Кем ты станешь

Соня,18

Всё началось с тёти в поликлинике. Я пришла продлевать справку для универа, сидела в очереди, никого не трогала, и тут женщина рядом — из тех, что заговаривают с незнакомыми людьми в очередях, — спрашивает: «А ты, деточка, на кого учишься?» И я открываю рот, чтобы ответить, и вдруг понимаю, что не знаю. То есть формально я знаю, куда подала документы и куда прошла. Но «на кого» — в смысле кем я стану, кем буду через десять лет, каждое утро вставать и делать что — этого я не знаю совсем. И вот эта тётя смотрит на меня доброжелательно, ждёт, а у меня внутри как будто пол проваливается.

Я что-то промямлила про экономику, она покивала, сказала «хорошая специальность, всегда с куском хлеба будешь», и отвернулась. А я осталась сидеть с этим состоянием проваленного пола под ногами внутри.

Дело в том, что экономику я выбрала не потому, что люблю экономику. Я её выбрала, потому что надо было что-то выбрать, а это звучало разумно, и мама сказала «ну хотя бы понятно, куда потом», и я согласилась, лишь бы все отстали. Но теперь мне кажется, что я подписала какой-то договор, не читая, и через четыре года мне вручат диплом, посадят за стол, и всё — это моя жизнь, это я, экономист Соня, и обратной дороги нет.

Хуже всего, что спросить не у кого. Все взрослые, кому я пыталась заикнуться, реагируют одинаково: либо «да у тебя вся жизнь впереди, чего ты», либо наоборот «вот это ты правильно думаешь, сейчас надо определяться, время не ждёт». И ни то ни другое не помогает, потому что первое обесценивает, а второе пугает ещё сильнее. Мне не нужно, чтобы меня успокоили или подстегнули. Мне нужно, чтобы кто-то честно сказал, откуда вообще люди знают, кем они хотят быть. Потому что у меня такое чувство, что все вокруг получили какую-то инструкцию, а мне её выдать забыли.

В универе у нас есть девочка, Вика, которая с пятнадцати лет знает, что будет нейрохирургом. Не врачом вообще — именно нейрохирургом. Она говорит об этом так спокойно, как будто сообщает, какое сегодня число. И я смотрю на неё и чувствую себя бракованной. Как будто во мне сломалась деталь, которая у нормальных людей отвечает за понимание, чего они хотят.

Вечером я зашла на кухню, где мама резала что-то к ужину, и попыталась сформулировать. Получилось коряво.

— Мам, а как понять, кем хочешь быть? Ну по-настоящему.

Она не обернулась сразу, продолжала резать, и я уже пожалела, что спросила, — сейчас будет либо «вся жизнь впереди», либо «поздно метаться, документы поданы». Но она отложила нож, вытерла руки и села напротив меня за стол. И почему-то от этого — что она села — у меня немного отпустило внутри.

— Честно? — сказала она. — Я до сих пор не уверена, что поняла.

Я не ожидала такого ответа. Совсем.

* * *

Марина, 45

Соня спросила про то, кем хочет быть, и я едва не ответила автоматически — что-то бодрое, родительское, из набора фраз, которые говоришь, чтобы ребёнок не тревожился. «У тебя всё получится», «главное — старайся», «потом разберёшься». Все эти слова были у меня наготове, отполированные годами, и они ничего не стоили, и я это знала.

Потому что правда была в том, что я сама не разобралась. Мне сорок пять, и я до сих пор иногда просыпаюсь с ощущением, что живу чужую жизнь — не плохую, вполне достойную, но как будто взятую напрокат у более рассудительной женщины. Я закончила экономический — да, тот самый, на который сейчас идёт Соня, и я до сих пор не уверена, что это совпадение, а не моя тихая попытка проложить дочери ту же колею, потому что своя колея хотя бы знакома. Я закончила экономический, потому что в девяностые это казалось спасением, гарантией, что не пропадёшь. И я не пропала. Я работаю в отделе, у меня стабильная зарплата, коллеги, которые поздравляют меня с днём рождения, и всё это настоящее и всё это моё. Но когда я была в Сонином возрасте, я хотела заниматься реставрацией. Старыми книгами, картинами, тем, что можно спасти от времени. Я никому об этом не говорила, потому что это звучало несерьёзно, непрактично, не по-взрослому. И постепенно я и сама перестала об этом думать, а потом забыла, что вообще думала.

И вот сидит напротив меня дочь с тем же вопросом, который я когда-то задавила в себе, не дав ему прозвучать. И я понимаю, что могу сделать одно из двух. Могу сказать ей то, что говорили мне: определяйся, будь практичной, экономика — это надёжно. И она послушается, потому что она хорошая девочка, и через двадцать пять лет будет сидеть на такой же кухне напротив своей дочери и не знать, что ответить. Или я могу сказать правду. Которая заключается в том, что я не знаю ответа, но зато знаю, как выглядит жизнь, прожитая по чужой инструкции.

— Я в твои годы хотела реставрировать старые книги, — сказала я. И сама удивилась, что говорю это вслух — впервые, кажется, за всю жизнь. — Восстанавливать переплёты, страницы. Мне это казалось самым красивым занятием на свете.

Соня смотрела на меня так, будто я призналась, что была шпионкой.

— А почему не стала?

— Потому что все вокруг говорили, что это не профессия. Что этим не заработаешь. И я поверила. — Я пожала плечами. — Может, они были правы. А может, просто им самим когда-то так сказали, и они передали дальше, не проверяя.

* * *

Соня

Я сидела и не могла нормально уложить в голове то, что услышала. Не про книги — хотя про книги тоже, я вообще не представляла маму, которая хочет что-то реставрировать, для меня она всегда была человеком с таблицами и созвонами. А то, что она, оказывается, тоже не разобралась. Что можно дожить до сорока пяти, до квартиры, до мужа, до собаки, до меня — и всё ещё не знать точно, той ли дорогой пошёл.

С одной стороны, это было страшно. Потому что я как бы рассчитывала, что взрослость — это когда наконец всё понятно. Что где-то там, впереди, есть точка, дойдя до которой ты успокаиваешься и просто живёшь. А оказывается, этой точки может и не быть, и можно всю жизнь идти с этим проваленным полом внутри.

Но с другой стороны — и это было даже сильнее — мне вдруг стало легче. Потому что если мама, взрослая, состоявшаяся, у которой всё вроде на местах, до сих пор не уверена, — значит, со мной всё нормально. Значит, я не бракованная. Значит, эта Вика с её нейрохирургией — не норма, от которой я отстала, а просто редкое исключение, которому повезло рано услышать себя.

— То есть ты хочешь сказать, что никто на самом деле не знает? — спросила я. — И все просто делают вид?

— Не все, — сказала мама. — Кто-то правда знает, кому-то везёт. Но большинство — да, идут наощупь и делают вид, что видят дорогу. И в этом нет ничего постыдного. Просто врут, что стыдно не знать.

Дарвин подошёл и положил голову мне на колено, как он всегда делает, когда чувствует, что происходит что-то важное. Я гладила его между ушами и думала.

— А если я через два года пойму, что экономика — не моё? — Это был главный страх, тот самый, который я даже себе не формулировала до конца. — Получится, что я два года потеряла. И вообще всех подвела.

Мама помолчала. Не стала сразу утешать, и я это оценила.

— Знаешь, что я поняла к своим годам? — сказала она наконец. — Нет такого, чтобы всё было зря. Даже если экономика окажется не твоей — ты за эти годы узнаешь, чего точно не хочешь. А это, между прочим, полезнее, чем ты думаешь. Я вот всю жизнь думала, что зря не пошла в реставрацию. А сейчас сижу и думаю — а может, ещё не поздно. Курсы какие-нибудь. Для себя.

— Мам. — Я даже привстала. — Так иди.

Она засмеялась, махнула рукой — мол, куда мне, в сорок пять, но я видела, что в глазах у неё что-то зажглось. Такое, чего я раньше не замечала.

* * *

Марина

Она сказала «так иди» с той лёгкостью, с какой молодость раздаёт советы, ещё не зная, сколько всего наматывается на любое взрослое решение — работа, деньги, время, привычка бояться. Но что-то во мне на это «иди» отозвалось. Не разумом — разум как раз перечислял причины, почему это глупость. А чем-то более глубоким и старым, тем самым, что когда-то хотело спасать книги от времени и было задавлено чужими голосами.

Забавно, как это устроено. Я села за этот стол, чтобы помочь дочери с её вопросом, а в итоге она, сама того не заметив, помогла мне с моим — тем, который я носила в себе четверть века и считала давно закрытым. Может, так и работает между поколениями: не старшие учат младших, а мы все по очереди подсвечиваем друг другу то, что каждый в себе не видит.

Соня доела и ушла к себе, а я осталась сидеть на кухне с остывающим чаем. Достала телефон. Поколебалась. И всё-таки набрала в поиске: «курсы реставрации книг для взрослых». Просто посмотреть. Ни к чему не обязывает.

Первая же ссылка вела на студию в получасе от нас. Занятия по субботам. Я долго смотрела на эту страницу, на фотографии рук, склеивающих старый переплёт, и чувствовала, как внутри поднимается что-то, чему я даже не сразу подобрала название. А потом подобрала. Это была не решимость даже — до решимости было ещё далеко. Это было любопытство. Живое, настоящее, давно забытое любопытство к собственной жизни.

Я не записалась в тот вечер. Закрыла страницу, домыла посуду, легла спать. Но страницу не удалила из истории. И почему-то мне было важно, что она там осталась — как приоткрытая дверь, в которую я, может быть, когда-нибудь всё-таки войду.

А Соня перед сном заглянула на кухню за водой и сказала, будто между делом:

— Мам, а прикольно было бы, если бы ты правда пошла. Я бы всем говорила, что моя мама книги воскрешает.

И ушла, не дожидаясь ответа. А я стояла со стаканом в руке и улыбалась в темноту, как дурочка. Кем ты станешь — вот ведь вопрос, который, оказывается, не имеет срока давности. Его можно задавать себе и в восемнадцать, и в сорок пять. И, наверное, это не приговор, а хорошая новость. Значит, ещё не всё решено. Значит, ещё можно.