Сахарница

     Пятьдесят два года Николай Ильич просыпался в шесть утра от одного и того же звука. Из кухни доносилось бормотание, ровное, тихое, как закипающий чайник. Это Катя читала своё правило.

     На десятый день после похорон он проснулся в шесть от тишины.

     Оказалось, что тишина тоже звук. И гораздо громче.

     ***

     Он был учитель физики. Сорок лет объяснял детям, что у всякого явления есть причина, а у всякой причины есть формула. В Бога он не верил спокойно, без злости, так же, как не верил в теплород и вечный двигатель. Катя верила. Так же спокойно.

     Икона у неё стояла в буфете, за сахарницей. Спрятала она её туда в семьдесят втором, когда он вступал в партию, чтобы не было неприятностей. Партии давно не стало, а икона так и осталась за сахарницей: привыкла.

     — Катя, — говорил он по утрам, выходя на кухню в майке, — с кем ты разговариваешь? Там сахарница.
     — Пусть и сахарница послушает, — отвечала она, не оборачиваясь. — Ей полезно.

     Это была их шутка. Ей было полвека, и она не надоедала.

     ***

     Не шутили они один раз.

     В девяностом году из армии привезли Алёшу. В цинке. Ему было девятнадцать, и объяснить толком, что случилось, никто так и не смог. Несчастный случай. Причина без формулы.

     Николай Ильич на сороковой день встал в шесть утра, вышел на кухню и увидел, что она стоит перед буфетом, как всегда. И губы шевелятся. И он разобрал слово «благодарю».

     Он тогда закричал. Первый и последний раз в жизни он на неё закричал:
     — Как ты можешь?! За что ты Ему спасибо говоришь? За что?!

     Катя обернулась. Лицо у неё было серое, старое. Ей было сорок три.

     — А кому мне ещё про Алёшу рассказывать, Коля? — сказала она. — Ты же молчишь.

     Он ушёл в комнату и сел на кровать. Это была правда. Он молчал сорок дней и промолчал потом ещё тридцать лет. Про Алёшу он говорить не умел. Она умела, каждое утро, в шесть, сахарнице.

     ***

     Тетрадку он нашёл, когда искал квитанции за свет.

     Обычная, школьная, в клеёнчатой обложке, сорок восемь листов. Распухшая от времени. На первой странице Катиным учительским почерком (она преподавала в начальных классах) было выведено: «О здравии». На развороте, с другой стороны: «О упокоении».

     Он надел очки.

     «О упокоении» начиналось с Алексея. Дальше шли её родители, его родители, какая-то Зинаида, сосед с третьего этажа, который пил и замёрз, её первая ученица, умершая от рака. Столбик имён на четыре страницы. Она помнила всех.

     «О здравии» начиналось с него.

     «Николая». И в скобках, мелко: «(неверующий, но добрый)».

     Он засмеялся. Это было так похоже на неё: объяснять Богу в скобках, как завучу про трудного ученика, что мальчик вообще-то хороший, просто с характером.

     Потом смех кончился, и оказалось, что он сидит на полу у буфета и не может встать.

     ***

     В церковь он пошёл в субботу. Рассудил так: пятьдесят два года кто-то каждое утро называл её имя. Она сама, среди прочих: «и меня, грешную Екатерину». Теперь называть некому. Непорядок. Цепь разомкнута.

     Внутри пахло воском и старым деревом. Он постоял у двери, как новенький у доски. Потом подошёл к прилавку, где женщина в платке продавала свечи.

     — Мне нужно... — он достал тетрадку. — Чтобы за неё. Я не знаю, как это делается.
     — Записку подать. Вот листочек. Пишите имя в родительном падеже. Крещёная?
     — Она да. Я нет.
     — Про вас не спрашиваю, — сказала женщина без всякой обиды.

     Он написал: «Екатерины». Рука не дрожала, но буквы почему-то вышли детские. Посмотрел на листок, где сверху было напечатано «О упокоении», и сказал вслух, сам не ожидая:
     — Я не могу её сюда. Она у меня сорок лет в другом списке шла.

     Женщина посмотрела на него поверх очков. Долго смотрела.

     — А вы не бойтесь, — сказала она. — У Бога все живы. Это только у нас два списка.

     Он взял свечу. Поставил, куда показали. Огонёк качнулся и выпрямился. Николай Ильич постоял, заложив руки за спину, как на педсовете, и сказал тихо, но отчётливо:
     — Я в Тебя не верю. Говорю сразу, чтобы без недоразумений. Но она верила. Пятьдесят два года, каждое утро, без выходных. Даже после Алёши. Так что Ты ей должен. Я прослежу.

     Никто ему не ответил. Он и не ждал. Он вышел, надел шапку и пошёл домой, и всю дорогу чувствовал себя так, будто впервые за две недели сделал что-то по хозяйству.

     ***

     Тишина в шесть утра никуда не делась.

     Через неделю он не выдержал. Встал, вышел на кухню, достал из буфета её молитвослов, затрёпанный, с закладкой из конфетного фантика. Отодвинул сахарницу. Икона смотрела на него тёмными, внимательными глазами. Раньше он её толком не разглядывал.

     — Это не Тебе, — предупредил он. — Это ей. Чтобы в доме звук был.

     И стал читать. Вслух, громко, ровно, как диктовал условие задачи. На церковнославянском он спотыкался, ставил ударения не туда, дважды возвращался к началу строки. «Иже еси» выговорил с третьего раза. Катя бы смеялась.

     Дойдя до места, где поминают живых, он открыл тетрадку и прочёл весь её список. Всех, подряд. Соседку с хромыми ногами, внучатую племянницу в Твери, какого-то «болящего Виктора», про которого он понятия не имел, кто это. Дошёл до верхней строчки и запнулся.

     — Николая, — прочитал он. Подумал и добавил от себя: — Неверующего. Но она просила.

     Так и пошло. Каждое утро, в шесть.

     ***

     Последнюю страницу он открыл случайно, в ноябре. Тетрадка упала, раскрылась с конца.

     Там был не список. Там было несколько строк, написанных уже в больнице: буквы ползли вниз, ручка местами не писала, и она обводила по два раза.

     «Господи. Я скоро. Я не боюсь, Ты знаешь.

     За Колю боюсь. Он останется один и будет молчать, он всегда молчит, когда больно.

     Он хороший. Он Тебя любит, просто не знает, что это Ты. Он думает, это совесть, или порядок, или физика. Не спрашивай с него строго. Что он не донёс, спроси с меня, я понесу.

     И если можно, пусть ему кто-нибудь утром что-нибудь говорит. Он не может в тишине».

     Николай Ильич прочёл это один раз. Перечитывать не стал, он и так запомнил, сразу и навсегда, как запоминают формулу, которую искали всю жизнь.

     Он сидел на кухне, пока за окном не рассвело. Чай остыл. Икона смотрела из-за сахарницы.

     — Значит, так, — сказал он наконец. Голос был хриплый. — Она, стало быть, договорилась.

     Он взял карандаш и раскрыл чистую, взятую с полки тетрадку, на первой странице. Написал «О здравии». Вторую страницу он назвал «О упокоении». Там, сразу после Алексея, было свободное место.

     Он долго держал карандаш над этим местом.

     Потом перевернул страницу обратно и вписал слева, второй строкой, сразу после себя:
     «Екатерины».

     Ему сказали, что у Бога все живы. Он был физик и знал только один честный способ проверить утверждение, которое нельзя ни доказать, ни опровергнуть на бумаге: опытным путём. Поставить эксперимент и вести наблюдения. Сколько потребуется.

     Он встал, отодвинул сахарницу и открыл молитвослов на фантике.

     Было шесть часов утра. Опыт продолжался...