Человек Нежный

    
     Одиссей Филимонович Нежный широко распахнул руки, зевнул — почему-то после зарядки ему особенно хотелось зевать, потом застенчиво улыбнулся сам себе. Смущаться было чего. Местные мужики, как положено, целыми днями вели философские беседы в гараже, резались в карты и занимались прочими важными делами. А он, как мальчишка, всё бегал, отжимался и принимал холодный душ по утрам.

— Говорят, скоро все места платные будут. Ты б сразу костюм надел, галстук... — откровенно язвил сосед, занюхивая одуванчиком выпитое. Одиссей, привыкший к таким шуткам, буднично крестился и бежал дальше.

Каждый день он делал зарядку на балконе, после пил травяной чай, смотрел вдаль, поглаживая чашку морщинистыми руками. Старик смотрел на душистый тополь, что на пустыре, и, причмокивая, погружался в мечты. Мечтать он любил и в свободное время пускался в увлекательные путешествия в своей седой голове. Ежедневно, не сходя с места, он посещал музеи, выставки, театры и прочие увлекательные места.

К примеру, прямо сейчас он выкупил полотно известного художника, опередив какого-то щёголя. Одиссей Филимонович ни в коем случае не был язвой, но, добивая конкурента, он чуть приподнял шляпу, подмигнул ему левым глазом и протянул:

— C'est la vie...

Едва счастливый Одиссей подошёл к выходу, как послышалось:

— Суукааа!

Одиссей Филимонович остановился, поправил шляпу — обернулся. Теперь не было ни зала, ни людей.

— Суууукаааа!
Одиссея Филимоновича внимательно посмотрел по сторонам и обнаружил, что кричит сосед Геннадий, двумя этажами выше.

Сосед орал, грозил кулаками и наотмашь что-то швырнул. Наблюдая полёт и падение неизвестного предмета, Одиссей Филимонович смекнул, что угрозы адресованы местному алкашу, который пролез в авто несчастного Геннадия, сунул краденое за пазуху и исчез за углом.

Одиссей посмотрел вниз. Во дворе, заросшем крапивой, резались в домино мужики. Смердели переполненные мусорные баки. Тут же, у баков, на отвисшей верёвке, привязанной к покосившимся столбам, сушилась простыня. Рядом ржавые качели без сиденья издавали мерзкий скрежет, раскачиваясь от ветра.

«Мда...» — Одиссей Филимонович причмокнул и, подняв голову, посмотрел вдаль.

«В Эрмитаж!» — стукнуло в голову Одиссея, и тут же мечтатель отправился в дорогу.

Не успел он подойти к кассе и достать портмоне, как послышался длинный звонок.

«Не в театр ли я забрёл, старый дурень...» — хихикнул Одиссей.

Звонок не утихал и за пару секунд доставил Одиссея из дворца в его малюсенькую квартирку.

«Мда...» — Одиссей поплёлся открывать дверь.

— Одиссей Филимонович, миленький! Скорее!.. Опять хлыщет! — вопила соседка, размахивая перед ним мокрой кошкой.

Одиссей Филимонович не любил работать в выходной, но что поделать - надел чистую рубашку, брюки, кепку, взял чемоданчик с инструментами и пошёл устранять прорыв.

По колено в воде, в темноте, Одиссей наугад подбирал ключ. Самые впечатлительные жильцы стояли неподалеку, вздыхали, советовали.

— Филимоныч, может, подержать чего? — рвался нетрезвый Семён, живший на лавочке неподалеку.

— Щас я тебя тут утоплю! Не мотай мою душу, Христа ради, исчезни! — умоляла жена Семёна, Зинаида, угрожая ему взъерошенной кошкой.

— Ух, змеюка! Житья нет от тебя! Филиппыч... Ну мужик... Держись тут... Кричи, ежели чего... Ууу... бабы... — брезгливо оглядывая собравшихся женщин, пробираясь к выходу, бормотал Семён.

Одиссей Филимонович починил трубу, вернул инструменты в чемоданчик, расправил рукава рубашки и уже собрался выходить. Но, едва заметный лучик света на противоположной стене, привлёк его внимание. Одиссей увидел, что в углу, вся в паутине, висела картина. В нескольких местах чернели дырки.

Одиссей замедлил шаг и, как бы невзначай, пошёл проверить трубы, над которыми она висела. Руками ощупывал трубы, а глазами высматривал каждый сантиметр холста.

«Как же это... Кто её сюда... Мда...» — возмущался про себя Одиссей Филимонович.

— Тут тожи што ли беда? — прошипела над ухом жена Семёна.

— Тут, Зинаида, беда, да ещё какая!

По дороге домой Одиссей Филимонович никак не мог успокоиться. Он представлял негодующего художника, беспринципного владельца и саму бедствующую картину.

Спал Нежный плохо, то и дело просыпался, кряхтел, мотал головой, повторяя: «Мда...»

На следующий день Одиссей Филимонович взял у Зинаиды ключи от подвала, якобы доделать вчерашнее. Дождавшись, когда в окнах погаснет свет, Одиссей Филимонович надел чёрный плащ, сунул в карман большой чёрный пакет, нож, фонарь. Еле слышно открыл замок, вошёл и по памяти направился к картине.

Нашёл. Включил фонарь, достал нож и одним движением срезал верёвку.

«Теперь? В пакет? Нет, понесу так, в пакет не влезет... Лишь бы никто не вышел из дому... — Волновался Одиссей Филимонович. — Обязательно кто-то вылезет... Эээ...»

Перевернул картину лицом к себе, зажал её подмышкой и отвернулся, словно его так не будет видно, быстро пошёл домой. Никто не вышел, но Одиссею Филимоновичу мерещилось, словно он идёт под огромным прожектором, а жильцы дома, глядя из окон, показывая пальцами, кричат: «А притворялся-то приличным человеком! Ворюга! Вы только посмотрите на него!» Непомня себя, он зашёл домой.

Одиссей зашёл в квартиру, картину поставил на пол в прихожей. Разделся, положил нож на место, помыл руки, включил чайник. Бродили беспорядочные мысли. То он завтра же собрался обойти всех жильцов дома и узнать, чья она. Потом припоминал их не совсем трезвые лица и выходило, что ничья.

«Сколько обойдётся реставрация? Мда...» — смакуя чай, думал Одиссей Филимонович.

Наконец, Одиссей осмотрел картину. Состояние картины было ещё хуже, чем ему виделось при первой встрече: море выглядело удручающе серым, солнце покрыто грибком.

Аккуратно стряхивая пыль и паутину, он просчитывал расходы и обдумывал место, где она будет висеть. Напротив кровати! Одиссей Филимонович мечтал жить рядом с морем, чтобы просыпаться и сразу видеть его. Теперь так и выходит, если не придираться.

Почувствовав себя и героем, и преступником одновременно, он лёг спать под утро.

Вечером Одиссея Филимоновича потянуло, как любого злодея, на место преступления. Он зашёл в подвал, нарочно включил свет. Хоть он был один, для виду осмотрел трубы и только направился в сторону, где ещё вчера висело полотно, как вдруг открылась дверь.

— А... Одиссей Филимонович, это Вы? Неожиданно...

Одиссей пошатнулся. «Как же это? Видела! Так и знал... Позор! Какой позор!» — заключил он в несколько секунд, желая прямо сейчас умереть.

— Я хотел...

— Нахальство! Весь день названиваю в ЖЭК, мне говорят, что вы не можете, а Петро с самого утра датый. Идти-то некому! А вы тут уже! Господи, что бы мы без вас делали? Миленький вы наш! В ноги Вам кинуться только и остаётся! — вопила жена Семёна, блаженно улыбаясь и сжимая кошку со всей дури.

— Пора мне... — бросил Одиссей и выскочил на улицу.

Переведя дух на лавочке, где мирно спал Семён, повеселевший Одиссей пошёл к дому. Он смотрел на небо и размышлял, куда бы отправиться сегодня вечером. На оперу в Вену или в Амстердам, в музей Ван Гога. А может, остаться дома и послушать пластинки?

— А теперь слушай сюда, хмырь. Вернёшь краденое, руки останутся целыми. Понял? — раздалось за спиной Одиссея.

На спине его выступил пот, противный такой. Ноги потеряли силу, захотелось куда-то сесть. «Вот оно, всё-таки видели...» — Одиссей закрыл глаза.

— Понял, шеф, понял... Завтра сделаю в лучшем виде.

Одиссей обернулся и увидел соседа Геннадия, крепко держащего за грудки того самого алкаша.

«Что же это со мной... Так и „того“ можно...» — поднял голову к небу Одиссей Филимонович. Представилось, как летит он к небу в новеньком костюме, шляпе, которой наяву не было, и с картиной подмышкой.

— Мда, шляпу бы нужно...

Не спалось. Опять мысли, будь они неладны. Одиссей то реставрировал картину, то возвращал её на место. Нервы и воображение не давали покоя хозяину, то и дело подкидывая самые невозможные исходы дела.

Утром Одиссею пришла очень и очень смелая мысль.

— Да она там, бедная, погибала лет пятнадцать, а то и больше! И если бы не я... — Дальше Одиссей не стал даже и произносить — не осмелился.

Устраняя течь, на сей раз в подвале собственного дома, Одиссей Филимонович застенчиво улыбался и откручивал вентиль. Он представлял, как один за другим его благодарят жильцы за спасение картины: жмут руки, хвалят.

— Вот ты где попался, ворюга!

Одиссей Филимонович обернулся, глубоко вздохнул и приготовился. Всё равно конец один, чего тянуть — режьте!

Перед ним амбал Геннадий держал в одной руке мышеловку, а в другой мышь.

— А я думаю, кто всю картошку погрыз... Вот она, гадина... — брезгливо разглядывая мышь, улыбался Гена. — Филимоныч, что с ней сделать? Живучая, зараза...

Одиссей вытер пот со лба, сел на трубу.

— Простить, Гена, простить...

Следующие пять недель, пока картина была на реставрации, Одиссей Филимонович не находил себе места. Как только она была готова, Одиссей снял грех с души — повесил её у входа в подъезд.

— Ну, и куда теперь объявления вешать? — почёсывая затылок, спросил Семён...

— Зачем нам эта ерунда тут? — ляпнул Геннадий и, не дожидаясь ответа, шмыгнул в подъезд.

Вопросы били Одиссея Филимоновича словно удары ножом в самое сердце. Но он стойко продолжал выравнивать картину до миллиметра, делая вид, что не больно.

— Ничего вы не понимаете, бестолочи! У меня сынок, Васенька, тоже что-то там калякает, все обои испортил, гадёныш. Надо и его мазню в подъезде повесить, хоть трещины на стенах закроет. От этих малевичей всё ж какая, да польза. Скажите, Одиссей Филимонович? — вытаскивая из-под лавки кошку за хвост, пыхтела раскрасневшаяся жена Семёна.

"— Зачем? Никому не было и нет до неё дела!" — думал опечаленный Одиссей, возвращаясь с работы вечером.

Подойдя к крыльцу, он увидел, что картины нет на месте. У Одиссея прихватило сердце. Тут же, в приоткрытую дверь, заметил раму. Одним движением распахнул дверь — полотно стоит на грязном полу, а сверху лежит пыльный картофельный мешок и рваный тапок.

— Филиппыч, твоё здоровье... — усаживаясь на лавку и поднимая полную стопку, тостовал Семён.

Ночью Одиссей надел плащ, кепку и вышел из квартиры. Зашёл в подвал, крепко схватил картину и пошёл домой. Не раздеваясь, повесил бедолагу на почётное место. Потом рухнул на кровать. Давно Одиссей Филимонович не спал крепче, как в эту ночь.

Утром он проснулся рано, посмотрел на календарь — воскресенье. Взглянул в окно — там уже вовсю горело солнце, потом обернулся к картине, улыбнулся и закрыл глаза.

— Купаться! Непременно купаться! — уже через секунду, захлёстывая шершавыми пятками прохладную воду, кричал Одиссей Филимонович Нежный, оставляя позади песчаный пляж и муки совести...