечке Торренс под Гаваной. Юру Громова переводили туда начальником центра обработки информации, и он взял Терентьева своим заместителем. Так друзья оказались вместе.
Ирише тогда было девять лет, а Илюше – пять. Младшего Терентьева увезли на Кубу мечтательным, добродушным увальнем, а домой он вернулся худым жилистым парнишкой. Ириша за это время из девчонки-хохотушки превратилась в томную романтичную барышню.

Предыстория 5 – Девушка со светлым именем
Света…  Нет, это не отброшенная ступень. Это незабытое прошлое, в котором могли бы открываться новые оттенки и смыслы. Оно могло бы жить, меняясь и развиваясь вместе с Кирой, если бы не было отделено от сегодняшнего расчётливым ударом судьбы.

Юрий Громов вывел Кирилла из метафизического тупика, а девчонка со светлым именем пробила для него звонкую дыру в живой мир. Она утвердила в нём мужчину, родила ему сына и восемь лет терпела гарнизонные сложности, к концу превратившиеся в муку. За годы гарнизонной жизни Кира понял, что байки о подчинённой роли русской женщины в семье – чушь. Муж и жена – две стороны одной монетки. Без решки, как и без орла, монетка фальшивая. А вместе они – стоимость. При этом – что важно – никто не может занять чужую сторону.

Перед выездом на Кубу Терентьевы проходили инструктаж в Министерстве обороны. Старый генерал с усталым взглядом, замученный армейскими реформами, неожиданно очень лично попросил:
– Берегите семьи господа-товарищи офицеры. Я прожил на Кубе лучшие годы жизни и знаю, о чём говорю.  Не поддавайтесь её чарам, берегите своих близких. Там есть что-то необъяснимое, витающее в воздухе, в местных фруктах, запахах, нравах, что вышибает мозги даже у самых крепких.

Куба осталась в Кириных воспоминаниях как вырезанный длинным ножом отдельный кусок жизни, как кусок торта, положенный на отдельное блюдо. Было много работы и счастья. Но именно там возникли и первые серьёзные проблемы, сначала во взаимоотношениях двух друзей: Юры и Киры, а потом и в отношениях в семье.
Друзья оказались на противоположной стороне земного шара в сложное время для новой России, которой они теперь служили, но которую, по существу, не знали. Из Москвы шли неутешительные вести о дефолте, экономическом кризисе, чуть ли не о голоде. Армия несла человеческие и репутационные потери на Кавказе. От неё теперь шарахались даже вполне патриотично настроенные люди.

Кубинский гарнизон тоже бурлил: если американцы теперь лучшие друзья, то какой смысл вести разведку?  Несколько офицеров вместе с семьями снялись с авиарейса на пути домой во время промежуточной посадки в Гандере и попросили политического убежища в Канаде.

Юрий Громов, для которого главным критерием оценки человека всегда была ответственность, а главным пороком – предательство, воспринял эти события как личное унижение и встал на очень жёсткую, почти сектантскую позицию.
В его голосе звучал холодный металл, когда он тоном ментора внушал Кире:
– За становление своей личности отвечает сам человек. В том числе и собственной жизнью. Нам дана способность к самосовершенствованию, мы несём полную ответственность за то, какие мы есть. И нельзя переносить эту ответственность на внешние обстоятельства. Если мы пытаемся снять с себя эту ответственность, то мы отвергаем нашу свободу меняться к лучшему, отрицаем свободу воли и ставим себя в зависимость от судьбы.

Кириллу во всём этом чудились манипулятивные методики и, защищаясь, он вынужден был уклоняться от споров с другом.

Юре Громову в конце концов не удалось избежать зависимости от судьбы, но, если бы судьба оказалось благосклоннее к нему, Терентьев вполне мог представить Юру во главе какого-нибудь нового ГКЧП или любого другого революционно-патриотического движения. И не факт, что Терентьев бы его не поддержал.

Ближе к концу командировки проявилось ещё кое-что.
Нравы в кубинском гарнизоне в целом были простыми и честными. Флирт почти узаконен, постель – нет. Но, коль дошло до постельки, никто из друзей не бросал камень, хотя все знали, что в семьях любовников пробивалась неустранимая брешь. Здесь был прав генерал.

Кирилл никогда не ревновал жену. Он готов был простить случайную физическую измену, но не душевное и духовное отдаление. Готов ли?

Взаимное влечение Светы и Юрия, замеченное Терентьевым на Кубе, стало очевидным, когда Терентьевы из тропиков перебрались в престижный подмосковный гарнизон, получили долгожданную двухкомнатную квартиру, когда все трудности, вроде бы, остались позади. Терентьев тогда не заподозрил подвоха, да, может быть, его и не было. Света была поздним цветком и, когда им уже было за тридцать, вдруг собралась в бутон и расцвела: красота, дух, ум, тело, темперамент – всё это делало её на порядок больше и желанней. И именно в то время у Терентьева возникло чувство, что они от совместного движения вперёд перешли на параллельные маршруты, а потом и на еле заметно расходящиеся. Это тогда не беспокоило Кирилла. Наоборот, Кот любовался женой на расстоянии, восхищаясь её преображением. Связь с ней не терялась, а казалось ему более многомерной и глубокой.

Размышляя потом о своей семье, Кирилл искал и нашёл, как ему показалось, точку невозврата, от которой он начал путь к себе сегодняшнему. Это произошло в штормовой воскресный день в сентябре. 

Осенние шторма на Кубе освежают загустевший от летнего зноя воздух, выдувают из-под кокосовых пальм и из тростниковых зарослей сладкие земные ароматы, заменяя их запахом морской соли и водорослей. Терентьевы в этот воскресный день отдыхают на море. Кирилл жадно вдыхает морские запахи, и вид величественных волн, катящихся к узкой полоске пляжа Эль Саладо, вызывает у него восторг.

За несколько десятков метров до суши волны разбиваются о коралловый риф и уже не страшно шипящими пенными языками облизывают каменистый берег, добираясь до пустующей будки спасателей с трепещущим белым полотнищем на флагштоке, обозначающим запрет на купание, и до полотняной палатки, в которой торгуют ледяным пивом из железной бочки-термоса. Отдыхающие в этот воскресный день ходят с картонными стаканами в руках взад-вперёд вдоль кромки шипящей воды, наполненной обломками кораллов и морских ежей, вынесенных из глубины. Русские собираются в компании, редкие иностранцы бродят в одиночку, кубинцы – парами, в обнимку, время от времени пощипывая друг друга за мягкие места.

Терентьев, заворожённый размахом морской стихии, поднимается на пирс, уходящий в море, и идёт прочь от берега, уворачиваясь от фонтанов воды, бьющих из щелей между бетонными блоками. Добравшись до конца, долго смотрит на гладкие зелёные спины величаво катящихся волн, которые проносятся мимо и взрываются на коралловом рифе у него за спиной. Достаточно сделать шаг и пересесть на волну, как на спину дельфина. Кира дожидается девятого вала, который мягким брюхом накрывает пирс, и, оттолкнувшись ногами от ноздреватого бетона, повисает в тёплой воде, ласково принявшей его в себя.

Он наблюдает берег, то появляющийся, то скрывающийся за гладким телом очередной волны, чёрный пирс, от которого он старается не удаляться, чтобы при необходимости несколькими движениями вернуться на твёрдую поверхность.
Из разрывов в облаках проглядывает солнце, лучи которого высвечивают манящую аквамариновую глубину. Любитель подводной охоты, Терентьев знает, что сейчас вокруг него под самой поверхностью воды кружат несколько полуметровых сарганов, хватающих зубастыми клювами, рыбёшку, которую Кира напугал своим неожиданным появлением. К завтраку наверняка собрались и макрели с круглыми бесстрастными глазами и железной чешуёй. Не исключено, что и барракуда сунет сюда свою щучью морду. Нападать вряд ли станет. Опасных акул здесь тоже быть не должно.
Исчезающий и появляющийся берег, жёлтые солнечные блики на воде успокаивают и убаюкивают. Кира откидывается на спину и, улыбаясь, с прикрытыми от солнца глазами качается на волнах, как в люльке.

Солнце начинает сильно печь лоб и щёки, а на лицо летят брызги солёной воды. Кира открывает глаза, принимает вертикальное положение и ищет взглядом пирс. Его нет. На волнах появились белые гребни, с которых свежим ветром сносит пену ему в лицо. Поднявшись на очередной волне, Кирилл находит взглядом далёкий берег с уже плохо различимыми пальмами. Белый флаг на флагштоке тоже виден, но он болтается теперь далеко справа. Кира оглядывается и видит за спиной величественный, тяжело дышащий океан. Придя в себя и оценив опасность, Кира расчётливым кролем начинает движение к берегу. Он решает не гнать, беречь силы и держаться левее, чтобы выплыть к пирсу, так как иначе до берега не добраться, разве только изуродованным об острые кораллы трупом.

Плавает он хорошо, поэтому ни страха, ни паники не испытывает. Только беспокойство за жену с сыном, которые наверняка хватились и ищут его. Скоро будут думать плохое, а может быть, уже. Сколько он дремал-то на волнах? Вот скотина!
Расчётливо ровное дыхание несколько раз сбивается заливающейся в ноздри водой. Кира перестаёт грести и пытается сориентироваться в пространстве. Очередной раз поднявшись на волне, видит, что берег не приблизился, а флага уже не видно.
Сносит за мыс, – понимает он, – а там уже открытое море.

Впервые в нём зарождается страх, сердце начинает скакать в груди, руки и ноги становятся ватными. «Так вот топориком и идут ко дну» – приходит ему в голову. Он берёт себя в руки и снова начинает грести теперь в кратчайшем направлении к берегу. В такт взмахам рук хорошо читаются стихи: мой дядя самых частных правил…, скажи-ка, дядя, ведь не даром…, одни дяди вокруг….
 
Стихи и силы быстро кончились, однако и берег приблизился. Нужно бы передохнуть, но Кира боится растерять с таким трудом сокращённое расстояние.
Вдруг он наблюдает впереди движение. В воде будто бы бьётся живое существо, но не рыба и не птица. Очень похоже на тонущего человека. То, что он не один, и что кому-то может потребоваться его помощь, придаёт силы, и Кира быстрыми, но экономными движениями плывёт в ту сторону.

Волна поднимает плывущий предмет, и он видит голову Светы, её отчаянные глаза и взмахи рукой. Кира машет в ответ и бросается к ней, но волна разделяет их, обильно укрывая пеной.
Наконец, они вместе.  Светино лицо – цвета белого мрамора.
– Держись.
Они ложатся на спину, и Света вцепляется ему в руку холодными русалочьими пальцами. Он пытается поддержать её снизу за талию, но она высказывает из его объятий, как рыба.
– Держись за меня, – кричит он, превозмогая свист ветра и плеск воды, и чувствуя, как ослабевают её пальцы.
– Катер, катер, – повторяет она, теряясь в волнах и утопая в пене.
– Хватай меня за шею…
– Катер, катер…

Со стороны моря слышится гул мотора и свист винтов. Кира, собрав последние силы, по пояс высовывается из воды и что есть силы машет руками, потом, сбитый волной, проваливается в зелёную глубину, давясь горькой морской водой. С трудом вынырнув и чуть не потеряв Свету, он видит возвышающийся над ними серый борт катера береговой охраны.

Их подняли на борт и, укрыв одеялами, усадили в рулевой рубке, пахнувшей сигарным табакам и соляркой. За штурвалом сидел одетый в морскую робу смуглый кубинец с прямым, как у индейца носом и вьющимися чёрными волосами. Он, не улыбнувшись, кивнул непрошеным гостям и озабоченно вперился в забрызганное водой окно. Шторм усиливался, катер с размаха бросало в пену так, что небольшое орудие на носу почти полностью исчезало под водой.

Другой член экипажа, по виду испанского происхождения, предложил им воды и рому. Он радостно улыбался, вспоминая русские слова, и долго жал Кире руку, чего тот, конечно, не заслужил…

…Страх исчез из глаз сына Илюши только через несколько дней. Тогда же на лице жены впервые снова появилась улыбка. Никто, кроме друга Юры, не укорял его за безрассудный поступок. Внешне ничего не изменилось, любовь казалось прежней, семья крепкой, как никогда. Но грех безответственности – и это не сразу понял Терентьев – оказался более похожим на грех предательства. Тот день обозначил водораздел в его отношениях со Светой, начало движения к таинственному событию, разделившему жизнь Терентьева на «до» и «после», соединить которые Кириллу Олеговичу не под силу и сейчас.

Предыстория 6 – Тайна
В его воображении не в первый уже раз развернулась картина вечернего подмосковного леса. Ярко рыжие и прямые, как карандаши, сосны на опушке, опалённые лучами садящегося солнца. Просёлочная дорога вдоль крутого обрыва над заброшенным песчаным карьером, где внизу темнеет бурая торфяная вода. Обсыпавшийся берег и автомобиль, стоящий вертикально под обрывом наполовину погружённый в тёмную воду.

Если отмотать плёнку памяти и фантазии на два часа назад, можно увидеть дачный дом, окрашенный в ярко голубой цвет, на участке шесть соток в маленьком престижном садоводстве для военных. Кот знал, чей это дом. Одну ночь и один день в этом доме, предположительно, провели вместе молодая женщина со светлым именем – его жена – и молодой мужчина с тонкими стильными усами – его лучший друг.

То, что они провели ночь и день вдвоём и именно в этом доме, было Кириной фантазией. Следы от протекторов начинались у ворот дома, но могли продолжаться и далее, скрываясь под покровом сосновых иголок на дороге или под примятой, а потом воспрянувшей травой за воротами, а это значит, что автомобиль мог просто проезжать мимо дома откуда-то из другого места – издалека. В любом случае автомобиль двигался медленно по лесной дороге в ухабах и переплетениях сосновых корней, а значит говорить о том, что водитель «не справился с управлением» было странно. Странно было ожидать и того, чтобы ехавшие в нём были пристёгнуты. Никакой видимой причины для аварии не обнаружено.

Автомобиль просто свернул с просёлка и рухнул в обрыв. Водительская дверь была открыта, тело водителя обнаружили под днищем автомобиля. Женщина находилась в машине до удара о воду, её бросило на ветровое стекло, оставшееся целым, значит скорость падения автомобиля была невысокой, это могло быть даже не падение, а сползание. Тогда водитель мог выскочить из автомобиля и попытаться удержать его на обрыве. Женщина после удара тоже пыталась выбраться из машины, но по какой-то причине ей это не удалось. Воды в том месте было по грудь, женщина и мужчина были молоды, сильны, отлично плавали, и не было ни малейшей причины для такого исхода. Что произошло в тот вечер, навсегда осталось для Терентьева тайной.

Может быть, они поссорились, и женщина, вспомнив о нём, Кирилле, захотела выскочить из машины и нечаянно повернула руль? Может быть, с ней что-то случилось раньше, мужчина вёз её уже обессиленную и в волнении, перекрутив руль, съехал в обрыв? А может быть, они не выдержали и стали целоваться или заниматься любовью в машине и нечаянно нажали на газ?

Что бы там не произошло, Кирилл знал, что он не выполнил главного мужского долга – не защитил свою жену. И не понял своего лучшего друга.

Предыстория 7 – После
Терентьев по молодости не сразу осознал произошедшее. После похорон он первым делом бросился защищать и поддерживать сына, Светиных родителей, Оксану – жену Юры, Иришу, вступившую в сложный возраст. Света всё это время как будто была рядом и поддерживала его откуда-то со своих то ли высот, то ли глубин. Занятый делами и проблемами близких, он с опозданием почувствовал истинную тяжесть потери. Когда всё у всех, казалось, начало устраиваться и успокаиваться, его, наконец, накрыло, и он ощутил себя бессмысленным знаком вопроса на пустой странице собственной никчёмной жизни.

Ни семьи, ни друга-товарища, ни армии, в какой начинал службу, ни государства, в котором родился. Друзья, как могли, поддерживали, но он стремительно опускался в омут, заполненный липкой субстанцией под названием тоска, которая накрыла его с головой, не давая дышать. В задыхающемся мозгу ворочались неприятные мысли о том, что можно и не дёргаться, а просто остаться в этом омуте в вечной тишине без волнений и тревог. 

В таком печальном состоянии, бросив дела, оставив друзей и сослуживцев, не выслужив военной пенсии, Кирилл Олегович подал рапорт на увольнение из вооружённых сил, чтобы начать сначала, пустившись по волнам незнакомой и не нужной ему капиталистической жизни.

Терентьеву тем не менее был дан второй шанс, и он сполна воспользовался им. Это был короткий период, когда в научных кругах и в высшей школе возник интерес к специалистам-практикам – людям, знавшим изнанку процессов. Кирилла Олеговича взяли преподавателем на кафедру политологии в Московский университет, и через пару лет он уже читал лекции в ведущих российских и европейских вузах, через три – защитил диссертацию в Институте Европы, стал соавтором нескольких монографий, работал в международных комиссиях по разоружению и военному сотрудничеству.
Однако личной жизни в понимании Терентьева у него больше не было.

Он, конечно, нравился женщинам. Был период в его жизни, когда Кирилл Олегович уже не мог позволить себе просто нравиться женщинам. Он сам выбирал, чем он должен нравиться. Он окружал себя женщинами, каждая из которых любила его за свои достоинства: за ум, за доброту и весёлый нрав, за уверенность и стремление всегда быть первым. И он любил каждую из них за свои достоинства. Но той самой – единственной у него больше не было.

Не мог он и просто делать свою работу. Он теперь непременно должен был быть вожаком, командиром, хозяином дискурса. Он выделял столько энергии и страсти, что отпугивал коллег, приятелей и учеников. Он будто мстил всем и себе за то, что он есть.

А сам погружался в ватную пустоту, где всё было как в замедленном кино, где момент снова не передавался на колёса. Терентьев пыхтел, отчаянно крутя педали, но никакого движения не было. Он стоял на месте, поток жизни обтекал его. Илья, став студентом, предпочёл независимость и жил отдельно, снимая квартиру в центре на паях с друзьями. Окончив – не без отцовской поддержки – бакалавриат престижного вуза, он уехал доучиваться в Европу и остался там, заняв вакансию в известной компьютерной компании.

Позже завёл свой бизнес и получил вид на жительство. Кирилл Олегович снимал квартиру на окраине столицы и доходил почти до ручки, страдая от одиночества, когда в его жизни снова появилась Ирина.
Она позвонила первая. К этому времени она была замужем за доцентом Института Патриса Лумумбы. У неё была дочка Лизочка. Терентьев предложил встретиться. Ирина пришла к нему, рассказывала про свою жизнь и непрерывно плакала.
– Муж – доцент, хороший, мама здорова, дочка любимая, работа нравится и хорошо оплачивается, – рассказывала она и плакала, плакала… 

Терентьев оставил Ирину у себя, и они не прикоснулись друг к другу. Они восприняли себя как отец и дочь. Пусть не родной, но отец, пусть не родная, но дочь. Она стала приходить к нему, готовила, он помогал ей с диссертацией.
Один раз Ирина пришла и сказала, что подала на развод. Терентьев чуть не надавал ей по-отцовски. Она зашипела, как подросток, но стерпела.

Шло время, и Ирина постепенно занимала пространство в его жизни, вытесняя тихий образ жены и последовательно превращаясь из объекта опеки в способную и заинтересованную ученицу, подругу, любовницу, преданного друга и партнёра и – как венец всему – возлюбленную, ту единственную, которую Терентьев так долго ждал.
Все годы, прошедшие после гибели жены и лучшего друга, Терентьева больше всего мучила незавершённость прошлой жизни. Не ревность и даже не горечь утраты, а именно незавершённость. Отсутствие последнего слова, намёка, взгляда, касания. Тем же мучилась и Ирина.

Когда Кирилл с Ириной соединились друг с другом, он и она завершили ту часть своей жизни, поставив точку и оставив всё в прошлом – каждый в своём. У них ещё не было общего прошлого.
 
*  *  *
– Вот, что нужно делать: выращивать общее прошлое, – подумал Терентьев, и эта мысль вынула его из воспоминаний и вернула в реальность, – тогда будет и общее будущее. 

– Сейчас самое важное сориентироваться в пространстве и времени, расставить приоритеты. Он в отставке, или ещё при деле? Понять причину. Не бросаться на первое предложение. Держать паузу, сохранять достоинство. Политическое пространство переформатируется. Более того – переформатируется цивилизационное пространство. Почему бы не переформатировать и пространство личное?

Терентьеву, взбодрённому такими мыслями, захотелось действовать немедленно. Он решительно, хоть и не без волнения, набрал номер мобильного телефона своего шефа.
Генерал ответил сразу, но разговор оказался коротким. После дежурного: «Рад, что позвонили», он сказал всего несколько слов:
– Будьте в Москве, не отлучайтесь. Вы мне понадобитесь. Я свяжусь с вами. Всё.
Терентьев удивился, но решил не поддаваться столь откровенному нажиму: если в течение двух недель генерал не позвонит, Кирилл Олегович будет считать себя свободным от обязательств.

Генерал позвонил за день до обозначенного срока.
– Ты хочешь, чтобы я была с тобой? – спросила Терентьева Ирина. – Где-то рядом?
– Не обязательно. Просто будь готова за мной приехать. Но, думаю, этого не понадобится. Возьму такси. Сам за руль не сяду, наверняка выпивать придётся.
– Я буду ждать тебя у Администрации Президента, – твёрдо сказала Ирина.

– Вот этого не надо, – опустил её на землю Терентьев, – ты припаркуешься где-нибудь в Китай-городе, сядешь в кафе и будешь там отдыхать. А я позвоню, когда закончим.

Они посмотрели друг на друга как сообщники и засмеялись.

продолжение следует