Всякая пустыня к размышлению подвигает

Эти двое сразу нашли друг друга – судовой токарь и судовой машинист по стирке белья. «Точила» и «прачкун». Ещё не успели по саванам и пустыням Намибии дотащиться до судна, как эти двое уже организовали клуб по интересам.

- Я умею бражку за два часа делать, - солидно кивал машинист. – Центрифуга стиралки – мне на что? Залил - завёл: через два часа брага отыграла!

Умелец!

- Так, а я самогонный аппарат соберу, – не оставался в долгу токарь. – В два счета!

Тоже – тот еще Левша!

Возраста они были приблизительно одинакового – чуть за тридцать. И волосы носили длинные, загибавшиеся у плеч – обычная «притча» моряков загранплавания! Но волосы у машиниста были пореже, чем у красавца токаря. Да и сам прачкун был пониже ростом, зато – крепче в кости и торсе. И даже прокуренные редкие зубы, что обнажал в разговоре, не портили общей картины – собеседника он вполне располагал душевно.

- В прошлом рейсе где-то здесь проезжали, глядим: негритянка с баулом на камне у дороги сидит – типа, на остановке. Автобуса ждёт — тут, посреди пустыни!.. Я и автобуса-то тут ни одного не видел! А сидит, высматривает – по расписанию, значит.

А путь от аэропорта близ намибийской столицы Виндхук до судна, стоящего в порту Уолфиш-Бей, предстоял немалый. Пять с лишним часов езды. Два прилетевших чартером экипажа почти уместились в двух фешенебельных автобусах с мягкими креслами и шторками на окнах. И каким-то семи морякам места и не хватило. Нет нужды говорить, что в числе этих «счастливцев» оказался и я. Загрузили нас в допотопный автобус сиреневого цвета, с капотом впереди. Немало напоминавший легендарный автобус из фильма «Место встречи изменить нельзя». Обивка внутри была фанерной. И если в приснопамятной ленте киногерои окрестили свой автобус «Фердинанд», то и герои нашего времени в карман за словом не полезли:

- Скотовоз!

То ли бытие определяет сознание, то ли сознание – бытие?..

А с сознанием теперь была полная неразбериха. Швах! Поворот на сто восемьдесят градусов. Низвержение богов социалистического олимпа. Разбитие в осколки их статуй. Затаптывание в грязь постылых принципов гуманистической морали. Либерализация цен. Свободный рынок. Большой базар по всем городам и весям. В общем, жить стало лучше, жить стало веселей! Настолько, что даже таксист, подвозивший в день отлёта в рейс, позавидовал мне:

- Эх, тоже бы улететь куда-то на полгода! Чтоб всего этого не видеть, в этом всём не жить! – и вздохнул печально.

Печально вздыхал теперь и я – в автобусике-то нашем. Что поначалу еще пытался тягаться с современными бегунами асфальтовых миль. Но, конечно, начал отставать почти сразу, и скоро зад уносящегося вдаль автобуса превратился в блестящую точку на черной сужающейся прямой асфальта, а после и вовсе исчез за горизонтом. Зелёная саванна перешла в красно-коричневую каменистую пустошь. И как полагается в настоящей пустыне, путников начала мучить жажда: маленького пакетика сока, что был выдан в дорогу с сухим пайком, было явно мало на несколько часов путешествия в душном, палимом жаркими африканскими лучами, автобусе. А тут еще дорога перешла в гравийку, и теперь вполне физически ощущалось, что автобусные амортизаторы то ли отсутствуют, то ли давно отжили своё.

Ну, у опытных-то путешественников уж конечно имелись в баулах запасы огненной воды. И под её разливы разговор тёк всё более сокровенный и мудрый (не то что из пустого в порожнее, как в стиральной бобине у машиниста по стирке и полосканию белья!).

- Дочке у меня десять лет, - чуть не со слезой уже на глазах, делился своим счастьем машинист, - третий класс закончила. Пошли с ней на рынок. Дал ей денег на мороженое. Так она – слышь! – газету «Из рук в руки» в киоске у входа по пятьдесят рублей купила, по рядам пробежала – по сто торгашам продала!

- И ты это поощряешь? – отпрянул назад токарь. – Ты считаешь – это нормально?

Прачкун глянул на собеседника, перевёл взор в пыльный резиновый мелко-ребристый настил под ногами, тяжело вздохнул и досадливо цокнул языком.

- Обожди! Обожди, Серёга!..

О, вот и вспомнил я, как токаря звали!

- Серёга, вот ты хочешь, чтобы твои дети такую, как у тебя, жизнь прожили? Вот, честно скажи!

Серёга замолчал, задумался и отвернулся к окну.

Всякая пустыня к размышлениям подвигает…

Помнится, доехали мы тогда благополучно к трапам наших судов (машинист с токарем были из другого экипажа). И меня ждал долгий рейс из девяти месяцев, в котором капитан не уставал повторять по судовой трансляции и в устных разносах: «Вы знаете, что дома творится?! Цены такие, что не подойти, и растут каждый день! Так что радуйтесь, что на всём готовом здесь сидите, да еще и валюту зарабатываете!».

А мои случайные знакомцы – машинист по стирке белья, с позабытым мной именем, и токарь Серёга, отработали положенные пять месяцев, заработав при том чуть больше нас: так бывает. Серёга на какой-то выгрузке упал за борт (ясно, не без помощи набодяженного другом зелья), но был благополучно поднят на борт живым и здоровым.

Дальнейшая их судьба мне неизвестна.

Но с того самого времени постоянно приходят теперь на память слова: «Ты хочешь, чтобы твои дети такую, как у тебя, жизнь прожили?». И если раньше отвечал мысленно категорическое «нет!», то теперь всё больше задумываюсь…

А когда наш автобус делал только первые виражи по дороге из аэропорта, я с полным тогда восторгом рассмотрел, что пасущаяся в угоду моему воображению отара овец по обеим сторонам – это на самом деле стая самых настоящих обезьян! Павианы, которых я видел только в зоопарке, в двух шагах делово копошились в придорожной пыли. Без оглядки и хоть какого-то внимания на бестолковых проезжих двуногих.