День Эйко

(приквел к новелле «Налог на лепестки» из цикла «Футуристический саспенс»)

Глава 1.
Когда калитка закрылась за профессором, Эйко ещё некоторое время стояла на веранде.
Утренний дождь закончился так же незаметно, как начался ночью. С широкого края черепичной кровли продолжали падать тяжёлые капли, хотя небо над садом уже светлело, и каждая капля, прежде чем разбиться о камни, на мгновение собирала в себе перевёрнутый дом, старую сакуру и маленькую женщину в домашнем кимоно цвета осенней воды.
Профессор ушёл, как уходил почти каждое утро: чуть торопясь и всё-таки делая вид, что никуда не торопится. Тёмный костюм, портфель в левой руке, зонт в правой, воротник плаща поднят выше обычного. У калитки он обернулся, потому что Эйко всё ещё стояла под карнизом.
— К ужину будете?
Он посмотрел на часы.
— Постараюсь.
— Это не ответ, дорогой профессор!
— Тогда буду.
— Вот теперь это ответ.
Он улыбнулся. Той короткой, немного виноватой улыбкой, которая за годы совместной жизни почти не изменилась и всё ещё каким-то непостижимым образом превращала известного нейробиолога, перед которым замолкали целые аудитории, в человека, забывшего дома перчатки.
— До вечера, Эйко-сан.
— До вечера, профессор!
Калитка скрипнула и закрылась.
Эйко постояла ещё немного. Она всегда провожала его именно так и никогда не могла объяснить зачем. Видеть, как он выходит за калитку, было недостаточно; ей требовалось услышать, как стихнут шаги за бамбуковой оградой, потом различить их ещё раз возле поворота, где каменная дорожка переходила в асфальт, и только после этого можно было возвращаться в дом. Возможно, эта привычка осталась с тех времён, когда профессор ещё не был её мужем и каждый его уход казался окончательным.
Тогда она была студенткой. Эйко улыбнулась своим мыслям и задвинула сёдзи.
В столовой ещё пахло его кофе. Запах держался над низким столиком тёмного лака густым невидимым облаком: жареные зёрна, немного дыма, горечь, которую Эйко научилась определять носом, так ни разу и не полюбив сам напиток. На тарелке остался кусочек тунцовой колбасы. Рядом лежали палочки, аккуратно сведённые концами вместе. Чашка была пуста, если не считать тёмного полукруга на самом дне.
Эйко взяла её двумя руками. Керамика ещё хранила тепло. Эта совершенно незначительная вещь почему-то всегда доставляла ей удовольствие: несколько минут после его ухода предметы продолжали помнить человека лучше, чем комнаты. Подушка оставалась примятой. Чашка — тёплой. На спинке стула в прихожей иногда обнаруживалась длинная седая волосинка. В ванной зеркало ещё не успевало избавиться от полоски пара после бритья.
Дом словно некоторое время отказывался признавать, что хозяин ушёл.
Из-под веранды раздался требовательный писк.
— А ты признавать ничего не собираешься, — сказала Эйко.
Писк повторился, на этот раз громче.
Она вздохнула, взяла оставшийся кусочек колбасы и приоткрыла сёдзи.
Чёрная голова появилась из коробки мгновенно. Котёнок вскарабкался передними лапами на бортик и открыл рот так широко, будто его не кормили несколько дней, хотя Эйко прекрасно помнила, как двадцать минут назад положила ему кусочек рыбы.
— Бессовестный.
Котёнок запищал.
— Именно бессовестный.
Он был последним.
Ещё четыре дня назад коробка под верандой шевелилась вся: четыре маленьких тела копошились вокруг Тамы, толкались слеповатыми мордочками, цеплялись друг за друга тонкими когтями и издавали звуки, удивительно несоразмерные своим размерам. Тама лежала на боку, измученная и гордая, и время от времени поднимала на Эйко зелёные глаза с выражением женщины, которая проделала огромную работу и теперь имеет полное право требовать, чтобы окружающие не вмешивались.
Первого котёнка забрала госпожа Накамура через два дома.
Эйко сама сказала ей за неделю до родов:
«Если будут котята, обязательно возьмите одного».
Она говорила это из вежливости.
Госпожа Накамура, к несчастью, восприняла буквально.
Второго попросили супруги Ито. Третьего — молодая женщина из дома возле автобусной остановки, имени которой Эйко никак не могла запомнить, хотя они здоровались уже третий год. Каждого она заворачивала в мягкое полотенце, объясняла, чем кормить, где любит спать Тама, словно эти сведения могли передаться детям по наследству, а потом закрывала калитку и возвращалась к коробке с совершенно нелепым ощущением, будто позволила унести часть собственного дома.
Отказывать соседям было неудобно.
Отдавать — ещё неудобнее.
Профессор смеялся.
— Тогда оставим всех.
— Четырёх?
— Почему нет?
— Потому что через год их будет сорок.
— Значит, купим второй дом.
— А через два года?
— Префектуру.
Она шлёпнула его кухонным полотенцем.
Теперь остался один: чёрный, с белой манишкой и совершенно невозможным голосом.
Профессор утром сказал, что обещал его другу.
Эйко положила колбасу на блюдце. Котёнок вцепился в неё крошечными зубами и, рыча от усердия, потащил к коробке.
— И тебя отдадут, — сказала она.
Котёнок не обратил внимания.
— Вот увидишь.
Он ел.
Эйко присела на край веранды и протянула руку. Тама появилась из-под куста, легко вспрыгнула на доски и сразу ткнулась лбом ей в ладонь. Кошка была уже немолодая. Эйко подобрала её ещё студенткой, в дождливый ноябрьский вечер возле общежития: мокрый серый комок сидел под автоматом с напитками и смотрел на мир с таким возмущением, словно мир был лично виноват в погоде.
Мать тогда сказала:
— Только кошки тебе и не хватало.
Через несколько лет она почти теми же словами сказала о профессоре.
Эйко погладила Таму между ушами.
— Получается, мы с тобой обе никого не слушали.
Тама зажмурилась.
Сад после дождя пах землёй, мокрым камнем и молодой зеленью. Старая сакура возле пруда ещё только собиралась цвести; на самых тонких ветках набухли почки, и Эйко подумала, что через неделю весь двор станет розовым. Профессор терпеть не мог лепестки в водостоке, но каждую весну первым выходил смотреть, раскрылись ли цветы.
В доме тикали часы.
Было семь пятьдесят одна.
До вечера оставался почти целый день. Её день…

Глава 2.
После завтрака Эйко всегда начинала с кухни. Она открыла окно над раковиной, впустив внутрь влажный прохладный воздух, убрала посуду, протёрла столешницу, вымыла медный ковшик и поставила его вверх дном на сложенное полотенце. Потом высыпала из кофемолки несколько приставших к жерновам крупинок.
Восемнадцать оборотов.
Когда-то профессор сам показал ей.
— Почему восемнадцать?
— Не знаю.
— Вы же учёный.
— Именно поэтому я знаю, когда следует признаться, что не знаю.
Тогда она ещё называла его сэнсэем.
Он читал нейробиологию на последнем курсе и был старше неё настолько, что мать, впервые узнав о нём, долго молчала, а потом спросила, не перепутала ли дочь восхищение преподавателем с чем-нибудь другим.
Эйко не перепутала.
Это выяснилось довольно быстро.
Профессор никогда не ухаживал за ней в университете. Не задерживал после лекций без причины, не приглашал выпить кофе, не делал комплиментов. Даже когда она защитила работу лучше всех на курсе, он поставил оценку, написал на полях три замечания своим мелким почерком и сказал:
— Неплохо, Эйко-сан. Но третий вывод у вас следует из первого, поэтому либо докажите, что это самостоятельный вывод, либо уберите его.
Она вышла из аудитории почти оскорблённая.
А через три года встретила его на научном симпозиуме в Киото.
Там уже не было ни кафедры, ни студенческого билета, ни его красной ручки.
Был вечер, тёплый ветер с Камо, бумажные фонари возле ресторана и профессор, который неожиданно оказался человеком, умеющим смеяться над собой.
Через семь месяцев он сделал предложение.
Отец Эйко снял очки, протёр их и спросил:
— Сколько ему?
Она ответила.
Отец снова надел очки.
— Я плохо расслышал.
— Ты прекрасно расслышал.
Мать заплакала.
Не громко, без истерики, от чего было только хуже.
Они перечисляли всё, что Эйко и без них знала. Возраст. Разницу поколений. Его работу. Его прежнюю жизнь. То, что через двадцать лет она ещё будет молодой женщиной, а он — стариком. То, что дети могут не появиться сразу. То, что потом может оказаться поздно.
Последняя фраза запомнилась особенно.
Эйко тогда встала из-за стола.
— Я выхожу замуж не за двадцать лет вперёд.
— А за что?
Она подумала.
— За сегодняшний день.
Мать отвернулась к окну.
Отец сказал, что сегодняшний день заканчивается слишком быстро.
В каком-то смысле оба оказались правы.
Эйко закрыла кофемолку и поставила на полку. На стене возле холодильника висел календарь. В клеточке сегодняшнего дня она вчера вечером нарисовала маленький кружок, который ничего не означал для постороннего человека.
Она задержала на нём взгляд.
Потом машинально положила ладонь на живот.
Пока ничего нельзя было почувствовать.
Конечно нельзя.
Она знала это лучше многих.
Четырнадцать дней ожидания были длиннее четырнадцати недель, если ждать достаточно сильно.
До этого были двести четырнадцать других недель.
Эйко знала число точно.
Поначалу она не считала. Первый год вообще казался обычным: они только поженились, обживали дом, спорили, куда поставить книжный шкаф, выбирали посуду, ездили к её родителям, учились спать рядом. Каждый месяц приносил маленькую надежду и маленькое разочарование, которое они старались не замечать.
Потом ожидание обзавелось календарём.
Потом календарь — температурой, анализами, врачами, расписанием.
Потом любовь, которая раньше существовала сама по себе, вдруг получила даты.
В такие-то дни нужно.
В такие-то нельзя.
Сегодня желательно.
Завтра поздно.
Эйко ненавидела это.
Больше всего она боялась, что однажды посмотрит на мужа и вместо человека увидит назначение врача.
Профессор однажды понял это раньше неё.
Он выключил будильник, поставленный на нужное время, и сказал:
— Всё. Хватит.
— Что хватит?
— Жить по часам.
— А если сегодня...
— Тогда сегодня мы будем пить чай.
— Я не хочу чай.
— Отлично. Тогда саке.
Она рассмеялась и неожиданно заплакала.
Он ничего не говорил. Просто сидел рядом, пока она не успокоилась.
Через четыре года они решились на ЭКО.
Созвучие обнаружил профессор.
Когда врач произнёс аббревиатуру, он повернулся к жене и совершенно серьёзно сказал:
— Видите? Эйко-Сан, метод назван в вашу честь. Теперь я спокоен.
Эйко ткнула его локтем.
Врач не понял, почему они смеются.
Сейчас после всех процедур, уколов, пункции, ожидания звонка из клиники и того почти священного утра, когда она лежала неподвижно и боялась даже глубоко вдохнуть, оставалось только ждать.
Две полоски.
Две маленькие розовые линии, которые должны были изменить всё.
Эйко открыла шкафчик над раковиной.
Коробочка лежала за пачкой рисовой муки.
Она не стала доставать.
Рано.
Завтра.
Нет, послезавтра.
Она закрыла дверцу.
— Не буду торопить тебя, — сказала она неизвестно кому.
Из-под веранды запищал котёнок.
— Тебя это тоже касается.

Глава 3.
К полудню солнце ненадолго вышло из-за облаков.
Эйко вынесла на веранду футон, встряхнула его и повесила проветриваться. С влажных ветвей падали редкие капли. На соседнем участке госпожа Накамура развешивала бельё и, заметив Эйко, немедленно подошла к ограде.
Разговор, разумеется, начался с котёнка.
Новый жилец прекрасно ел, ночью один раз мяукал, а утром уже пытался залезть в корзину с бельём.
Эйко слушала и улыбалась.
— Тама ищет его? — спросила соседка.
— Всех ищет.
Это было неправдой.
Тама не искала никого. Она ела, умывалась, спала на солнце и, по всей видимости, считала исчезновение потомства естественным ходом вещей.
Искала Эйко.
Она поймала себя на этом вчера вечером, когда зачем-то заглянула в пустую часть коробки.
— А последнего кому отдадите?
— Супруг обещал своему университетскому другу.
— Жаль. Такой красивый.
— Можете взять второго.
Госпожа Накамура засмеялась и замахала руками.
Отказывать тоже было неудобно.
Когда соседка ушла, Эйко ещё немного постояла у ограды.
С улицы донёсся далёкий звук двигателя, потом короткая сирена. В последние недели сирены слышались чаще. По телевидению говорили о перебоях в южных префектурах, каких-то эвакуациях, закрытых научных объектах, но профессор всякий раз переключал канал.
«Работа», — говорил он.
Работа в последнее время стала словом, которым можно было объяснить почти всё.
Поздние возвращения.
Телефонные звонки ночью.
Двух мужчин в одинаковых серых костюмах, однажды приехавших за ним в воскресенье.
Новый серебряный пропуск, который он теперь носил во внутреннем кармане.
Эйко спрашивала мало.
Не потому, что ей было неинтересно. Она просто знала: человек имеет право принести домой только ту часть своей работы, которую способен оставить у порога. Но сегодня утром профессор был необычно рассеян.
Он дважды проверил телефон.
А уходя, крепче обычного обнял её.
Возможно, поэтому Эйко так долго стояла у калитки.
Она вернулась в дом.
На часах было двенадцать семнадцать.
До ужина оставалось много времени.

Глава 4.
После обеда пришёл инспектор. Эйко как раз перебирала старые коробки в кладовой, когда калитка скрипнула.
Она выглянула.
Мужчина лет сорока пяти стоял под прозрачным зонтом и рассматривал табличку с номером дома. Серый костюм сидел на нём слишком хорошо для человека, которому приходится ходить по мокрым дворам. Волосы были коротко подстрижены, лицо — обычное, из тех, которые через минуту после разговора трудно восстановить в памяти.
— Госпожа Эйко?
— Да.
Он поклонился.
— служба государственных доходов префектуры. Плановая сверка объектов недвижимости.
Эйко удивилась.
— Сегодня?
— Прошу прощения за неудобство. Это займёт лишь несколько минут.
Он показал удостоверение.
Эйко посмотрела на него ровно столько, сколько требовала вежливость. Герб. Фотография. Несколько строк мелкого текста. Всё выглядело правильно.
Она впустила его.
Мужчина снял обувь аккуратно, поставил её носками к выходу и прошёл в столовую. Его взгляд скользнул по балкам, сёдзи, низкому столику, задержался на токонома.
— Старый дом.
— Да.
— Дерево?
— В основном кипарис.
— Сад входит в участок?
— Разумеется.
Он что-то записал.
Вопросы были скучные: площадь, год последней реконструкции, хозяйственные постройки, система отопления. Эйко отвечала, иногда заглядывая в бумаги, которые хранились в ящике письменного стола.
Тама вошла в комнату и остановилась.
Шерсть на её спине поднялась.
Эйко заметила это.
— Тама.
Кошка не двинулась.
Инспектор посмотрел на неё.
— Ваша?
— Уже много лет.
— Недавно принесла котят?
Эйко подняла глаза.
— Откуда вы знаете?
Он улыбнулся.
— Слышал.
Из-под веранды действительно пищал последний котёнок.
— Голосистый, — сказала Эйко.
— Очень.
Инспектор закрыл папку.
— Благодарю. Кажется, всё.
Эйко проводила его до прихожей.
Он надел ботинки, ещё раз поклонился и вышел. Через несколько секунд калитка закрылась.
Тама появилась из столовой.
Она подошла к порогу, понюхала то место, где стояли ботинки гостя, и зашипела.
— Что с тобой сегодня?
Кошка отступила.
Эйко выглянула на улицу.
Инспектора уже не было.

Глава 5.
В три часа она заварила чай.
Дом после чужого человека всегда требовал некоторого восстановления. Эйко открыла сёдзи, протёрла стол, хотя тот был чистым, поправила подушки, поставила на место документы.
Только после этого пространство снова стало своим.
Она села у открытой веранды.
Солнце исчезло, и над садом снова собиралась серая влажная дымка. Котёнок спал в коробке, положив голову на край полотенца. Тама устроилась рядом, но не внутри, словно материнские обязанности официально закончились.
Эйко достала телефон.
Сообщений от профессора не было.
Она написала:
«Что приготовить на ужин?»
Посмотрела.
Стерла.
Написала:
«Вы обещали быть к ужину, профессор».
Снова стерла.
В конце концов отправила фотографию котёнка.
Под ней:
«Ваш друг ещё не передумал?»
Сообщение осталось непрочитанным.
Эйко положила телефон экраном вниз.
Глупости.
У него лекции, лаборатория, заседание или всё сразу.
Она знала его график хуже, чем расписание поездов, зато знала другое: если профессор говорил «постараюсь», вероятность возвращения составляла примерно половину. Если говорил «буду» — процентов восемьдесят. Оставшиеся двадцать принадлежали нейробиологии, начальству и человечеству, которое постоянно умудрялось заболеть чем-нибудь интересным именно перед ужином.
Сегодня он сказал «буду».
Эйко решила приготовить рыбу.
Потом подумала о маленьком кружке на календаре.
Нет.
Сегодня надо приготовить что-нибудь, что он любит.
Если послезавтра окажутся две полоски, этот сегодняшний ужин навсегда станет ужином «до».
А если одна...
Она отогнала мысль.
За четыре года Эйко научилась не разговаривать с будущим раньше времени.
Она поднялась и пошла на кухню.

Глава 6.
К пяти часам дом наполнился запахами мисо, жареной рыбы и имбиря. Эйко готовила медленно. Не потому, что блюда были сложными, а потому, что любила сам порядок движений: промыть рис до прозрачной воды, оставить его постоять, провести ножом вдоль рыбы, почувствовать под пальцами прохладную упругость мяса, натереть дайкон, разложить зелень. Профессор говорил, что она превращает ужин в лабораторный протокол.
Эйко отвечала, что только учёный способен испортить хорошую еду словом «протокол».
В половине шестого она проверила телефон.
Ничего.
В пять сорок семь позвонила сама.
Сеть ответила короткими гудками, потом женский голос сообщил о временной перегрузке линии.
Эйко нахмурилась.
Телевизор в столовой работал без звука. В нижней части экрана бежала красная строка. Где-то произошёл крупный сбой транспортной сети. Несколько магистралей перекрыты. Правительство просит граждан сохранять спокойствие.
Она прибавила звук.
Диктор говорил о чрезвычайном заседании.
Эйко посмотрела несколько минут и выключила.
Когда живёшь с человеком, занимающимся мозгом, быстро понимаешь: тревога тоже умеет обучаться. Дай ей достаточно повторений, и она начнёт возникать раньше причины.
Профессор вернётся.
Она поставила перед его местом чашку.
Потом убрала.
Кофе вечером ему нельзя.
Поставила чайную.
Из сада донёсся звук.
Щёлк.
Эйко замерла.
Будто закрылась калитка.
Она подошла к сёдзи и выглянула.
Никого.
Сад уже погружался в ранние сумерки. После дождя камни потемнели, вода в пруду стала почти чёрной, а старая сакура протягивала над ней голые ветви.
— Показалось, — сказала Эйко.
Тама сидела возле кухни.
Смотрела в прихожую.

Глава 7.
Без десяти шесть Эйко вспомнила о токонома. Давешняя ветка камелии простояла уже два дня, и на одном из листьев появилась коричневая кайма. Профессор этого, скорее всего, не заметил бы, но Эйко замечала.
Она вынесла ветку в сад.
Воздух стал холоднее. Где-то за кварталом прошёл поезд, и его низкий гудок долго плыл между домами.
Возле сакуры Эйко остановилась.
На нижней ветке обнаружился первый цветок.
Один.
Совсем маленький, почти белый в сумерках.
— Рановато, — сказала она.
Она не стала его срывать.
Выбрала  самую тонкую ветку камелии возле забора, срезала наискось, вернулась в дом и долго подбирала положение в вазе. В токонома нельзя было ставить слишком красивое. Красота, которая слишком старается понравиться, утомляет.
Ветка никак не хотела ложиться правильно.
Эйко повернула её.
Отступила.
Нет.
Ещё раз.
Теперь лучше.
Она сидела на коленях, чуть наклонив голову, когда услышала за спиной едва различимый звук.
Не скрип.
Скорее прикосновение ступни к татами.
Эйко замерла.
Тама?
— Тама?
Никто не ответил.
Она прислушалась.
Дом жил своими вечерними звуками: вода тихо булькала в кухонной трубе, холодильник включил компрессор, часы над дверью отмеряли секунды.
Тик.
Тик.
Тик.
Эйко улыбнулась собственной тревоге.
Наверное, профессор всё-таки пришёл и решил подкрасться.
Однажды он уже сделал так и потом долго извинялся, потому что она запустила в него вазой.
— Профессор?
Тишина.
Она начала поворачиваться.
И увидела край серой брючины.
Не успела даже удивиться.
Ладонь закрыла ей рот.
Запах был первым, что она запомнила: влажная шерсть, табак и что-то химическое, сладковатое, похожее на средство, которым протирали столы в университетской лаборатории.
Эйко рванулась.
Чужая рука оказалась сильнее.
Она ударила локтем назад и услышала короткий выдох. Ладонь на секунду ослабла. Эйко вывернулась, вскочила, зацепила коленом низкий столик. Ваза упала на татами, вода растеклась тёмным пятном.
Перед ней стоял инспектор.
Без зонта.
Без папки.
— Вы...
Он шагнул к ней.
Эйко отступила.
— Вы давно ушли.
Странно, но именно эта мысль показалась ей самой важной.
Он ушёл.
Она видела, как закрылась калитка.
Мужчина ничего не сказал. Теперь его лицо уже не казалось обычным. Или, наоборот, стало слишком обычным: никаких эмоций, никакой злости, даже дыхание оставалось ровным.
Эйко попятилась к кухне.
— Что вам нужно?
Ещё шаг.
Она увидела его руку.
Блеск металла. В этот момент страх наконец перестал быть мыслью и стал телом: холодным, мгновенным, пронзившим от живота до затылка.
Эйко бросилась к двери.
Он догнал её возле края татами.
Первого удара она почти не почувствовала.
Только толчок в бок.
Потом стало горячо.
Она посмотрела вниз и увидела на светлом кимоно маленькое тёмное пятно, которое быстро расползалось по ткани.
Это невозможно, подумала Эйко.
Сегодня профессор обещал вернуться к ужину.
Она ударила мужчину вазой. Не той, что упала, другой, маленькой, стоявшей на полке. Кажется, попала в висок. Он качнулся.
Эйко побежала.
До входной двери было семь шагов.
Она успела сделать четыре.
Второй удар пришёлся в спину.
Воздух исчез.
Эйко упала на колени, попыталась вдохнуть и не смогла. Татами приблизился к лицу, и она почему-то увидела каждую отдельную соломинку, каждую неровность плетения, крошечную тёмную нитку возле зелёной каймы, которую утром собиралась убрать.
Потом мужчина перевернул её.
Она увидела потолок.
Увидела его лицо.
Увидела руку.
Дальше удары перестали иметь порядок.
Где-то кричала Тама.
Очень далеко пищал котёнок.
Эйко пыталась закрыться руками, но руки становились тяжёлыми и почему-то не слушались.
Она подумала о телефоне.
О соседях.
О двери.
О том, что надо кричать.
Ни одна мысль не успевала превратиться в действие.
Потом мужчина исчез из поля зрения.
Возможно, ушёл.
Возможно, просто отошёл.
Эйко уже не понимала.
Она лежала на боку.
Татами был тёплым возле щеки.
Нет.
Не тёплым.
Мокрым.
Она смотрела на опрокинутую вазу. Ветка камелии лежала в нескольких сантиметрах от лица, и на одном листе дрожала капля воды.
Как странно.
Она так долго выбирала эту ветку.
Профессор даже не увидит.
Эйко попыталась подняться.
Мир качнулся.
Стена стала полом.
Токонома медленно поплыл вверх, потом в сторону, будто весь дом кто-то осторожно повернул вокруг неё.
Над нишей висели часы.
Стрелки показывали восемнадцать пятнадцать.
Эйко смотрела на них и почему-то вспомнила утро.
Тёплая чашка.
Восемнадцать оборотов кофемолки.
Его воротник.
«К ужину будете?»
«Буду».
Она хотела рассердиться.
Профессор опаздывал.
И вдруг вспомнила коробочку за рисовой мукой.
Завтра.
Она собиралась проверить завтра.
И впервые за весь день Эйко испугалась не смерти.
Нет.
Не сейчас.
Только не сейчас.
Она положила ладонь на живот.
Движение получилось совсем маленьким.
— Пожалуйста...
Она сама не знала, к кому обращается.
Перед глазами темнело.
Где-то под верандой котёнок снова закричал — тонко, скрипуче, требовательно, словно всё ещё был уверен, что любой человеческий ужас можно исправить, если достаточно громко попросить еды.
Эйко закрыла глаза.
Последней пришла совершенно обычная мысль.
Инспектор ведь давно ушёл.
Татами опрокинулся на неё.
И мир перевернулся.

Эпилог
В 23:48 экстренный выпуск новостей прервал вечернюю программу. Диктор сидел за светлым столом, сложив руки перед собой. За его спиной медленно вращалась карта региона, пересечённая красными линиями закрытых магистралей. Голос был спокойным, ровным, профессионально лишённым всего, что могло принадлежать одному конкретному человеку.
«Продолжают поступать сообщения о чрезвычайных происшествиях на фоне перебоев транспортной и коммуникационной инфраструктуры.
Сегодня вечером санитарной авиацией в центральную больницу скорой помощи была доставлена молодая женщина с множественными резаными ранениями. По данным медицинской службы, пострадавшая была обнаружена в собственном доме соседями.
Врачи в течение нескольких часов проводили экстренные оперативные мероприятия.
К сожалению, несмотря на предпринятые меры, спасти женщину не удалось.
Правоохранительные органы проводят расследование. Личность подозреваемого на данный момент не установлена.
Власти вновь рекомендуют гражданам по возможности оставаться дома и не открывать двери незнакомым лицам».
Диктор опустил глаза к следующему сообщению.
Карта за его спиной сменилась изображением орбитального комплекса.
«Также сегодня правительство подтвердило начало экстренной программы эвакуации специалистов, занятых в проектах стратегического значения. Представители корпорации „Терра Континиум“ отказались комментировать сведения о сроках и списках эвакуируемых сотрудников...»
В пустом доме телевизор никто не слушал.
На кухне в кастрюле давно остыл рис.
На низком столике стояли две чашки.
Одна напротив другой.
В токонома лежала опрокинутая ветка камелии. Вода из разбитой вазы высохла по краям, оставив на татами тёмный неправильный круг.
Тама сидела возле входной двери.
Иногда она поднимала голову, когда с улицы доносились шаги, но всякий раз снова опускала её.
Под верандой в коробке из-под мандаринов спал последний котёнок.
Около полуночи он проснулся.
Долго выбирался из полотенца, перевалился через край коробки и неуклюже прошёл по холодным доскам. У сёдзи остановился, поднял мордочку и принюхался.
Потом сел.
За бамбуковой оградой было тихо.
Профессор не вернулся.
Котёнок подождал ещё немного и тонко, скрипуче, требовательно закричал, клянча еду.


Конец.