О Пустоте

Комната была как келья. Не потому что в ней жил монах, а потому что из неё ушло всё лишнее. Остались только стены, окно, стакан на подоконнике. И свет, который ничего не освещал, а просто лежал на полу.

Человек сидел, прислонившись спиной к стене. Ноги босые. На нём старая рубашка, неглаженая. Ему не было холодно. Ему было никак. И это «никак» – не отсутствие, а простор.

Он не думал. Мысли приходили и уходили, как чужие. Некоторые он узнавал: «надо купить хлеб», «позвонить в мастерскую», «зачем я живу». Они не задерживались. Проходили сквозь, как сквозняк.

– Ты давно так сидишь? – спросил голос.

– Не знаю. Может, час. Может, три.

– И как?

– Пусто.

– Это плохо?

– Нет. Это честно.

– А раньше было иначе?

– Раньше я боялся, что если внутри тихо, значит, я умер. И тогда я заполнял себя всем подряд – словами, людьми, надеждой, страхом, даже злостью. Только бы не остаться с этой тишиной.

– А теперь?

– Теперь я сам стал этой тишиной. И мне не страшно.

Он посмотрел на стену. Свет уже не падал – он стоял, как стоит вода в стакане. Неподвижно.

– Я раньше думал, что пустота – это конец, – сказал он. – А оказалось, это начало. Только с другого конца. Не от рождения, а от того, что все вопросы кончились.

– И что осталось?

– Осталось то, что было всегда. Дыхание. Пол. Свет. Вот это всё.

– И ты в нём?

– Нет. Я и есть оно.

Голос помолчал.

– А Бог?

– Я больше не ищу Его.

– Почему?

– Потому что, когда я перестал искать, я перестал и терять.

Он поднял руку. Медленно, как в воде. Провёл ладонью по воздуху.

– Ты чувствуешь? – спросил он.

– Что?

– Здесь уже никого нет. И именно поэтому всё вошло. Всё, что я гнал, – вошло. Без стука. Тихо село рядом. И дышит.

– Это и есть пустота?

– Нет. Это её голос. Просто она не говорит. Она дышит вместо слов.

За окном начинало смеркаться. Синева ложилась на подоконник, на стакан, на босые ноги. Человек не зажигал лампу. Ему не нужно было больше видеть. Он и так знал, где он.

– А если завтра будет больно? – спросил голос.

– Значит, будет больно.

– И ты не испугаешься?

– Испугаюсь. Но уже не убегу. Потому что бежать некуда. И не от кого.

– Ты говоришь, как человек, который всё потерял.

– Нет. Я говорю, как человек, который перестал бояться, что потеряет.

Он закрыл глаза. Не для сна. А чтобы лучше слышать. Где-то капала вода. Не из крана – из времени. И в этом капанье было всё: и детство, и гром, и старуха, и ночь у церкви.

– Знаешь, что я понял? – сказал он. – Я никогда не был собой. Я был тем, кого из меня делали. Сын. Муж. Ищущий. Верующий. Неверующий. Спорщик. Жалобщик. А теперь, когда всё это ушло, осталось то, что было под ними. Не имя. Не лицо. Просто – тепло.

– Тепло?

– Да. Как от рук, если их долго тереть зимой. Оно не от Бога. И не от меня. Оно просто есть.

Он замолчал. И комната стала огромной, как ночное поле. И в этой огромности не было ни одиночества, ни страха. Только тишина, которая не давит, а держит. Как вода держит лежащего.