Роботы среди нас

Геннадий Петрович работал в НИИ тридцать два года. Он изучал клеточные мембраны. Если бы его спросили, из чего состоит мир, он бы ответил: из атомов, связанных в молекулы, организованных в клетки, объединённых в ткани. Он бы ответил быстро и уверенно, потому что отвечал так всю жизнь.

Его соседка по даче, баба Нина, на вопрос о том, из чего состоит мир, отвечала иначе: «Из любви». Она говорила это без тени сомнения, как говорят «вода мокрая». Геннадий Петрович каждый раз морщился, слыша это. Не потому что спорил — потому что не мог проверить.

На даче у них был общий забор, дырявый и покосившийся. Через дырку они и разговаривали. Геннадий Петрович — стоя, держа в руках секатор. Баба Нина — сидя на перевёрнутом ведре.

— Нина, — сказал он однажды, — ты вот говоришь, из любви. А я(membrane) могу тебе показать. Могу под микроскопом показать мембрану, канал, ионный поток. А ты что покажешь?

— Зачем показывать то, что видно? — ответила Нина. — Ты вот под микроскопом смотришь и не видишь. А я без микроскопа вижу.

— Что видишь?

— Что ты живой, но не живой. Что ты как телевизор, который включён, а передачи нет.

Геннадий Петрович засмеялся. Но смех вышел неровным, как будто он споткнулся на ровном месте.

Он думал об этом ещё неделю. Не потому что поверил бабе Нине — он не верил. А потому что фраза засела, как заноза. «Включён, а передачи нет». Он чувствовал именно так, но никогда не мог это сформулировать. Он ходил на работу, делал исследования, писал статьи, ходил на конференции. Делал всё правильно. Но внутри не было... чего? Он не знал, чего. Как не знаешь, что забыл, пока не вспомнишь.

Через неделю он снова подошёл к забору.

— Нина, — сказал он, — допустим, ты права. Допустим, есть какой-то источник. Что с того? Я-то что должен делать?

— Тихо быть, — сказала Нина. — Ты слишком громкий внутри. Там вопрос стоит, а ты его заглушаешь. Гоняешь мысли, как по кругу, чтобы не слышать.

— Что не слышать?

— Что ты один. Что без источника — один. Что все ваши микроскопы и статьи — это чтобы не слышать, что ты один.

Геннадий Петрович молчал долго. Секатор висел в руке забытый.

— А ты? — спросил он. — Ты не одна?

— Я нет. У меня вон кот, огород, и Он.

— Кто — Он?

— Тот, кто в тишине живёт. Когда я молчу — Он говорит. Когда я суетюсь — Он ждёт.

Геннадий Петрович хотел сказать что-то резкое. Что-то про науку, про доказательства, про двойные слепые исследования. Но вместо этого кивнул и ушёл в дом.

Вечером он сидел на веранде, смотрел на закат. Не думал. Просто смотрел. И в какой-то момент — он не заметил, в какой — внутри стало тихо. Не пусто — тихо. Как в лесу перед дождём.

И в этой тишине он что-то услышал. Не голос. Не слова. Что-то другое. Как будто кто-то положил руку ему на плечо. Не снаружи — изнутри. Тёплую, спокойную руку.

Геннадий Петрович заплакал. Ему было шестьдесят четыре года, он изучал клеточные мембраны тридцать два года, и он плакал на веранде, как ребёнок. Не от горя. От того, что заноза наконец вышла.