Служба

   
                Памяти отца               

 (Из писем солдата)


    И все… Пошатнулся перрон, знакомые лица размыл. И мой предпоследний вагон, постанывая, поплыл. А прежних ошибок пестрый рой за поездом долго, пыля, катил, как будто невидимой чертой мою жизнь надвое разделил. И все, что было до этого дня, и всё, что было до этого часа, спешило, бежало прочь от меня… И чувствовал я, как становлюсь старше.

    Мама, папа! Идет второй день моей, почти уже солдатской, службы. Делать нечего, грызем семечки. А вчера опустошали рюкзаки и пили целый день припасенное в них вино. В результате несколько человек наказаны мытьем вагонного пола (успокойтесь, я не среди штрафников). Проводники-грузины торгуют спиртным по огромным ценам. Проехали Ростов, едем к морю. Пока известно только, что везут нас до Тбилиси. Народ подобрался разный, разговоров хватает. Писать на ходу неудобно, буду прощаться. На ближайшей станции вброшу эту открытку. Целую вас, штатских.
                И.о. солдата Яков Беседин

… Я, Игорь, и летал и в поездах ездил достаточно, но тут было одно отличие от предыдущих поездок. Нас девяносто человек в вагоне, пьяных и трезвых, умных и нет, но объединённых одним - мы призваны в Армию. Я всегда был склонен к сентиментальном аллегориям и подумал (прости пафос этот): так когда-то, сплотясь в один монолит, ехали тысячи тысяч самых разных людей, охваченных общим – защитить Страну. Что-то было в нашем вагонном единстве от того военного монолита.
    После Сухуми дорога - вдоль моря. Людей на пляжах - тоже море. Жара – сумасшедшая. Море – слепящий расплав, а сбоку - Кавказские горы. Красиво! Человек, создай он эти горы, придал бы им законченную, правильную форму. А они и красивы то своей неправильностью и туманами на склонах. А к Тбилиси подъезжая ночью, видел чудо! Представь: в кромешной тьме меж небом и землей висит светящийся замок-крепость. Это старинный монастырь, в нем жил Мцыри. Монастырь расположен среди гор, на одной из них. Ночью горы - темное пятно. И монастырь, освещенный мощными прожекторами, как бы висит в воздухе, врезанный в темный фон. Красивое зрелище!
    А попал я в танкисты и буду еще учиться, прежде чем попаду в линейную часть. Грустно немного: что там, в эти два года?

    Мы несемся по Грузии: опьяненные, грустные. Впереди – неизвестности. Нам два года – две вечности…


    … Вот уже четвертое письмо пишу вам, а службы нет и двух недель. Это не любовь к эпистолярному жанру обуяла меня, а столько событий в жизни, такой темп обрела она, тягучая прежде, что не в силах все поглощать, не делясь с кем- то.
    Научился разнообразнейшим вещам: наедаться быстро, раздеваться за 30 секунд, пришивать подворотничок и застилать кровать гладко-ровненько. Вот только портянки наматываю медленно - интеллигентская слабость. Недавно был строевой смотр, всю ночь казарму и себя лизали и чистили.
    Дни летят очень быстро: подъем – отбой. Кровать моя на втором ярусе, под дежурной лампой, так что ночью можно почитать и письмецо отписать. Повезло мне с кроватью!
    Недавно ездили в горный совхоз на подвязку виноградника. Маленький молдаванин Сенька Исаев пел все время красивые песни и работалось весело.
    Служба идет разнообразно и интересно, хоть бывает и трудно, и грустно, и противно. Уж очень резок переход от прежней жизни, независимой и безалаберной, к этой, уставной и четко ограниченной. Иное приказанье кажется неправильным, нелепым, не подчиниться ему хочется. Но спасибо, папа, тебе. Ты научил: прежде чем осудить человека - попытайся понять его. И вот начну думать, оценивать справедливость требований сержанта ли, офицера, и вижу: правы они. Объективность – критерий человеческих качеств.
    А в общем - это все слезы. И я доволен, что служу, хоть часто (если честно) - наоборот. Нас полысели, но отчаиваемся не особенно: девушек нет. Общая беда - красные носы и потрескавшиеся губы: жарко. А силушка во мне растет. Это дома можно было поспать подольше, и полениться иногда поворочать гири. Здесь - темп и закалка. Кстати, в майках спать не разрешают.  Утром – кросс, днем – работа. Режим: в 6 встал, в 22 – лег. Вот так- то, «салаги» - предки.
                Целую вас. Яшка.

    … Все время испытываю противоречивые чувства. То страшно тоскую, жалею о потерянном времени, проклинаю судьбу, а то не знаю, куда деться от восторга, от наплыва новых чувств и впечатлений. Одно плохо - не с кем поговорить. Здесь народ сугубо материальный, что ли, примитивный. Не знаю, буду ли потом вспоминать с благодарностью эти годы, но уже пришлось пойти на некоторые компромиссы. Становлюсь более рациональным и обыкновенным. А я всегда боялся стать обыденным, серым.  Возможно, я перегибаю (есть неплохие парни), есть неплохие парни, но основном здесь неграмотные, некультурные ребята.  Желание почитать газету после трудного, долгого дня, у них вызывают недоумение. Но я приспосабливаюсь не особенно выделяться и больше молчу, а мне это трудно, сами знаете. Конечно, получил уже несколько нарядов, но это нормально, они есть у всех…

… Армия – это государство. Со своим укладом, порядком, власть имущими и безответной чернью. В армии есть свои законы, скрытые, не замечаемые начальством, навязываемые «стариками», прослужившими год и больше. И существующая иерархия зависимости – от времени службы. Чем меньше осталось служить, тем независимей становишься, тем большей властью обладаешь.
    Слово «индивидуальность» применительно к солдатской массе теряет смысл. Новая одинаково топорщится на всех форма, одинаково стриженные головы. Не узнаешь сразу, с кем в поезде вместе ехал. Странный эффект переодевания: все – одно лицо. И требуют одинаковости мыслей. Вернее, не мыслей, а действий –через подчинение. «Лица не общее выражение?» – чушь. Поэзия тут – безработная дама.
    Ты помнишь, я не мог долго молчать? Мне необходимо было освобождаться от переполнявшего меня восторга. Раньше были у меня ты, Женька, Ленка, Толик, много всех. В армии один я, один. Один – по духу, по восприятию происходящего. Домой я пишу хорошие, без нытья письма – зачем волновать стариков? Да и откровенен с родителями никогда не был. Но со мной столько всего происходит, что невыносимо толкать всё в себя. Ты, Игорь, не скажешь: он ноет. Ибо ты знаешь меня – истинного. Ты будешь знать о моих мыслях, они мучают меня, изменяют. И не удивляйся той разовой информации, что дойдет от родных моих. Розовой ее делаю я – для них. Понимаешь, мне трудно здесь. Нет ни физически (для мужчины физическая усталость должна быть естественна, иначе он выродится). По-другому трудно – морально. Я чувствую себя инородным телом, не таким, как все. И вокруг – только чужое и непонятное. Как будто меня из светлой комнаты, где много лет жил, где все знакомо до мельчайшего, вдруг кресла втолкнули в другую комнату, незнакомую, с другим содержимым, совершенно темную.  Втолкнули и не включили свет. И я натыкаюсь на различные предметы, ощупываю их и не нахожу ни одного знакомого. Ни одного! А свет не зажигают! И невозможно в темноте ни в чем разобраться.
    Я смотрю на окружающих меня парней, и не могу понять, почему они так естественно вошли в ту жизнь, которой живем сейчас. Ведь мы ехали в одном поезде, вагоне и были одинаковы в элементарном, и я понимал их. Теперь же выпал из общей массы, ощутил себя лишним в ней. Не могу я так жить, подчиняясь кому-то во всём, завися, в мелочах даже, от распорядка и устава. Почему же они так могут? Ведь прежняя их жизнь, как и моя, была отличной от этой, армейской. Не в гимнастерках же рождались они с уставами в рука? И вечерами, после отбоя уже, когда не могу уснуть несмотря на усталость, особенно одолевают подобные мысли. Как получилось, что я, общительный и бойкий парень, не могу найти с остальными общего языка? Почему безразличны мне их разговоры и заботы? Почему не тянет их к книгам, интересным вещам? Да, мы здорово устаем за день, но ведь можно после отбоя поговорить тихо, поспорить, почитать газету? Никому это не нужно, все мгновенно засыпают. И вот это предночная тишина в казарме страшна мне и громче в ней мой крик: «Зачем я здесь? Я не такой, мой дел лучше и ярче». Я понимаю, что примеряю всех на свой аршин, а нужно бы проще и приземленней. Только не легче оттого, что понимаю. Трудней даже.

Не хотел того я вовсе, почему же, почему, слишком близко эта осень к дому моему подошла походкой злою, обретя зловещий вид? Я теперь другой луною опьянен и с толку сбит. Раньше жил легко, не мучась, с небом свой восторг деля, так за что такая участь посетила вдруг меня?..

    … По Уставу нельзя наказывать все подразделение из-за провинности одного солдата. Именно потому это разумно оговорено, что незаслуженное наказание МНОГИХ может вызвать дикую, необузданную злобу невиновного большинства к одному человеку, собственного наказуемому. Возникает вражда, а где вражда и озлобление, там нет коллектива, а без коллективной взаимовыручки армия – опасное сборище. И вот ситуация. Вечер. Позади трудный день, скорей бы отбой и на восемь часов погрузиться в сон. Но предстоит ещё дрессировка – раздевание за тридцать секунд. Весь взвод с грехом пополам успевает раздеться и лишь ОДИН раздевается неспеша, аккуратно складывая одежду. Сержант, видя этакое неподчинение ОДНОГО, заставляет вновь одеться ВСЕХ, и дрессировка повторяется.  Весь взвод не ложится до тех пор, пока ОДИН не разденется за тридцать секунд. А ОДИН считает подобные упражнения солдафонство и оболваниванием и не желает, торопясь и обрывая пуговицы, раздеваться за полминуты. И взвод начинает ненавидеть ОДНОГО, и все громче угрозы в его адрес и оскорбления: ведь всем спать не дают из-за ОДНОГО, у которого самолюбие. Сержант улыбается зло и ликует. Сержант знает, что ОДИН сломается, не выдержит ожесточения взвода, безвинно страдающего. Сержант многих обломал так. И покоряется ОДИН, ломает себя, чтоб ВСЕ не страдали зря. И никому дела нет что теряет себя ОДИН, а сержант поступает подло, нарушая Устав самым наглым образом.
    А еще, Игорь, получил письмо от братца своего Виталия.  Завидую ему, опять в стройотряд едет, в Тюмень.

    … Наша часть расположена в долине, названная жестокой. Постоянно – холодный ветер или дикая жар. У всех – облезшие носы и щеки. Единственное спасение от жары – панама (смотри фото). А я думал раньше, что в армии везде – пилотки. Последние дни одежда не просыхает от пота даже за ночь, а на спине белые пятна от пота. Иногда бывает туго: работаем. Но настроение улучшается сразу по окончании работы, когда видишь, что сделал что-то стоящее. Мне легче всех, я ищу новых впечатлений (а их уже много), и познанием нового объясняю необходимость трудностей.
    Недавно пришлось работать далеко в горах. Природа необыкновенная. Кура живописна и манит. Проезжали родину Сталина – Гори. Самое нетерпимое – подготовка на плацу. Особенно в жару. Но и тут я придумал своеобразный допинг. Плац окружен горами и, когда нас гоняют туда-сюда, я смотрю на горы, вспоминаю походы в Крым, Карпаты, и время летит быстрее, ноги сами поднимаются и опускаются, как положено, и команды сержантов свозят скользят мимо меня, не касаясь.
    Почти все натерли ноги. Сапоги в непривычку и приходится тяжеловато. Меня пока эта беда минует. Скоро воинская присяга, а с 15-го вождение танков. Занимаемся по девять часов в день, и учиться интересно. Учат нас сержанты, парни младше меня, или чуть старше. Объясняют довольно примитивно и вещи простые, так что на занятиях можно отдохнуть и о своём подумать.  А до всего народа доходит туго. Можно подумать, что я презираю всех этих работяг, а ныне солдат. Мне один знакомый давно говорил: главное - то, что они делают, а не какие они. Все это так, и я допускаю, что до призыва, в своих колхозах и цехах эти парни делали что-то практически нужное, а моя конкретная польза очень и очень сомнительна, тем не менее, основная масса курсантов мне противна. Говорить с ними не о чем, так, общие места. Даже анекдоты не все понимают. Я вижу их полное безразличие ко всему, тупую готовность следовать любому приказу, пусть унизительному и нелепому, их мгновенную перестройку к армейской жизни, не требующую принятия элементарных решений (вернее, только оставляющей решения – элементарные) и напряжения извилин. И хочется выть! От невозможности изменить что-либо, и от медленно бредущих навстречу долгих месяцев службы. Но стараюсь не думать об этом и не унывать.
    А ты, Виталька, удивил меня. Значит, стройотрядовские деньги – на свадьбу? Это правильно. Да, неожиданная новость – твоя женитьба.

… В любой группе людей, маленькой ли, большой, есть вожаки, лидеры и есть масса относительно пассивная, подчиняющаяся лидерам, хоть и неосознанно, идущая за вожаком. В больших коллективах подобное разделение более очевидно и резко. И почти всегда выявляются наряду с вожаками массы – изгои этой же массы. Ущербный ли физически, наделенный причудой какой - становится мишенью для шуток, насмешек злобных и беззлобных. Если несчастливец при этом не может постоять за себя, покорно снося насмешки, то участь его вовсе печальна: им начнут помыкать, всячески унижать и издеваться. Молодые сейчас жестоки, да и века человек жесток.
    В нашем взводе «покорная лошадка» выделилась быстро и естественно – это Гусев, существо настолько безликое, что и имени его никто не знает, просто Гусев. Отличительная черта Гусева – всегдашняя готовность сносить любые унижения, кажется, он не мыслит иной жизни, когда можно не угождать, не заискивать, иметь свои какие-то мысли. Не знаю, чем он до армии занимался, кажется, в ГПТУ учился, где и смирился, видать, с вечными насмешками. Гусев готов исполнять исполнить любую просьбу, самую мерзкую даже, ему все равно, лишь бы подчиняться кому-то. Лицо у него круглое и пухлое, с большими вывернутыми ноздрями. Сострадания он не вызывает, и заступиться за это ничтожество даже не возникает желания. Ко всему прочему он катастрофически невезуч, и все его промашки вызывают бурю гнусного восторга. Все у Гусева ломается, падает, портится. Есть у Гусева и хорошая черта, но и она выглядит извращённо и нелепо – невероятная чистоплотность. Руки он моет в день не один десяток раз, умудряется каким-то образом. С руками в общем просто, тут не нужно много времени, а вот с шеей сложнее. Когда бы не объявили построение взвода, Гусева нет. Он всегда возле умывальника: моет шею. Полотенце таскает за пазухой, чем выводит сержант из равновесия. Когда же занялись строевым шагом, Гусев опять «выделился»: оказалось, что-то с координацией ненормальное. Он не может шагать, когда вместе с левой ногой выносится вперед правая рука, как у всех в мире людей. Гусев идет, и с левой ногой впереди у него и рука левая. Этой противоестественной способностью он всех потряс. Думает Гусев тяжело и близко, при этом лицо выражает муку величайшую. А телом Гусев крепок и плотен, и мог бы часто постоять за себя, но мысль об этом не приходит в его голову. Подобных людей я не встречал еще, потому и подробен так. Что может дать служба такому вот Гусеву, ничтожному и бесформенному существу, кроме смены среды пресмыкания? Я буду наблюдать за ним…


… Как ты просил, Игорь, подробнее об армейских нравах. Здесь нет болванов, желающих оболванить и нас. Сержанты почти все моего возраста, но это ограниченные и самодовольные парни. Не все, но есть. А командир отделения в свои 19 лет уже вполне сформировавшийся кретин с толстой кожей и тупым взглядом. Его любимые выражения (их два): «Не смотри на меня, как Ленин на буржуазию» «Кровати заправили, как бык посцал». Вместо слова «шинели» он говорит «шинелЯ», видя в этом особой армейский шик, или просто не зная, как правильно. Когда в минуту перекура все толпятся в курилке, он вдруг неожиданно появляется. И тут все встают. Понимаешь, по Уставу вставать, приветствуя командира, положено. Здесь все правильно. Но я с ужасом вижу, что встаем мы (и я – тоже) не приветствуя, а подобострастно. Сержант садится и говорит: «Где мои сигареты?», или «Сигарета, ко мне», и несколько ребят всегда притянут свое курево и прикурить дадут», и с улыбкой выслушают дежурную шутку насчет того, что вчера сигареты лучше. Наш сержант - наш маленький фюрер, и он чувствует себя таковым, это самое страшное. И ему 19 лет. И я с болью вижу, как некоторые сдаются, те, кто слабее физически, в ком низкое, угодливое оказалась ближе. Я задумываюсь о праве человека на власть. Это страшное право. Дай человеку кусочек власти, и увидишь, каков он.
    Огромен соблазн сластолюбца, ох, как огромен и опасен. Ибо человек, наделенный властью, способен разлагать других, унижать, обезличивать. А люди в большинстве своем слабы и трусливы, они покорно протянут власть имущему свои сигареты. Что за власть у нашего сержанта? Так, чепуха, власть в первом приближении. Но я вижу, как меняются у ребят лица при нем. И на лицах – заискивание и страх. Страх перед чем, перед болью физической? Не совсем, ведь бить сержант не будет (на рукоприкладство в армии – табу). Что же тогда? Страх лишиться поблажек, которые дает пресмыкание. Ведь меньше устанешь во время кросса (сачканёшь - сержант не заметит), расстегнёшь крючок гимнастерки, от жары спасаясь (не заметит опять) вот цена унижения и протянутых сигарет. Но, главное, - раболепие становится сущностью такого человека. И мне мучительно видеть адаптацию человеческую к условиям низким и недостойным. И не пойму, зачем дано мне видеть все так близко и больно… 

… Меня тупые люди окружали, живые чувства на корню губя. Повсюду нимбы пошлости сияли. И было страшно – я терял себя.


    … Я открыл в себе много нового. Как бы поточнее - новых состояний души. И пытаюсь понять: эти состояния - они во мне были или нет? Может, просто не проявлялись из-за отсутствия определенных ситуаций? Или возникли тут уже, как реакция на новую форму существования, в которой нахожусь теперь? Я всегда был восприимчив к обидам, переживал их болезненно остро и, может, поэтому не мог обидеть другого. На «гражданке», когда независим в большей мере, общаясь с людьми, выдерживал определенный стиль поведения, диктуемые воспитанием, манерами, добротой своей, степенью душевного отклика, что ли. То есть, еще проще, я знал: от такого-то конкретного человека ни в чем не зависим, и мне нет нужды выбирать стиль поведения специально для этого человека. И не был злым не потому, что боялся не расположить к себе кого-либо, а в силу природной своей неспособности быть злым. Общаясь с людьми, принимал тон разговора, предложенный собеседником, боясь задеть необдуманным словом. Даже в резкой беседе, даже с неприятным человеком, даже с врагом избегал грубых, обидных слов. Я знал: мое великодушие - не от боязни, не от зависимости - от невозможности обидеть человека, пусть подлеца даже. Но и бесхребетным не считал себя, понимая, что с французом легче говорить на французском, мог на хамство ответить хамством, мог глупость назвать глупостью. В армии в аналогичных ситуациях приходят на ум новые мысли. Вот пример.
    Взвод бежит кросс, несколько километров. На «гражданке» немногие занимались бегом, и приходится туговато почти всем. Но и среди неподготовленных ребят одни выносливей физически, другие – слабее, третьи - вовсе плохи. А сержант, не искушенный в методике физподготовки, требует от всех одинаковых нагрузок. И бегут парни, спотыкайся задыхаясь, боясь отстать от тренированного сержанта. Однажды, в очень уж жаркий день, бежать было необычно трудно. Не знающий жалости сержант особенно грозно кричал на отстающих. И вот Юрка Трецин грохнулся без сознания на асфальт и затих (как потом выяснилось - сердце подвело).  Догнав сержанта, я сказал, что упал Трецин и помочь ему надо. И говорил я вежливо, и грубое слово произнести боялся. И думалось где-то внутри, что это дурацкая моя мягкость и доброта не позволяют обидеть неуча-сержанта. Что будь я на «гражданке», я все равно сказал бы те же слова. Но тут начинает шевелиться в мозгу что-то жалкое и постыдное, и толкает наружу о том мысли, что, скажи я иначе сержанту (как заслужил того: дурак ведь и парня едва не загубил), он может разозлиться и мне потом будет плохо (наряд, работа, прочее наказание). И думаю: а вдруг действительно говорил ТАК не из боязни обидеть сержанта, а из боязни САМОГО сержанта?  Вдруг это не врожденная доброта, а скрытое до сих пор раболепие, проявившееся теперь только, когда, хочу того или нет, но зависимо от этого сержанта? Ужасно тяжело мне самому себя понять. Как все просто другим, никакого слюнтяйства, сплошное мужество (так ли?), когда говорят, как получается, без всяких психологических подтекстов. Я стараюсь быть мягким с людьми, а вдруг это заискивание, и недобрый я, а трусливый? Знаю, трусом не было, да и тут часто на рожон лезу. Но начну самоедством заниматься и не пойму – какой я?
    Сумел ли объяснить что-нибудь, Игорь? Боюсь стать заурядным в чувствах. А ее, заурядность, навязывают неизбежные здесь подчинение и дисциплина. Где грань между добротой и боязнью? Где грань между независимостью поведения и хамством? - здесь тоже камень преткновения. Да, я коммуникабелен, быстро схожусь с разными людьми и, может, в силу именно того, что заложено во мне уважение к любому человеку. Но, если нужно оказать подлецу, что он подлец, я скажу ему это (лицемерие чуждо мне, ты знаешь).  Пусть буду мучиться, что сказал (ведь услышать о себе «подлец» больно), но буду считать себя правым, поступившим независимо от обстоятельств, честно сказав, что думал. Уважение не должно исключать независимости поведения и суждений.  Даже яростном споре нужное уметь сохранять независимость, признавая ошибки, с достоинством убеждая противника, не хамя ему. В армии независимость ограничена четкими уставными рамками. И вот ребята, не привыкнув еще к подчинению в самых элементарных вещах, и не желая мириться с необходимостью подчинения, начинают огрызаться, переходя на низкое заурядное хамство, грубость. В таком поведении, на их взгляд, проявляется собственная независимость. Я все это вижу,  слышу и понимаю, но сам могу говорить только вежливо. Что это, мягкотелость? Гнилая интеллигентность? Нет, воспитанность, сказал бы я раньше. Это, видимо, так и есть. Но здесь на ум приходит другое. Что, если это не воспитанность, а все та же боязнь озлобить начальника, заигрывание с ним? И когда вдруг пронзают подобная мысль – начинаю дерзить, говорить глупости и несправедливости, поступая совсем уж нечестно, уступая низкопробному хамству (достаточно, надо сказать, действенному). То есть, хамлю не хуже любого, но как бы, с другой стороны, по другому поводу. Меня гнетут подобные мысли и чувства? Что хорошо, что плохо во мне? Что достойное, настоящее, а что – рабье, ненужные?
    Хорошо, что есть ты, и я могу тебе об этом сказать. Живи, Игорь! Дни идут и меняют меня. Мне и хорошо бывает и плохо. Только прежнего не будет уже меня.

    … Я – Хочу – Тебя – Любить! Ты не слышишь… Как мне быть? Это- крик! Ты слышишь – крик! Хоть один счастливый миг – подари! Где они, к тебе пути?.. Я ведь тоже очень гордый. Первой к счастью подойди. Ну?.. Не будь такой упорной. Что тебе ещё сказать!? Как молить?  Скажи! Поведай! Что мне делать? Как мне быть? Бог, ты есть? Так посоветуй! Я бегу. Куда? Я плачу. Ты услышь… И будь со мной. Солнце (что ему?), как мячик звонко катится за мной.

    … Много работаем. Так что я понимаю твой стройотрядовский восторг. Бывает – устаю (тяжело и жарко). И часто - самоуважение и радость от усталости физической – чувство, почти для меня новое. Главное - вчера было вождение танков. У всех масса впечатлений, вечером только разговоров, что об этом. А было всякое: и столбы сбивали, и дулом в землю втыкались. Я лично заехал в здоровенную яму, пришлось механику-водителю выбираться из нее за меня. Проехали 6 км по пересечённой местности. Сначала, конечно, страшновато. И ужасно жарко от волнения и от работающего двигателя. Но это ерунда. Главное – интересно. Те, кто на «гражданке» работали трактористами, проехали неплохо. Многие, и я тоже, получили двойки. Но это - в порядке, шутка ли, такую махину вести с первого раза. Да, мужским делом я тут занят. Завидуй, штатская салага! Это тебе не мастерком работать, а танк весом 36 тонн укрощать. Каково?
    А еще - принял Присягу, дело торжественно и праздничное. Теперь ходим в караул и за каждым закрепили оружие. Сейчас гоняют по плацу, добиваются хорошего шага. А еще - у нашей части очень даже интересная и замечательная биография, нам читали специальную лекцию. В воскресенье была лафа - целый свободный день. Ходили купаться и стираться на горный арык. А потом все отсыпались.

    … Уже полностью освоился. Жизнь стало интересно, а писать почти ни о чем. Сегодня один парень, почти дружок, получил посылку. Наелся конфет и сгущенки - маленькие солдатские радости. А в соседней роте есть гитара, вечерами, бывает, бесимся и поем, так что попахивает «гражданкой». Только девушек не видно, жаль. Вплотную изучаем танк, очень интересно. Занятия - каждый день. Мама, вышли что-нибудь вкусненькое.

    … А позавчера был назначен дневальным по роте. Это значит: четыре часа сна в сутки, все остальное время моешь и драишь казарму. Так вот, стою это я дневальным и мечтаю о близком конце смены. Как вдруг приходит командир роты и обнаруживают на моей гимнастерке отсутствие двух пуговиц. За такое разгильдяйство влепили внеочередной наряд - ещё раз дневалить. А до этого наш взвод ушёл на вождение. И вот я мою полы, дожидаюсь замены, и бегу на танкодром в горы вести танк. Так сказать, между делом. До того обнаглел, что шпарил в танке, откинувшись на сиденье. Трасса была новой, удобной и длинной. Ух, и здорово же! Получил 5. Вернулся, помыл полы, поужинал и опять ушел на ночное вождение. Механик разрешил ехать на четвертой скорости, это почти максимум. Вождение - со специальным прибором, позволяющим ночью ехать без включенных фар, связь с танкодромом - по рации. Руки болят до сих пор, ведь чтобы передвинуть рычаг, нужно приложить усилие в 8 кг.
    Так вот, вылез из танка – переполненный. Поделился с ребятами - ничего. Для них это лишь обычное вождение, и всё. Вообще мне здорово помогает умение восхищаться всем, даже трудностями. Днем на занятиях засыпал – «длинно моргал». И в голове одна шальная дума, как бы отоспаться. Но – наряд! И я опять сегодня дневальный. Опять все мою. Очень устал. Причем, усталость какая-то женская (мама, прости), не такая как от танка, когда мышцы болят. Вычистил умывальник и вот пишу. А глаза плавают туда-сюда, им бы скорей смыться к Морфею. Уж и не знаю, когда высплюсь. Хотя нет худа без добра: весь взвод ушел на обслуживание танков. Это очень паршивое дело, устанешь и будешь весь в масле. А дневальный остается в казарме.
    Так я живу. Доволен всем, только мало сплю. Но я брошу по ночам читать газеты и малость наверстаю. Так что не волнуйтесь. Курить бросил точно. Но, признаюсь, будучи дневальным несколько сигарет выкурил. Скоро фотографию свою вышлю, на ней видно отсутствие двух пуговиц, тех самых, дневальных. А еще - на моем ремне уже три засечки. Три месяца службы! Осталось - 21! Целую вас и обнимаю.  Ваш сын и солдат Яков.

    …Автоматически выделилось несколько человек, с которыми я в дружбе. Среди них армянин Грайр, интересный парень. Да, ещё есть Лёва, оригинальный еврей, который на гражданке работал сапожником, а свободное время отдавал написанию пьес. Он говорит об этом на полном серьезе.

   … И мир, обретший свои краски. И люди – люди, а не маски.

    … Игорь, а ведь я уже в армии больше трех месяцев. И эти сто дней для меня – многое. Я пытаюсь анализировать (спокойно, логично и непредвзято) свое состояние в эти минувшие сто дней. Я отстраняюсь от себя нынешнего и смотрю на себя тогдашнего. И вижу растерянность и смятение. Против собственного желания, подчиняясь необходимости службы в армии, в какие-то два-три дня я был переведен в другое состояние, в другие жизненные обстоятельства, полностью отличные от тех, в которых пребывал все предыдущие, в общем-то бесполезные, 19 лет. Образ жизни (все до мелочей) - стал иным. Окружение - иным. Форма выражения мыслей – иной. Да и сами мысли стали столь резко трансформироваться, что я растерялся. И все - без какой-либо промежуточной психологической адаптации. Круто и сразу. Повергнув в смятение и уныние страшное, не знаемая ранее. И маялся ночами: что же со мной и во мне? Не могу так жить и не хочу: подчиняясь чужим приказам и чужой воле, заранее заданному, чуждому мне ритму дня. Как плохо было первые дни! И был зол на себя, на свое невезение, на весь мир. Привыкший к общению, мне не с кем было поделиться так мучившими мыслями. И, как утопающий готов ухватиться за соломинку в надежде спастись, так я писал ночами длинные письма, слабыми соломинками соединявшие с прежним берегом.  Раньше что? Многочасовые споры, шатания по городу, интересная, безалаберная жизнь. Здесь – режим. Один бог и царь – режим. И вот десять вечера, отбой – и затихает казарма. И когда спадает темп дневного ритма, освобождая тело для отдыха, мозг бунтует: я не хочу спать, я к вам хочу!  С вами! Всего десять дней назад (двадцать дней… тридцать) я жил иначе. Подумаешь – десять вечера! Мы могли только собраться где-нибудь в это время. И спорить, и размахивать руками, и курить, и вертеть стакан, зажатый в ладонях... Но вокруг на десятках кроватей - сонное сопение чужих, не близких людей, растворенное в тусклом казарменном полумраке.
    Я немного поэт, Игорь, и могу красиво и долго живописать собственные страдания, представляющие бурю в стакане воды. Да, Игорь, не более. Теперь вижу это ясно и четко. Почему я вступил в конфликт с дисциплиной и режимом? Да потому, что привыкший считать свои интересы и желания единственно достойными и правильными, оказался неподготовленным к элементарной ответственности и самодисциплине. Теперь нелепыми кажутся обиды, в кругу которых находился, а научиться ограничивать желания, жертвовать ими ради дела, оказалось не так уж трудно. И умение это полезно и необходимо. Но к этой ясный и простой истине я шел долго и трудно, медленно разматывая клубок сомнений, меня мучивших. А клубок этот, распутываясь, оказывался состоящим из двух нитей. И если первая нить привела к осознанию необходимости Порядка, то вторая подарила прозрение более важное, выведя из отчуждения, в котором оказался, поставив себя вне солдатского коллектива.
    Мне тогда все окружающие казались глупым стадом, послушно следующим указаниям пастухов-сержантов и их кнутов-приказов. Почему, зачем, меня столь неординарного и умного постигла участь этих тупых неинтересных парней, покорно подпавших под чужую власть? И я замкнулся, охраняя свой внутренний мир от неизбежного, как казалось, слияния с миром казармы, блеклым и однотонным, как солдатская роба.   Я писал родителям письма, лишенные всякой грусти, но просочилось что-то, и они поняли: мне плохо. Отец написал как-то: «Люди, в конечном счете, стремятся к доброму и его долго помнят…». Я верю отцу своему, его уму и опыту, и думал: «Где оно, это добро, к которому стремятся наши курсанты? К чему доброму ведут офицеры, кроме потери собственного лица?». Настолько неинтересными виделись все окружающие, что, казалось, не только к добру не стремятся они, а вообще к чему либо, впав в двухгодичную спячку, называемую службой в армии.
    Теперь я себя не презираю за эти мысли. Нет, тут другое. Просто широко открыв глаза, удивляюсь своей неопытности и наивности. Как тебе объяснить все это, тебе, находящемуся в прежнем, когда-то в общем с моим, мире, диктующим образ мыслей. У Феликса Кривина есть такая побасенка: «И через тысячу лет микроб вылез из своей щели, оглянулся вокруг и увидел, что в мире появилось много новых микробов». Вот так и я, подобно тому микробу, замечал вокруг только плохое и мелкое. Но стоило стать менее придирчивым, как увидел вокруг неплохих парней, по-своему добрых и самобытных. Конечно, со многим смирился, а, точнее, не смирился, а, пойдя на честный компромисс, признал право других людей быть другими. И я должен принимать их таковыми, а не навязывать им свои привычки.
    Сто дней, с 6 утра до дести вечера – минута в минуту – и это не поэтический штамп, я делил со своим взводом усталость и сигареты. Мы дышали одним воздухом и ели одну пищу. И мы делали одно дело. 
    Я пришёл к мысли, простой и очевидной теперь: нет, я не выше их, и относишься к ним презрительно, значит быть надутым самодуром, упрямцем, не признающим очевидного. Я не могу сейчас слышать твоих аргументов в споре со мной (если он возможен – спор), но, думаю, ты согласишься, что ценность человека, в конечном итоге, определяется полезностью его для других людей. И вот тут – стоп. Кто я есть такой? Сын интеллигентных родителей, врачей, не сумевший попасть в мединститут. Я по глубокому призванию шел в этот институт? По непреодолимой тяге к латыни? Нет, и ты это знаешь. Просто убедил себя, что медицина – мое, а в душе надеясь на связи отца. Но отец явил мне пример честности не показной, отказавшись привлекать «связи», и мое непоступление было закономерным. Как видишь, моего умения не хватило даже на то, чтобы стать студентом. Где же мои незаурядность и польза? Их попросту не было. Да и все мы могли только брюзжать, иронизировать, смотреть с высока на «толпу». Но я возомнил себя (это было духом нашей компании) непонятой и обиженной незаурядностью. И эту обиду принес с собой в армию. Почему я решил презирать всех? Почему я решил, что и разговаривать с ними надо упрощенно, как с иностранцами, подбирая слова близкие и простые? Только однажды почувствовал: не я к ним - они ко мне презрительно относятся. Пусть я прочел лишнюю сотню книг, пусть умею красиво говорить и правильно есть. Что еще? Увы, это все. Да и все, что могу - заслуга родителей, вложивших это «что-то» в меня. Кто дал право презирать людей за то, что они не такие как я, или, скажем, за то, что кому-то меньше повезло с родителями? Тем более, когда моей практической пользы – ноль.
    И очень часто в каких-то конкретных ситуациях, требующих умения, я чувствовал беспомощность и неумелость. И понял: главное – делать дело. Конкретное, осмысленное, нужное. Я осознал это в ежедневном общении, присмотревшись к каждому, перестав искать недостатки и приняв всех такими, как есть. А были всякие: слабые, подлые, сильные, честные.  И всё проявилось постепенно, выявив суть каждого, произведя естественный отбор человеческих достоинств. И я был признан «своим». Ведь я могу многое дать им, и от них взять – многое. И мне интересны их рассказы, и служить стало интересно и радостно.
    Но бывает - почти физическая потребность в умных лицах, стихах, книгах. Я терплю - это нужно, быть лишенным чего. Жди меня, Игорь, я расскажу о многом, о том, как стал другим.

    …Иная россыпь дней меня качала, иные ветры мяли волоса.  Душа металась в поисках причала. Душа стонала, и душа кричала, кричала на все сразу голоса. Я – растерялся. Я привык к иному. Я привык к смеху громкому, простому. Я привык к лицам, жарким от восторга, к приятным ласкам теплого вина… Меня секла казармы тишина! Секла по нервам, и секла до боли! Секла до плача, до тисков в висках… А на руках моих росли мозоли, и я не знал, что в этих бугорках рос я – иной! Рос человек работы! Рассеивался розовый туман. Я шел к себе сквозь судорги и поты, как по пустыне долгой караван…
   
    Здравствуйте, дорогие мои родители! Прошла еще одна неделя - быстро, трудно и интересно - дав много нового мне. Должен сказать: поприжали нас здорово. Целые дни - работа и занятия. Очень устал, но доволен. Знаете, в душе я поет, как дар судьбы принимаю каждое новое впечатление, впитывая все и забирая «на жизненном пиру». Вот хроника этой недели.
                Понедельник
    Наряд на кухне. Это хорошо, в наряде время летит мгновенно, а для меня прожить понедельник труднее всего. Мы на кухне, как солдаты на передовой. Моем миски, бачки, кружки и нужно успеть в срок (время обеда строго постоянно), а после первой смены - идет вторая, и от нас всех и от меня лично зависит обеспечение «пищевого боекомплекта», и приятно чувствовать свою незаменимость в эти минуты.
                Вторник
    Работали и было здорово! Все делают сами солдаты: строят новые казармы, стадион, учебный корпус. А наше отделение дорогу асфальтирует. Потный, грязный пьёшь воду, напиться не можешь, а она льётся за штаны и по телу. Потом вытрешься гимнастёркой, бросишься на сухую, отпотевшую уже землю, вдохнешь едкий асфальтовый дух и чувствуешь себя человеком. На руках моих мозоли, твердые и честные, чем я немного горжусь. Загорели, как черти.
                Среда
    Целый день занимались. Очень жарко. В ботинке моем гвоздь, и болит нога. От Виталика письмо, посвященное в основном излиянием типа «ах, Нина!» и предстоящей свадьбе. Я рад за них, туда им и дорога. Хочется приехать, но не разрешат, если каждого отпускать на свадьбы, что же получится. Вот если б в карауле на посту поймать шпиона, тогда – да… Но где его взять его? А знакомого шпиона у меня нет.
                Четверг – пятница – суббота
     Было вождение, в субботу – ночное.  Пожалуй, впервые испытал такой сильный страх: мгновенный, лишающий всякого действия.  Представьте: такая махина, как танк мчится с горы задним ходом, потеряв управление. А в нем – я, мгновенно все забывший, закрывающий голову руками, как глупый страус. И всё из-за неопытности.  Но это - в пятницу, а в субботу… Провозились до глубокой ночи, спать легли в 4.30 утра, разбудили на час позднее.  Затем завтрак и еще три часа сна. Потом два часа занятий, а там и обед. Целый день - либо спали, либо ели. Мне чертовски это нравится: бешеный ритм, действие – все. И удивительно вот что: действуя строго по приказам, живя по разработанному кем-то заранее плану, не чувствую себя ущемленным, подавленным (что что так угнетало в первые дни службы), а живу полнокровно ( именно то слово – полнокровно) и жадно. Тело аж распирает от стучащей о кости крови.
    Через неделю едем дней на 15 на Полигон - учебный центр всего Округа, в горах. Будем самостоятельно водить танки во всех условиях. Скорее бы! «Старики» говорят, там куча интересного: озеро, много змей и уйма свободного времени…

    … А еще послушай, Ленка, как жил эти два дня. Давно уже ждали подготовки к подводному вождению и вот настал день. Подъем! Зарядки не было. Столовая. Переоделись и пошли в легководолазный комплекс.  Нужно вот что: под водой специальном противогазе отыскать трус и перенести из одного конца бассейна в другой. Часа три только и говорили о впечатлениях.
     Пишу тебе и подумал вдруг: наивным и непонятным показаться мой восторг может (подумаешь, в бассейне поныряли). Но ты представь не просто ныряния, а длительное пребывание под водой в специальных, невиданных ранее приспособлениях. И не ради баловства плещущихся, а занимающихся делом серьезным и небезопасным. Добавь ко всему соответствующий настрой, волнение. Ведь прежде, чем танком заехать под воду, нужно быть готовым к этому психологически, научиться бесстрашию (а воздуха нет - это страшно). Вот зачем все наши тренировки, вот откуда восторг: себя победить!
    Другой день. Опять гидротренаж - затопление макета танка. Некоторые этого боятся и с первого раза не всегда выдерживают. У нас я был первым, вернее, в первой четверке. Вот как это делается. Залезаем в железный бак, представляющий макет танка. Одеваем противогазы и нас заливают водой. Беремся за руки: в случае чего рукопожатием передаем сигнал, и вода моментально сливается. Стучим в стену, готовы, мол, и вода начинает поступать. Когда залило голову - стало жутко. Темно, мы зажаты сталью и друг друга держим за руки. Я представил: так гибли в войну, но в отличие от нас тогда не было выхода, только мужество и безнадежность. Но вот открывают люк, мы вылезаем и начинаем хвастаться. Так и идет служба, интересно и полезно. Продолжу через два часа, я в карауле сейчас и пора на смену.
    Вот и все. Два часа прошло. Бродил по посту и вспоминал «гражданку» и тебя. Я люблю караулы, остаёшься наедине с Кавказом и мыслями. Ночью хорошо - прохладно и темно, можно думать о разном. А днем температура плюс 40 и негде спрятаться.  Уже давно нет дождей и воздух весь высох. Правда, последние дни погода шалит: хмуро и сыро. Лишь иногда вы невыносимо жарко.

    … Дни летят со страшной быстротой, и очень жаль, что для вас время тянется трудно. Я знаю, вам очень тяжело остаться сразу без нас двоих. А ты, мама, вот что: думай, что мне повезло служить не три года, как во флоте, а два. Вот и видишь – помогает. Я слышу от наших ребят, у всех дома такое – грусть. Ну как же иначе, а? У меня есть знакомые, «отвертевшиеся» от армии, и я им, конечно, раньше завидовал. Но лучше пусть будет так, как есть. По крайней мере перед собой я буду честен. Пойми это, мама, и не волнуйтесь обо мне. У меня, наоборот, такая жизнь пошла, что не успеваю переваривать обилие различных эмоций. А Виталий будет так же приезжать на каникулы, только теперь с Ниной. Мама, он не будет меньше любить тебя, я знаю, ты не думай так. Вам теперь нужно жить особенно дружно. Папа, ты у меня мужик крепкий, поддерживай свою половину и не давай грустить маме, теперь это особенно нужно. Женщины народ слабый, простим им это.
    Целую вас. И сын, и брат, и солдат, и не женат.

    … Ну что я могу поделать, если болтает меня, как одинокого пловца в шторм. То вверх волна подымет, вознеся над огромным простором, то вниз глубоко швырнет, накрыв, придавив водяной массой, что и выбраться едва сил хватает. Достойные качества вырабатывает армия в людях, но она же пробуждает и плохое в них, недостойное.
    Многое обдумать нужно, вдруг опять не так, не в том свете оцениваю события? Я пытаюсь быть объективным, беру суть факта, отбрасываю собственное отношение к предмету - не всегда выходит. Болит внутри, где душа находится, не хочется внять душа «трезвому подходу», у нее в привычке реакция непосредственная, без «здравого смысла».
    Вот утро. Сержанты, командиры отделений проводят обычный утренний осмотр: блеск сапог и ременных блях, свежесть воротничков (несвежий и грязный бесцеремонно отрывается, аж нитки трещат), наличие пуговиц и выбритых щек. Но, кроме прочего, сегодня - проверка карманов. Содержимое карманов строго ограничено (хоть неизвестно, кто и где устанавливал эти ограничения), а в записной книжке солдата не должно быть более трех фотографий. Курсанты, застигнутые врасплох, лихорадочно роются в карманах, ревизуя их содержимое и не зная, куда девать излишек предметов. Недавние гражданские пацаны, у них карманы полны всякой всячины, а фотоснимков у каждого с десяток - память о прежних независимых днях. Замкомвзвода милостиво прощает «на первый раз», все фотографии собраны и отнесены в казарму, остальное из карманов выложено в панамы. Сержанты копаются в них, лишнее для карманов выбрасывая на асфальт. И доходит очередь до панамы Левы Машкауцана, а в ней не три, а пять фотографии. На снимках Лева, жена его Циля и дочь Рувимочка. Леве 18 лет и парням странно, что у него жена и дочь. А Лева прекрасно откровенен со всеми и до наивности открыт, он подробно рассказывает о Циле своей и о совместной жизни с ней,  ему нравится говорить об этом. Лева не может долго не видеть лица жены и часто смотрит на него, доставая фотографии. Сержант берет из панамы все пять фотографий, смотрит их по очереди. Лева широко улыбается, и его глаза обволакивает нежность. А сержант аккуратно рвет фотографии на две части и еще на две, и бросает их над головой, и объявляет Леве наряд «за излишек предметов в карманах». Лева мгновение ничего не может понять, затем лицо его перекашивается болью, а в глазах все еще туман и недоумение. Ему бы дать в зубы сержанту, но Лева слаб и тщедушен, и потрясен Лева. Он ползает по асфальту и, плача, собирает огрызки фотографий.
    Что на душе у Левы много дней будет – неважно. Зато надолго пройдет охота в непонятливых курсантов таскать всякое барахло в карманах.

    … Я вот о чем недавно подумал, Игорь. Почему нужно было уехать за тысячи километров от дома, пережить внутренний сдвиг, чтобы понять, что значат для меня родители, отец? Я только сейчас, в письмах, по-настоящему открываюсь родителям и их открываю для себя. Из дома идут большие, полные любви и советов письма и советы эти нужны мне и полезны. Почему же дома воспринимал подобные разговоры, как нудные нотации, как лишение права на собственные ошибки и собственное исправление их, всячески избегая серьезных бесед с отцом о жизни? Банальность: нужно лишиться чего-то, чтобы понять необходимость утраченного. Дома слушать не желал нравоучений, а здесь - читаю и перечитываю. Понял: нравоучение - забота обо мне, боль за меня.
    Расстояние, лишив возможности быть с родными, высветлило их нужность мне, заставив понять, как люблю их и боюсь потерять. Как медленно умнею: только в письмах учусь говорить искренние и ласковые слова, единственно нужные матери и отцу. Расставание принесло письма, а в письмах можно то сказать, что вслух, в глаза произнести не так-то просто. В письме стертые слова и признания - истинны, ведь письма пишут, как исповедуются.
    И понял еще: расстояние дает право быть судьей. Когда Виталик учился другом городе, лишь изредка приезжая к нам, то все в письмах советовались с ним, его мнение было весомо и многое значило в нашей семье. И вот уехал я. И брат написал: «Когда ты был дома, а я далеко, я был как бы судьей и советчиком для всех. Теперь эта должность перешла к тебе, ты рядовой там, а для нас ты командующий. Я чувствую себя вправе давать советы родителям не только в силу нового, повзрослеть заставившего опыта, но и потому, что - далеко я, как бы из вне общего быта смотрящий на них.
    Ты знаешь, Виталик женился недавно. Нина тоже студентка (еще два года) и он останется в ее городе. Мама храбрится, но переживает особенно, понимая, что теперь ей внимания от Витальки – меньше. И я в письмах стараюсь поддержать ее, советы даю и журю за излишнюю грусть. Я чувствую себя маленьким мудрецом, я живу осмысленно и восторженно. Я задыхаюсь от жизни, от разнообразия ее.

    … За расставаньем – расстоянье. А в расстояньи – пониманье.  Расставшиеся да поймут, как накрепко нужны друг другу.

    … Ты хочешь, папа, поговорить серьёзно со мной. Рад, что ты начал первым, мне легче будет, а разговора такого давно жду. Пусть долго готовился к ответу на твое «мужское» письмо - я не забыл его, оно серьезно и важно. Нужно было многое вспомнить, обдумать и решить до конца, сформулировав мысли логичные и ясные, а во след письму не выскажешь запоздалый довод.
    И вот я готов к разговору. Не могу принять твои аргументы полностью, и это мое право. Выслушай меня и поговори еще раз. Поговори на равных, как с мужчиной уже, солдатом. Вот он, главный кусок твоего письма
    «…Ты нам как-то цитировал в письме слова, констатирующие факт, что новые поколения всегда повторяют ошибки предыдущих, то есть дети повторяют ошибки своих отцов. Такие мысли высказывались и высказываются очень многими, как великими, так и не очень великими людьми. Многие люди (особенно молодые) склонны приводить подобные высказывания в качестве аргумента, подтверждающего, якобы, неизбежность повторения детьми ошибок своих отцов, или аргумента, оправдывающие их нежелание прислушиваться к голосу, совету этих старших, с интересом относиться к опыту этих старших, прежде всего своих отцов. Такая склонность приводит к очень печальным последствиям: многие, или, видимо, большинство (причём подавляющее) людей Земли повторяют ошибки, которых можно было бы избежать. Мне хочется обратить твоё внимание на следующее: я что-то не помню, чтобы хотя бы один автор говорил о том, что это хорошо. Обычно авторы КОНСТАТИРУЮТ факт, что дети повторяют ошибки отцов. Еще раз подчеркиваю – КОНСТАТИРУЮТ, а не говорят, что это хорошо, что это так должно быть и что это неизбежно. При этом, на мой взгляд, предполагается само собой разумеющимся, что это, наоборот, плохо, что от этого надо возможно в большей степени избавляться. Человеку свойственно ошибаться. Эти, можно сказать банальные, слова заключают в себе величайшую мудрость, основанную на опыте человечества. Человек ошибается, наверно, чаще, чем не ошибается. Ошибки всегда ведут к плохим или катастрофическим результатам. И если бы человек только ошибался, он бы исчез с лица Земли. Однако человечество все же прогрессирует, существует, живет. Но если бы было меньше ошибок, то человечество достигло бы большего совершенства. Видимо, без преувеличения можно сказать, что 90% населения Земли повторило ошибки своих отцов и унавозило лишь почву истории. А вот оставшиеся 10% постарались не повторять ошибок отцов, учли их, а потому оказались выше них, оказались в состоянии вести человечество к прогрессу.
    Ты сумеешь наделать множество своих собственных ошибок, это неизбежно. Но ошибки бывают мелкие, приводящие к более-менее терпимым последствиям, но бывают и крупные – катастрофические.
    Итак: разумный молодой человек, желающий быть не «навозом истории», а человеком, движущим историю вперед, не будет пренебрегать опытом старших, их советами, а, наоборот, будет стремиться к изучению опыта старших, советоваться с ними. Отсюда, конечно, не следует, что этот опыт надо принимать вслепую, на веру, без творчества. Нет и нет!  Десять раз спроси, десять раз послушай совета, а потом еще не один десяток раз подумай о том, что из опыта старших нужно взять безоговорочно, что отбросить, а что еще много раз обдумать. Конечно, не все старшие дают разумные советы. Есть вопросы, по которым даже старшие дураки могут дать полезные советы молодым, а есть вопросы, по которым даже гении дают не всегда правильные советы. Но это две крайности, а между ними - безбрежный океан, в котором, конечно, трудно сориентироваться…».
    А теперь послушай меня, папа. Я благодарен тебе за письма, они заставили думать всерьез о многом. Я поздно понял: ты - мой друг, и мне жаль, что поздно нашел друга. Где-то подсознанием знал: ты не можешь желать мне зла уже в силу того, что отец мне, что советы твои всегда - желание предостеречь от ошибок. Но мне близка мысль Людвика Ашкенази (это его цитировал в письме): «Каждое поколение могло бы выступить в жизнь, вооруженное до зубов опытом родного отца и деда. Но оно всякий раз хочет все испытать с самого начала». (А ведь, действительно, здесь только констатация, но нет одобрения. Ведь слова «но оно… хочет» - не одобрение, скорее – сожаления. Вот уже в этой мелочи – мелочи? -  ты помог разобраться). Это, думал я, неизбежно, и так, наверное, лучшее - все познать самому.  И в прежних попытках серьезных разговоров видел лишь ущемление своей независимости, иногда - желание твое оградиться от излишних волнений (проще запретить мне что-либо). И, отмахиваясь от советов, как от назойливых мух, я хотел жить по-своему. И ты и мама находились, увы, за чертой моего доверия.
    Сейчас я верю тебе, папа. Верю! Теперь знаю, чем продиктована боль за меня. Не ты изменился - я стал другим. Армия дала новое умение - понимать других. Будь мне другом безжалостно честным и надежным. И давай спорить, я не все твои доводы приемлю. 
    Твои рассуждения не более чем софистика: в общих местах они правильны, но в конкретных ситуациях вряд ли приемлемы. Они правильно «вообще», в теории, приложимы к «общей» массе. А как быть с «опытом отцов» в ситуациях вполне определенных, перед лицом реально существующих ошибок?
    Бывало, ты советовал: «Сделай так», или «Не поступай так, это будет неправильно». Нечто подобное случалось с тобой, и ты, говоря так, опираясь на свой собственный опыт, предостерегал меня от ошибок. Ты исходил из ЗНАНИЯ подобной ситуации. Но я-то оказывался в ней впервые! Представь мой образ мыслей. Последовать родительскому совету? Но, может, в нем говорит осторожная житейская мудрость (выйдет - не выйдет, зачем рисковать?). Или: все это было с папой давно, со мной все будет иначе.
    Признаю: годы дают знания людей, ситуаций, но как практически приобщить к своему опыту твой опыт и идти дальше? Мне нужно СВОЕ знание людей, СВОЙ опыт - через личное прохождение ситуации!
    Ты говорил: «Готовься серьезно в институт. На одной вере в себя далеко не уедешь». Ты знал, нужен труд, чтобы добиться большего. Я пренебрег советом, надеясь выехать на общей эрудиции и личном обаянии. Подготовка была делом десятым. Мог ли избежать этой ошибки, опираясь на твой «опыт отцов»? Пожалуй, да, приняв на веру твой ответ. Но, по тогдашнему моему пониманию, рассуждал ты слишком хрестоматийно, примерно так: первое – «без труда, не вытащишь рыбку из пруда». Пусть занимается, пусть зубрит, авось будет толк. Второе - лучше пусть учит, на виду все-таки, чем где-нибудь пропадать будет это время. И я усматривал (не только в этом случае) в твоих советах лишь желание застраховать меня от жизни, да и себя тоже от ответственности за мои глупости застраховать.
    Ты призываешь принять на веру твой опыт? Но «принять на веру» - признать истинным без доказательств. А я думаю, вера должна основываться на опыте, то есть на доказательствах. Церковники тоже говорят: «Нужно верить», но ты ведь потребуешь доказательств существования бога? В армии я познал много новых сторон человеческого взаимосуществования, скажи, как, лишь опираясь на абстрактный «опыт отцов», не перемучившись самому, через собственные ошибки и удары я мог бы прийти к пониманию многих вещей?
     В моих рассуждениях – чувствую - слабина есть, но не могу определить ее суть. Вот ты как-то заметил, что в моих письмах нет гордости (мол, я солдат). Опять-таки, опираясь на общечеловеческий опыт ты знаешь, что сознание причастности человека к важному делу (в данном случае - причастность к Советской Армии), наделяет этого человека гордостью. Да, это так, но я не чувствую этой гордости (возможно от того, что реально не ощущаю опасности – войны). Мне просто интересно служить, узнавать новые вещи, узнавать силу своего тела, духа, ломать себя, изучать людей. И в этом нет ничего плохого. Но однажды замполит долго беседовал с нами (помнишь последнее обострение на Ближнем Востоке?) и дал понять, что, так как наш военный округ ближе всех, в случае крайней ситуации нас могут послать на Восток. И вот тут-то папа, я по-настоящему понял значение делаемого мною дела, ощутив свою незаменимость в предотвращение войны. И захотелось даже (тьфу, тьфу), чтобы начались военные действия, а мы бы приехали и порядок навели. Романтика? Глупость? Или мой новый опыт подсказывает, что и от меня зависит быть, ли войне?
    Однажды на ночном вождении пропал курсант. Уже отводили все, построились - в часть идти, а одного человека нет. Покричали в темноту - нет ответа. Тогда, взяв в руки факелы, растянулись в линию и пошли вдоль трассы. Дело в том, что учебные препятствия на танковой трассе обычно обозначаются специальными факелами, следят за которыми курсанты, свободные уже от вождения. Бывает, отводишь в первом экипаже и бежишь на дальний участок трассы, и часами сидишь там, следя за факелом. И заснуть на земле, глядя на мерцание факельного огня, немудрено совсем. И, говорят, случались страшные вещи: засыпал солдат, ветер факел сбивал, танк, ища в ночи препятствие, отходил от набитой трассы, и пропадал под гусеницами спящий в стороне солдатик. А Гусев, это был он, конечно, спокойно спал в неглубокой ложбинке. И когда сержант, подбежав, ударил его в лицо фонариком, зажатым в руке, Гусев, кривя окровавленный рот, заплакал. Потом он будет жаловаться на сержанта, показывать разбитый губы, но его никто не поддержит и вопрос замнут.
    Я осуждаю сам акт насилия, в данном случае избиение Гусева. Но в этой конкретной ситуации подобные действия сержанта -единственно психологически подготовлены и правильны. Ведь смерть солдата в армии – ЧП и можно представить, что пережил наш командир, пока шарил взвод по ночным холмам, ища пропавшего Гусева.
    Вот один из уроков армии, усвоенных мною. Не выноси суждения сразу: оцени сначала ситуацию, взвесь ее. Отсюда - интересный вывод: какой-либо моральный постулат (например, ударить человека ВСЕГДА плохо) не может быть однозначным, типа: это-хорошо, это-плохо. Нет, нужно так: СЕЙЧАС - это хорошо, а вот СЕЙЧАС - это плохо. То есть, моральная оценка не догматична, а подвижна, спонтанна, амплитуда ее - от ситуации. И вот еще что: правильная оценка события приходит не после, когда оглядываешься назад, через наслоение часов дней (а в днях -событий), а сразу, непосредственно, еще «в событии». Это во мне - сейчас самое ценное. Объективность не потом, когда часто от нее уже мало проку, а объективность ежеминутная.
    Я к тому все это, что никакой ТВОЙ опыт не привел бы меня к подобным размышлениям, а только опыт - свой и шишки – свои. Если выразить все изложенное в проявлениях чисто физиологических, то стал более сдержанным и спокойным, а спокойствие всегда вело к правильности логических построений.

    … O, sancta simlicitas (о, святая простота) говорю я себе теперь на неправильном латинском. Наслушался разговоров о Полигоне, мол, там полно свободного времени, и наобещал всем кучу писем. Но все обстоит иначе. И хочется многое не забыть, поэтому – слушайте, описываю события по памяти.
    Поездку на полигон перенесли на целую неделю. Были невозможны условия для вождения: частые сильные дожди и, как результат, горы грязи. И нам необходимо было в недельный срок выполнить полумесячную программу. После Полигона мы – полноценные механики-водители. Уже только и разговоров, что о «малом дембеле» - конце учебки, осталось ведь 1,5 . А там - всех распределят по Кавказу и дадут каждому танк. Ух!
    Итак, выдали в воскресенье вещмешки, котелки, сухой паек на один день и пр. А вечером – кино, в вторая серия «Тишины». Я писал об этом Витальке - солдаты как-то по-особому смотрят фильмы о войне. Более торжественно и свято, ощущая свою причастность к ней, понимая судьбу свою на войне. Лёг спать в этот день вполне довольный жизнью.
                Понедельник
    Подъем в 4.30 утра. Раз, два, три, и уже вышли из строем из части. На машинах едем на вокзал, а на улицах, боже мой, - живые девушки! На вокзале суетились грузины-проводники, живописные и усатые. И захотелось укатить с ними далеко, и торговать «цитрусом», и носить «аэродром» на голове.
    Сели в электричку, ехать около трех часов. Пейзаж унылый и я занимался воспоминаниями. Когда приехали на место, восторгов поубавилось, уже знали: на танкодром придется бегать. Это по 5-6 км в один конец. От станции часа полтора шли пешком и бежали. И вот он - учебный центр, о котором слышали столько. Это целый городок, довольно большой, посреди голой, унылой долины. И рядом с нашей казармой - большое озеро. Приступили к еде. Изничтожив почти все сухари, банку консервов и три фляги воды я пришёл к мысли, что жизнь прекрасна. О, дитя! Как я был наивен.
                Вторник
    Отбой здесь в 9, зато подъем в 5 утра. Завтрак, и сразу вождение. На танкодром танки вели сами: доверяют уже. Я уехал раньше на машине, готовить все для вождения. Не буду описывать, что и как делали. Это долго, да это и военная тайна. Но очень интересно. Трасса новая, хитрая и сложная. А я сижу, как бог в танке, и еду. Вот так, салаги! А жара страшная, правда, тут в горах ветер. Отводили и пошли на обед, вернее, побежали. О, мои родители и ты, мой женатый брат со своей супружницей! Если у вас есть враги, то пожелайте им приехать сюда и пробежать по горам, когда плюс сорок воздух, пять км. Не знал раньше, что пот может течь по лицу, как струя. Ну ладно – обед. Потом сразу - обслуживание танков до отбоя. Устал, как черт.
                Среда
    С утра – вождение. Целый день на дьявольской жаре. Стреляли из пулемета, - так себе, неинтересно. После обеда заступили в наряд по кухне и караулу. Я попал на кухню кочегарам. Если у вас есть еще враги, то пожелайте им приехать сюда и покочегарить день в такую жару у пяти раскаленных печей. А вообще, я остался доволен. Ведь на мне, фактически, в этот день держалась работа всей кухни. Правда, потом еле отмылся от грязи. В эту ночь не спал ни минуты. Было немного времени, но я лежал на земле, смотрел на звезды и думал о Рио де Жанейро, где все ходят в белых штанах. И еще читал стихи своему напарнику, непутевому Гусеву. День прошел.
                Четверг
    Опять вождение. На танкодроме передали три письма,  привезенных из части. Одно - от вас, два - от ребят. Приятно знать, что о тебе помнят. После обеда – обслуживание. А потом – ночное вождение во вторую смену. Нет свободной минуты. Наша роба стала белой - от пота, и черно - от грязи и масла (редкое цветовое сочетание). Но о ночном вождении скажу особо. Шли вдоль озера, ночью. А оно шумит, ну точно, как море. Темно и лиц не видно. И забыл я, где нахожусь. А вдали по горам ползают светящиеся точки – танки. И шуршит под ногами невидимое что-то. А мы идем работать. Если у вас еще остались враги, то пусть гибнут от зависти, таких ночей мало в жизни, и не стоит делиться с врагами. Я люблю ночное вождение. Мчишься в темноте, окутанный бронёй и дымом, и никакая сволочь тебе не страшна. Кстати, о сволочах. Поймали как-то фалангу, ну и мразь. А скорпионы тоже есть, но они менее опасны, чем об этом принято думать.
    Приехали в казарму в два часа ночи. Устали крепко. Многие, не умываясь, повалились на кровати. Но я оттягивал час блаженства: умылся, затем собрался на второй ярус и отключился. Наверное, рай - это моя кровать на втором ярусе.
                Пятница
    Завтрак. Потом три час сна из-за ночного вождения. И целый день – обслуживание техники. Правда, работы мало, но отдохнуть толком, забравшись под танк, нельзя: власть ходит рядом.
                Суббота
    Ночью был огромный ливень, танки не могли ехать. Удивительно: такая сильная штука – танк, а вот дождь прошел, земля – кисель, и танк – беспомощен. А у нас сегодня и ночное, и дневное вождение. Отменили. Мы - на седьмом небе, отдохнем. Но не тут-то было, работу всегда найдут. Занимались ерундой, до вечера.  А потом всё же – ночное. И новая трасса. Конечно же, окей!
                Воскресенье (сегодня)
    Сейчас 10 утра (по Москве- 9). Все спят, дали отбой. А я вот пишу. Сегодня вождения нет, выходной. Вечером кино. Пробудем на Полигоне еще два дня. Приеду в часть, отправлю письмо - эти дни не должны затеряться в годах моих. Трудные деньки это были, но они обычные, солдатские.

    … Что еще было интересного? Пару дней назад повезли нас пятерых на полковой свинарник, ловить и грузить свиней в машину. Как мы их ловили! Это была сцена! Визг свиней, комья грязи во все стороны, они нас боятся, мы – их. Не знал, что эти твари такие сильные, не каждую свинью впятером удержишь. Еще одно армейское приобретение - единоборство со свиньями.
    На танке гоняю во всю, но часто и ремонтом занимаемся. Люблю это дело. Лежишь на башне танка, весь в масле, и вполне заслуженно отдаешься этому гадскому солнцу. Какое-то глупое самодовольство, правда? Будто нет дела на земле, твоего важнее.
    А вот тебе анекдот местного сочинения. Идёт взвод, идёт чётко и твёрдо. Старшина командует: раз, два, три. Раз, два. три.  А взводный Теркин наш, Сергей Трофимов, не очень громко, но всем в строю слышно: «Старшина, сколько лет тебе жить осталось»! И старшина отвечает: раз, два, три.
    А еще есть в полку нашем РУБТ - рота учебно-боевых танков. И служат в ней механики, обучающие нас вождению. У них за каждым - свой танк, в котором они хозяева. Попасть в роту - общая мечта. Парням из РУБТа многое прощают, и ходят они не строем, а так, его подобием, и в увольнениях бывают часто, и в отпуска ездят. Но жизнь такая заслужена ими, потому что, если нужно (а нужно всегда), то эти парни часами сидят, скорчившись, в танковом брюхе, изучив его до винтика. Мерзнут на башнях, десятки раз день и вновь «катаясь» с нами по трассе, и учат нас, неумех, любить свои «чайки». И завидуют РУБТу многие, потому что РУБТ - это трудный и честный рай. А рядом с РУБТом - казармы стройбата. Стройбат - королевские войска. Эти парни на всех плюют, дисциплины – никакой, с первых же дней пьют, как боги, дерутся и ходят в собственной робе, грязной и рваной. У каждого на плече наколка - голова девушки. Самые настоящие анархисты, Им тоже завидуют, еще бы: при нашей этой дисциплине. Но эта зависть какая-то примитивная, не такая, как к РУБТу. Да, вот что интересно. В стройбате отличные ребята. Всегда у каждого за сапогом свежие газеты. А наколки - дань глупости и пижонству.
    Был в увольнении в Тбилиси. Бродил по старому Тифлису, по новым улицам. Смотрел на эту красоту, на девушек, и не укладывалось в голове моей, что еще пять месяцев назад я был далеко отсюда, в другом городе и сам другой. До сих пор все иногда кажется игрой какой-то, уж очень необыкновенные вещи тут со мной происходят. А взял я уже многое. Жаль только, что многого не хотел бы брать (в смысле взглядов на некоторые вещи). Но это разговор особый и пока об этом не будем.
    Часто пишет Игорь. Его письма для меня – много. И не думал, что Игорь так дорог мне, приросли мы друг другу. Он работал летом от своего педагогического в лагере для трудновоспитуемых и, естественно, полон впечатлений, да ты и сама знаешь, вы ведь часто видитесь. Я чувствую, ему без меня тоже тяжело, и это приятно. Знаешь, Лена, скучаю очень по книгам, по кафе нашему, по вечеринкам и спорам.

    … Ты спрашивал, приходилось ли выпить. Да. Тут «выпить» означает другое, чем «выпить» на «гражданке».  Стараются выпить не потому, что очень уж хочется, а для того чаще, чтобы почувствовать себя, ну, что ли, вне рамок дисциплины. Мол, я плевал на «нельзя». Вам кажется, что я полностью подчинен, а я вот такой независимый и даже выпить исхитрился. Но это глупое бунтарство, отголосок недавней «гражданки», не более. И умные сержанты и офицеры поступают, смотря по ситуации, вполне достойно и педагогично. Бывают, увы, и отклонения, когда греха - на грош, а «воспитательного процесса» - на рубль. На мой взгляд, один из недостатков воспитательной системы Армии - небрежный подбор сержантского состава, да и офицерского тоже.
    О гостеприимстве грузин рассказов много, и я в нем убедился - тому масса примеров. Вино в Грузии - напиток друзей и дружбы. Один случай опишу, в нем дух грузинский и грузинская доброжелательность.
    Было это в очень жаркий день, когда послали нас, четверых, работать в город на коньячный завод. Долбили асфальт, копали, прокладывали трубу - работа не из легких. Завод большой, вокруг ходят грузиночки, воздух коньяком пропитан, а мы вкалываем - полуголую и потные. И вспомнилось мне, как подрабатывали на ликёро-водочном, помнишь? День повкалываешь на разгрузке, а потом «мужской расчет» - десятка и стакан водки. И мы горды были и не пьянели.
    Потом один «кацо» попросил загрузить его грузовик тарой. Я сделал. Он сует два рубля, я отказываюсь. А он: «Не обижай, генацвале». И я решил не обижать его. А после работы не меньше десятка грузин подошли к нам, и стали громко обсуждать, чем угощать нас, спиртом или коньяком. Все кричали, ругались, причем весь спор сопровождался великолепными их «кацо» и «генацвале». Мы смиренно ждали исхода спора. Тут подошел какой-то малый и сказал так: «Кто не был в армии, тот не служил», и предложил коньяк. На том и порешили. Взяли мы бутылку коньяка, на два рубля купили колбасы и печенья, и прикончили все это во славу танкистов. Пришли в казарму, от нас исходил такой громкий запах цивилизации, что даже огрубевшие сержантские души сразу его учуяли. А единственное существо женского пола, кошка Трансмиссия, даже замяукала от зависти. Кончилось дело тем, что до двух ночи возились с картошкой на кухне.

    … На Полигоне из-за плохой погоды не успели отводить 30 км на повышенных скоростях. Из-за карантина второй раз туда не поехали, а в части нет трассы, пригодной для такого вождения. Вот наше начальство и договорилось с одним из горных совхозов использовать дороги, проходящие по совхозным полям. И вождение состоялось. И намучились мы прилично с ним. Хотя нет, вру, это было не мучение, а трудное удовольствие.
    Полдня шли по горам вверх и вверх, как туристы. Это был Кавказ! Ух, красота была вокруг! Густая трава по колени, горные ручьи, а вдоль склона - огромное множество кустов голубики, жаль, без ягод уже. А воздух! А солнце! Только стихи писать. Понимаю Пушкина: «Кавказ подо мною!». И как противная добавка ко всему - адский ветер. Наконец, перевалив через несколько хребтов, вошли в долину. Пришли! Тут уже ждали танки, и водить начали сразу. Своей очереди ждать нужно долго, один человек полтора часа «катается». Привезли обед, пообедали. Наконец - моя очередь. Залез танк, а там тепло. Поехали! Трасса – во! Отводили, когда стемнело уже, и сразу вновь начали - вождение ночью. А холоду усилился. И какой ветер! Честное слово, чуть от земли не отрывает. Мы залезли в кусты, развели костер и стали варить дикие груши, их тут полно. Хорошо было. О чем могут говорить парни в такие минуты? Вот так и лежали, грызли груши и трепались. И звезды над нами были огромные и белые. Я начал читать стихи – «Печальный Демон, дух изгнанья…» - сам не заметив этого.  А все смолкли и слушали меня, и еще просили читать. Потом опять смотрели на звезды, я рассказывал о фаэтоновой колеснице, о Галилее о Каплере, и было всем интересно, и я благодарен был ребятам за внимание их. А Валерка Бушмин, блатной добрый парень из Волгограда, все восхищался мною, повторяя неизменное «супер-люкс» и «экстра-прима». Ах, этот Бушмин. Он неуклюже корчит бывалого блатного, щурит один глаз, изощренно сплёвывает и рассказывает всевозможные «клеёнки» (случаи – значит) из своей жизни. Но мы знаем, он хороший парень, хоть и врун, и любим слушать его «клеёнки». Мы же изучили друг друга: знаем, кто сколько стоит и что внутри имеет. Просто невозможно скрыть суть свою, она проступит: в словах ли, в поступках, даже в молчании твоем. Есть уже не друзья а, так - в одной роте служим. И это одно из приобретений армейских моих – выбирать друзей по их достоинствам, а не так, как бог пошлет, что раньше бывало.
    Домой шли с восходом солнца по первой росе. А вокруг – дачи, они опустили уже, но в осадах еще есть кое-что. И прозвучала команда: «Стой». И …
    Так, вопреки всем воинским уставам, был совершен налет на сады отдельных грузинских граждан. Пришли как раз к завтраку. И, наконец, отбой.
    Вот так и прошли эти интересные и трудные сутки. Доволен, как слон. Уже наездили 150 км. Не устали еще от восторга моих? Терпите, на то вы – родители. Признаюсь даже - стихи писать начал. Нет, и раньше, бывало, получалось что-то – и записывал. А здесь они сами из меня лезут, столько превращении со мной, что говорить даже хочется иначе. Какое-то постоянное вдохновение, постоянное потрясение. Когда мне – ОЧЕНЬ (плохо ли, хорошо ли) – пишу, само пишется, не могу иначе. Могу ли писать, не знаю еще. Но понял точно - это мое. И это новая моя мука. Приятная мука. И радостная.

    … Мне б только знать, что я не лишний лире. Мне б только знать, что я хоть что-то значу. Но как найти в многообразном мире тот верный путь, который - на удачу.

    … Виталик, большой кусок службы позади. Прошли месяцы, трудные и дорогие мне. Возможно ли забыть их когда-либо? О настроении последних учебных дней писал тебе: экзамены, приятное сознание своей армейской основательности, ожидание перемен, всеобщее возбуждение. В разных направлениях разъезжались мы, а пока везли всех в Сборный пункт, и в эту последнюю общую ночь никто не спал в вагоне. И всю ночь стучали колесами поезд, а потом погрузились в машины и дальше поехали. Так вот он какой - Азербайджан. Видел дикую степь, выжженную землю на многие километры, видел, как горит газ: зыбкие столбы пламени впереди, с боков – всюду. Огонь – неоткуда, из земли, и это впечатляет. Ехали долго и приехали к Каспию. Странное, дикое место. Сборный пункт – три домика-казармы. С одной стороны – море, с другой – ничего, степь. И дикий огромный ветер. В этом месте до ночи ждать окончательной отправки к местам службы.
    И вот долгие часы валяемся на голых кроватях, грызем сухой паек, топим «буржуйку», курим и материмся, и поем под гитару. И так – до ночи. И грусть, грусть подкрадывалась к нам. Пусть по- разному, но с каждым что-то творилось. Как не хотелось расставаться, как любили сейчас друг друга, ведь полгода день и ночь вместе. Хотелось писать грустные стихи и домой хотелось. Я вспомнил прочитанное у Камю: «Если человек хоть один день жил, то после можно сто лет провести в тюрьме». Какая это правда? Ведь даже один день жизни можно долго вспоминать. И я вспоминал, что было со мной и с этими парнями за шесть минувших месяцев, и не передать грусть, которой мы были наполнены. А потом читали по спискам, кто куда едет. И разлучались друзья. Называют место службы (а ты наслушался уже страха о нем: далеко, жарко, дисциплина), а фамилия друга твоего - первая в списке едущих туда. И жаль тебе терять друга, и страшно услышать свое имя следующим (все-таки в лучший город попасть хочется, впереди-то 1,5 года еще). Такое вот чувство двойственное, чего больше в нем: трусости ли, предательства, надежды? Трудно передать это состояние. Наверное, подобное испытывали в концлагере, слыша: «Расстрелять каждого третьего». И страшно было, что на тебя ляжет число это, и в сторону отойти, став на другое, безопасное, еще страшнее - внутри что-то не пускало. Ты не поймешь, меня, нужно быть здесь, понять, чтобы.
    И развезли всех разные стороны. Прощай, Валерка Бушмин – «супер-люкс» парень; прощай, мой друг Грайр - благородный и горячий армянин; не услышать мне больше наивных Левиных рассказов о пьесах своих; не увидеть полных нежностей глаз, когда показывает он фотографию жены своей Цили. Мы прощались грубо, по-мужски? Но не забыть нам друг друга. Грустно было.
    Попал я в большой город, далекий от границы. В нашей части хорошая чайная, промтоварный, книжный ларек. Сегодня была «тревога», прошёл километров 15 «по долинам и по взгорьям», устал, но доволен, пощупал настоящий Азербайджан. Скоро – стрельбы, вождения, учения. Жизнь по спирали идет, новый виток службы, здравствуй.

   … И снова, как уже когда-то - солдатская моя работа. И та же тяжесть автомата, и тот же теплый запах пота.

    … Дорогие мои, здравствуйте! Вернее, салам алейкум! Итак - на полтора года – Азербайджан. Новая часть, новые командиры, новые сослуживцы. Какие они все? И каким еще мне стать с ними?
    А «дембеля», которых сменим мы, молодежь, бесцеремонно носятся со своей радостью, а я смотрю на них, собирающихся домой, и тихо завыть охота от зависти. Жизнь здесь обещает быть трудной и интересной. Народ в полку неплохой. Правда, каких-то полгода назад я бы отозвался иначе об этих людях, начав разлагать на достоинства и недостатки. Да, а учебку окончил на «отлично». Получил звание ефрейтора, т. ч. что честь имею: гвардии ефрейтор, отличник боевой и политической подготовки Беседин Яков.

    … Краткие описания все портят, большие – утомительны, а так велико желание подробно рассказать о своей жизни! Эта неделя прошла с поразительной быстротой: стрельбы, наряд, «тревога», начиная стрельба из танков - зрелище необыкновенное и яркое. Мы стреляли, как войну играли. Полная ночь - луна звезды исчезли с неба. Где-то вдали темной массой – горы. И в ночи – громкие, резкие команды, а по полю светлячками - танки. Вдруг все начинает ревет, танки – вперед, появляются вдали светящиеся мишени. К ним протягиваются желто белые прерывистые нити пулевых трасс. Отскочит шальной трассер от камня и высветит в темноте беспорядочный путь свой, или неожиданно погаснет в вышине и взгляд, следящий за светлой точкой, оборвется, ударившись о темноту. Рокочут танки, строчат пулеметы, нащупывают мишени огненные пучки, и мы от зрелища этого немеем. Нам не страшно. Это красиво, но не страшно. Но ведь было страшно, и не так уж давно, увидеть такое.
    Танки гнали обратно под утро. Мчались по горам и деревням, и малыши махали руками, а женщины боязливо отбегали в сторону. Вот такие мои дела.
    Раньше многие наши разногласия шли от боязни показаться сентиментальным. А, кроме того, редко, когда все оценивается по достоинству своевременно. Сейчас не боюсь показаться сентиментальным. Мне до дрожи нравится идти с батальоном тяжелым строем и петь: «Если снова над миром грянет гром… - вы танкистам шепните, мы на помощь придём».  Ведь танкист - и я.
    Но не могу умиляться только, ибо научился трезво смотреть вокруг. Это хорошо. И это - плохо. Все больше приобретаю чертов «жизненный опыт», который необходим и который заставляет разочаровываться во многих вещах. Я столкнулся с новыми, ранее не замечаемыми, гранями службы. Но тут еще подумать надо, не сейчас об этом.
    А завтра – баня, работа, кино, а потом – воскресенье. Жить можно. Но соскучился очень по своему городу со всеми его потрохами. И очень хочется вас увидеть, а не письма, в которых от вас - только почерки. Люблю ваши письма. У папы они деловые, житейские, а у мамы- пространные, как разговор.

    … Я знаю, время пробежит (и камень под водой не вечен). Узнать бы: сколько надлежит мне от судьбы еще затрещин? Я в жизни многое узнал - легко удачи не дается. Самый тяжёлый перевал при переходе познаётся. Казалось, что сойду с ума, узнав дешевым чувствам цену. Полна судьбы моей сума: врагов любовь, друзей, измена…

   … А хрен-то, Игорь, редьки не слаще. И здесь, в линейной части обнажились вещи, непонятные мне и чуждые. В учебке не подозревал о многом по той причине, что все были одинаково «молоды», все – курсанты. Здесь же - разные сроки службы, и от этого - наличие привилегий.  Какие-то «старики», какие-то «молодые-зеленые». На «гражданке» все - парни, как парни, в армии - дурацкое это разделение. Я давно пытаюсь не мерить всех на свой аршин. Понимание людей - от близости к ним, от совместной жизни. И могу понять мотивы их поступков, но принять, одобрить сами поступки не могу. Я понимаю Ваську Монахова, злобного, с задатками холуя человека, когда он мечтает о «дембельстве», позволяющем владеть своим «рабом», таким же, как Васька, холуем. Я понимаю, ПОЧЕМУ он мечтает об этом, но не понятнее, как можно ОБ ЭТОМ мечтать. Игорь, ну почему человек так несовершенен? Или еще не вжился, не так, как надо все вижу и воспринимаю? А, может, нормально все и просто комплекс у меня такой? Ведь ты знаешь, я восхищаюсь многим, увиденным здесь. И часто готов обнять наших парней за общую силу и мужество. Ведь вместе ходим в наряды, водим танки, мерзнем в ночном поле на стрельбах и трудно бы пришлось без взаимной поддержки. И мне тем более непонятно, почему тут общечеловеческие нормы общения извращены до смешной и глупой нелепости? Почему, если я служу меньше на год, то должен для «дембелей» за вином бегать тайными путями, сапоги им чистить, а в бане спину тереть? Пойми, часто это мелкие и ЕСТЕСТВЕННЫЕ в быту услуги, и вряд ли обижали бы они, если бы не сознательно наслаждение холуйства «стариками». «Молодой» ДОЛЖЕН бояться «стариков», уважать их. Я понимаю, они прослужили больше моего, они опытнее. И я всегда обращаюсь за советом, уже эти выражая им уважение. Но нет, нужно всячески подчёркивать свой ранг «дембеля» за счет унижения «молодых», наказания их, издевательств.
    С «дембельским» течением в армии практически не воюют. Многое для офицеров остается просто невидимым, ведь не все время они с нами в казарме. А если и видят, стараются не заметить.  Ведь если разобраться, то именно от «дедов» зависит дисциплина в казарме, они держат «молодежь» в повиновении и страхе. А бездарные командиры, не утруждая себя воспитанием, потрафляют «дембелям», обеспечивая тем самым себе тихую жизнь. И на моральную сторону им глубоко плевать. Такие офицеры вредны армии, но кого это волнует? Тактичных, думающих отцов- воспитателей я пока что не разглядел. А ведь можно, можно в армии жить по-людски, чтобы «дембеля» не насаждали раболепия по отношению к себе. Тогда и «молодыми» в свой час не овладеет «жажда мести», не будут стремиться они не к собственным «рабам», как наш ублюдок Монахов.
    Пусть теория все это, но я дождусь своего «дембельского» часа. Я буду учить людей уважать друг друга. И пусть только сунется Монахов, набью ему морду. Ведь все от самих ребят зависит их, их ведь больше – хороших. Два-три подлеца в батальоне. (Но и это не объяснимо. Игорь, откуда взялись эти двое-трое со всем, что есть подлого и недостойного в человеке?). А остальные из нелепой солидарности подражают, требуя к себе уважения. До смешного доходит. Например, петь в строю во время движения всем положено. Я лично всегда боюсь с удовольствием, и что уж тут унизительного- песни петь? Но боже упаси «дембеля» надрывать горло наравне с «молодым». Он ведь отпел свое уже. И вот «дембеля» молчат в строю, а «молодежь» поет. Но я замечаю часто, как невольно шевелятся губы у «стариков», ведь хочется петь им, ну как не жить одним со всем строем ритмом? Смешно и грустно. Это мелкий пример, но сколько подобного в службе, когда «дембель» должно поступать непорядочно в силу «дембельского» своего положения. Таков обычай.
    Подобные порядки и обычаи действуют негласно, подпольно. Многое не доходит до командиров потому еще, что не каждый ведь и замечает эти унижения (и это печально, когда человеческой привычкой становятся лакействе и заискивание), да и жаловаться будет не каждый, разве что, когда через край перейдет обида.
    Нас в батальон прибыло шестеро «молодых». И служба моя пошла как у всех поначалу. Но я отказывался прислуживать «старикам», открыто, выступив против этого. Мое поведение было воспринято, как редкое нахальство со стороны «зеленки», без году неделю служащего в части. Даже те, кто прослужил больше года – «середняки» (терминология-то какая!), были против меня, ведь сами они еще зависят от «стариков». Днем на меня злобный шикали, придирались по пустякам, в строю наступали на ноги (я сбивался, получал замечания от старшины). Конечно, неприятно это, но больше все-таки было не кретинов, да и «молодежь» поддерживала меня, пусть и не совсем открыто. Служба шла интересно, и «старики» на мне не очень катались. Появились друзья, уважение. Но нескольким подонкам жилось неуютно. Как-то после отбоя я был вызван в бытовку, где трое пьяных «стариков» (они-то и делали «погоду») и два «середняка» предложили сбрить усы, которые отращивать начал (чтоб знал свое место, - сказали). Я отказался, тогда трое схватили меня, а четвёртый электробритвой отхватил пол-уса (остальное теперь, мол, сам сбреешь). Началась драка, и мне здорово досталось, даже в госпиталь попал. Комбат не знает толком, кто дрался и из-за чего. Он кричал, говорил, что я зря боюсь, что отправит в дисцбат всех. Но я не назвал ни имен, ни причин. Прав ли я, нет, но не жалобами на врагов расправляются с ними. Родителям написал, что переутомился, с нервами что-то, вот и попал в госпиталь. Все госпитальные дни много читал, а устав от книг, бродил по больничному парку и приводил в порядок мысли. Письмо это - результат размышлений об армии: что же в конце концов дает она человеку, и что в нем уничтожает? Меня не синяки угнетают, Игорь, и не сломанное ребро. Я думаю о низости человека, о подлой душе его. Я разочаровываюсь в людях. Почему так много жестокости в них? Почему так близко лежит оно - жестокое? Почему мне, чтоб полнокровно жить, нужны трудности, мозоли, солнце, пот, книги, а другие не могут без обмана, жестокости, насмешек над кем-то? Может все вокруг - обычные люди, а я – ненормален? Как сделать, чтобы от сознания того, что кому-то может быть больно, тебе бы самому больно делалось? Ведь это так просто - быть добрым.
    Когда почтальон приносит в казарму письма, все радуются. Но у каждого свой повод для этого. Есть такая безобидная армейская традиция: адресат получает конвертом столько раз по носу, в какой по счету день недели письмо пришло. И вот найдется «старичок»-юморист, который перехватит письмо чужое, надорвёт уголок конверта, вложит в него рубль металлический, а потом бьет не подозревающую адресата по носу тяжёлым концом конверта. И смеётся, и хочет, чтоб все оценили «шутку», которая не шутка вовсе подлость. А кто знал об этой «шалости», спешит поближе подойти, интересно ведь увидеть перекошенное болью лицо. Вот такие милые зверства бытуют у нас в полку.
    Я сделал свои выводы, Игорь. Если человеку нравится быть животным, пусть будет им. Как говорится, по Сеньке шапка, людей не исправишь, зло в них - с рожденья. А перед собой я чист, и это главное.
    Служу сейчас ровно, ни во что не вмешиваясь, все исполняя в точности и в срок. «Молодые» уважают - не позволяю вытирать о себя ноги. «Дембеля» стараются не задевать понапрасну, побаиваются даже (я ведь во время драки не стоял смиренно, пока били меня. Да и комбат провел работу, прижал «старичков»). Получил недавно новые сапоги. Еще сносить две пары и я - дома.

    … Люди - не боги. Люди - смертны. Люди не могут век без смерти. Мы не стожильны - каждая боль, мы не стосильны - ранит собой. Будьте добрее - люди с людьми. Зачем солонее морям быть земным? Зачем без того короткий наш век должен быть должен короче быть, а, человек?

    … Вчера выпал снег, а сегодня грязь. Красиво, особенно горы.

    … У нас новый командир полка. Завтра будем знакомиться.
   
    … Читаю, работаю, хожу в наряды и считаю деньки.

     … Опять снег. Красиво и греют воспоминания. Выдали валенки - тепло.

    … Можно считать себя заурядным человеком, личностью, а вот стоишь ли ты что-то на самом деле? Я ощущаю свою заурядность: мысли – ординарные, поведение – стадное. Тяжело согласиться с этим, но заметил давно: напрасно насилую Пегаса, вряд ли он разродится.

    … Если не можешь - не пиши свои бездарные стихи. Но, коль болят все потрохи, поплачься, где-нибудь в тиши, а зря бумагой не шурши. Поверь, одних стараний мало. Не так-то просто песнь сложить, что бы до сердца пробирала. Зря лексикон свой ворошить, если таланта не пристало.

   … Три дня уже холодно. Противный мелкий дождь и снег. Ночью на посту противно и жаль себя.

    …Да, папа, были неприятности. Но это честные неприятности, можешь мне верить.  И неверно, что задор прежний прошел у меня. Просто все уже стало обыденным, привычным. Подходишь к танку, как к велосипеду. Но за рычаги по-прежнему сажусь с удовольствием. Это видимо то, что называют героическими буднями. Заметь: буднями. Оттого и задора нет. Но это не делает мои будни менее героическими.

   … Ленка просила писать об интересном, и я писал. Сочинял всякое. Игорь, что это? «Мужчины без женщин»? Тоска по женщине? Ну, какие у меня были женщины? - несколько поцелуев в темной комнате. Боязнь потерять друзей, вот и цепляюсь за них? Да, но для Ленки это не подходит. Она пишет хорошие, ободряющие письма, а я хочу признаний в любви, клятв, слов о невозможности жить без меня. Кто мне может сказать такое? Могла бы, может, Ленка. Вот и провоцирую ее, а она – «пиши об интересном».
    Не хочу больше писать ей, все это плоть презренная, а мы, танкисты, будем выше. Вот так, старина. Ты помнишь наш последний поход? Когда дождь пошёл? И какой тогда Ленка была под дождём? Я не говорил тебе, но часто видел её такой, тогдашней – блестящей, скользкой и красивой.
    Я не пишу больше Ленке. Я сочинил себе эту заботу - быть ею любимым и самому о ней думать.

   … Дождь дорогу бьет, грязь меся. Стоишь мокрая и прозрачная вся на ветру. Вру! Просто хочется, чтоб была такой - вся в стихах.  Как в тот день за рекой, в облаках. Чтобы что-то во мне обрывалось, когда ты прикоснешься рукой. По лицу плывут губы твои, и глаза твои - это мои.

   …  Сегодня показывали «Отец солдата». Целый день под впечатлением, как-то раньше этот фильм не воспринимался.

   …Овладела дикая лень, письма писать нет охоты. Устал я без друзей, без обмена мыслями и информацией. Ведь что такое письмо? Жалкий способ отговориться, отодвинуть самого себя от себя. Столько надо сказать! Я уверен: сейчас бы вы меня поняли, ведь я - понял вас. Мне не нужны ни ты, папа, ни ты, мама. Мне нужны вы оба, вместе.

    .. Одиннадцатая засечка на ремне моём. У нас весна, но ночи прохладные А вчера был первый дождик и пахло пылью. Хорошо.

    … Житуха наша течет по обычному руслу: наряды, вождения, стрельбы, работы, мелкие и крупные происшествия. Читаю много, это хорошо, и жизнь моей идет отлично. Регулярно в библиотеке просматривают журналы, но это так, для «растравления» души, ведь многое прочесть все равно не удается. Принял участие в смотре художественной самодеятельности, выпускаю фотогазету о жизни батальона. Кажется, писал уже, что избран комсоргом роты. Живу, максимально используя время.
    Незаметно как-то в работе, в смене дней и ночей наладилась дружба среди ребят. Меня уважают, и своим авторитетом стараюсь пользоваться разумно. Замполит меня хвалит и в беседах разных, собраниях, я у него – помощник.

   … А весна во всю действует на нервы. И все вспоминаю, вспоминаю, а как это было дома?

    … Жизнь совсем наладилась. Время идет быстро и легко, трудности не ощущаются. Если и тоскую по дому, то больше по привычке. За последние дни произошло великое множество всего: плохого и хорошего, большого и незначительного. Описать всё трудно, так как это не отдельные события, а целиком интересно прожитые дни. Приезжала комиссия из самой Москвы, проверяла боевую технику. А до этого технику готовили, вкалывая буквально день и ночь. Много нового узнал, ведь все - своими руками и хребтом. И легко и хорошо теперь жить, потому еще, что эти дни принесли открытие - обретение себя.
    Писать об этом трудно, как шел к себе. Но - о комиссии. Готовились долго, а осмотрели все за 15 минут. Обидно даже.  Теперь жди учений. Сейчас у пехоты учения, а мы за нее в наряды ходим. Я люблю наряды. А дни ни идут и идут.

    … Идут месяцы, Игорь. Они гнут меня то в одну, то в другую сторону. Я забыл обидой, которые были (да и были ли они?). Каждый день открывают в себе черты (не только хорошие), о наличие которых и не подозревал. Наверное, в итоге буду благодарен армии. Никогда не видел так ясно своей цели и не горел столь сильным желанием действовать.

    … Я зачёркивал месяцы, и недели и дни. И из свежих ручьев мне хотелось напиться. Так, наверно, сжигает за собою мосты тот, кто больше обратно не возвратится.

    … Ты пишешь - я романтик. Черт знает, как это объяснить, но настолько охота, иногда всем восхищаться, насколько - тоже часто - хочется послать всё куда-нибудь подальше. Это не романтика, это позднее познание жизни.

    … А вот чего боюсь я: потом забудется все, останется общее, средне-тусклое впечатление.

    … Пишу сие, сидя в танке в необычных условиях. Вчера выгрузили из танков, погрузили в машины и разгрузили на складе 12 тонн снарядов. Ух и устал! Наши танки стоят в боксах в полной боеготовности, в каждом - боекомплект снарядов. А на время учений поступила команда разгрузить технику, вот и пришлось потрудиться. Воды не было, заснул грязной. А в пять часов утра – тревога. Наконец-то! Здорово было! Как на войне. Темно, дым, грохот, а мы выводим танки. Сняли танки с хранения (а ставить их на хранение месяцев шесть), и учения начались. Выехали в горы, в район сбора и ждём здесь дальнейшего приказа. Танк мой, еще утром чистенький и красивый, покрылся слоем пыли. Уже 12 30, сидим голодные, ждем завтрак, кухня задержалась где-то. Расположились на большом пространстве, каждый танк в своем укрытии, только пушки торчат, не сразу и заметишь. Жарко. Бесцветные покатые холмы с жалкой растительностью, в холмах притаилась грозная броня. Книгу взять не успел и вот сижу, покуриваю да поплевываю уже пятый час подряд. От нечего делать, послушал музыку по рации. Во, жратву увезут, ну я побежал.
    Ох, и пожрал! Еды привезли много. Обед будет часов в восемь, ничего, вытерпим. Что человеку нужно для полного счастья?  Иметь полное брюхо, как у меня сейчас. Будем сидеть здесь до ночи, ждать начала «войны». Закрываю глаза, ложусь спать. Жаль, что не вы, никто другой меня не видит сейчас. Вот такая детская жалость.

    … Жизнь настала – во! Ставим танки на хранение, работаем. как черти. Почти забыл, что когда-то была «гражданка» -- заботы, заботы. Учения длились больше 20 дней, так что рассказов хватит. Много ездил на танке, вкалывал тоже изрядно. Все было «по правде», как на случай войны. Прибыло много гражданских, их называют «партизанами». Они и сейчас здесь, работают с нами на технике, и из-за них всюду суматоха и беспорядок. В суматохе этой и встретил год своей службы. Уже год! Как подумаю, что в следующий май буду дома, - все во мне булькает. Ждите меня крепко, мне это нужно.

    … В эти дни произошло вот что! За успехи в боевой и политической подготовке, за активную общественную деятельность мне объявили отпуск на десять суток! И присвоили звание младшего сержанта! Я рад, и, кажется, единственное, что нужно для счастья - побывать дома и увидеть всех. Скоро придет «молодежь», уйдут домой отслужившие свое парни, тогда и приеду. Уже совсем скоро.

    … Весна сошла с ума, а, может, это лето уже? Птицы оглушают болтовней, а солнце плавится на глазах. Все ходят обалдевшие и грустные. А по ночам стоишь на посту и купаешься в удивительно теплом воздухе.

    … Десять дней дома, с вами! Сумейте только выслушать все рассказы мои.

    … Скоро вырвусь из грохота буден. В дом родительский я заявлюсь. И тогда (неужель это будет?) я отъемся и – явь! - отосплюсь.

    … Готовь любимые мои пельмени, мама. Скоро увижу тебя, мама.

    … Что это?

    … Всё время за мною, я видел, трусила какая-то злая недобрая сила.

    … И вдруг почувствовал единство с этой звездой. Она была чиста ярка, и казалась лишней на безвыездном темном небе. Слишком, слишком она выделялась на общем сером фоне. Я знал - ей не выжить. Захотелось призрачности, туманной неопределенности, приближения мечты. Захотелось, чтоб облака-паруса стали друг алыми. Глубоко затянувшись сигаретой, стал медленно выпускать дым к глазам. Звезда стала расплывчатой, более похожей на счастье, вернее, на символ счастья. И стало легче. А к утру звезда умерла.

    … Говорят, когда человек рождается, на небе загорается звезда -   душа человека. И всю жизнь человека звезда эта светит ему. Еще в   небе есть у каждого ангела хранитель.

    … Ангелы мои – встаньте! Что вы со мной сделали – гляньте. Что вы со мной сделали, гады! Ангелы мои, рады?

    … Со мной природа что-то напутала. Где он, мой ангел- хранитель? Где она, моя яркая звёздочка? Или он спился, мой ангел? Или звезда моя покрылась плесенью?

    … Землю насытить своей добротой мне не удастся, видно. Спрячу в себя на вечный постой песни свои и гимны. Где же ты, солнце людской доброты? Немы звезды, поляны, цветы.

    … Почему, за что? Я думаю: сколько испытаний может выпасть на одну судьбу? Зачем они мне, несчастья эти? А, может, мне предопределено познать все виды людских скорбей и неудач? А потом рассказать об этом? Если так, то мне страшно, что-то еще предстоит.

    … Ты меня за жабры хватала, я уже задыхаться начал. Может, я судьбой предназначен, отыскать всех начал начала? Может я, как миссия новый, этот мир объяснить пришел?..

    … Устал отделываться короткими, ничего не значащими письмами. Все в себе носить трудно, а описать невозможно. Вот и плюнул на письма. У меня хорошо все.

    … В моей судьбе неладно что-то, все как-то кувырком выходит. Иль злого ангела работа всю мою жизнь к нулю низводит? А, может, - дьявола награда: мою судьбу дерьмом обделал?  Но только, чтобы я ни делал, выходит все не так, как надо.

   … Раньше испытал бы приступ ненависти к людям в подобной ситуации. Сейчас – нет. Просто обида на людей и боль за них. Стоят ли люди того, чтобы их любили. Стоят ли того, чтобы прощать их слабости? Если эти слабости жестоки, то зачем их прощать? Почему не могу быть никем понят? А, может, моя доброта и «святость» только выдуманы мной и ничего нет вовсе? Нет, я знаю себя! Но чем объяснить все? Непутевостью? Излишним стремлением познать всё? Этим не отделаешься. Рок! Это рок. И все становится на свои места.

    … Мама, не выдумывай, ну какие неприятности? Молчал долго - не хотелось писать просто. Признаюсь, получил несколько нарядов «за самобытность», по выражению старшины. А отпуск перенесли, в полку на счету каждый человек сейчас.

    … Все отлично в моей жизни - тишь, да гладь. Благодать! Все спокойно в моей жизни, просто рай, не дать не взять. Только что же сердце бьется, как покойник? Как понять? Только что же голос рвется, кривя губы? Благодать?

    … Вдруг стало все противно, а восторгам моим - грош цена. Ах, люди своеобразные! Все - тупые солдафоны, разнообразят их только степень невежественности. И они жалуюсь вам, просто делюсь своими мыслями. Не волнуйтесь, ничего не случилось со мной. Увидел вокруг ясно, что никому тут не нужны мои книги прочитанные и стихи. А жажда впечатлений и острота восприятия - мне же во вред, уж очень больно прозревать потом. «Ать-два», «есть», «так точно» - с таким запасом слов здесь и нужно жить.

    … Когда в кино или книге встречал сходную ситуацию - удивлялся: как это человек может молчать, когда его несправедливо обвиняют? Ведь он то сам знает, что прав! Люди (ведь они живые) тоже знают. В конце концов можно во всем разобраться. Зачем молчать и принимать обвинения? Так я думал. А в жизни-то иначе. Меня оплёвывают, а я только озираюсь злобно и удивлённо. А что можно сказать? Эх, дорого бы дал, чтобы узнать: люди говорят так оттого, что действительно так думают, или по долгу службы, по обязанности? Если первое - я их прощаю и жалею, если второе - это страшно. Не испытываю даже необходимости оправдываться - зачем? Притупились все чувства, не могу даже думать о своем будущем. А ведь так ожидал отпуска. Подумать только, что они со мной сделали. «Я разворован, я разбросан, меня таскают на допросы». Осталось предать меня анафеме и сжечь на костре. Люди...
Ничего, выдержу, меньше года уже. А там отогреюсь. Ведь есть у меня Игорь, дом, друзья.

   … Идет хорошо служба. Живу тихо и мирно, спокойно отбываю «воинскую повинность».

    … Не верилось мне, что где-то, тоскует по мне, поэту, в мой стих неумелый просясь, еще не остывшее лето.

    …У нас - жара днем, а ночью прохладно. Сейчас ночь, я опять в карауле. Сегодня вечером в Доме офицеров концерт. В общем, умереть нельзя, но и жить тоже не хочется.

    …Родные, очень скучаю и хочу писать часто. Окончилось, наконец, строительная лихорадка, длившаяся полтора месяца. Теперь пойдут стрельбы, вождения, наряды – интересно и быстро. До «дембеля» - восемь месяцев.

    … За посылку – спасибо. Все очень вкусное - мнение многих.

    … Видимо, жаль будет уезжать отсюда, от ребят, от «вкалываний», от разных потайных мест, где спрятаться можно. Оказывается, можно полюбить все это.

    … Игорь опять безнадежное «привет» вместо того, чтоб обнять тебя, пожать лапу. Все письма твои дошли ко мне, а молчал почему несколько месяцев – ниже. Попробую рассказать, как и что со мной было, хотя, что писать и как - не знаю даже. Я ведь одной ногой был уже дома.
    Сейчас далеко же тот день 25 июня, после которого на долгие месяцы лишился способности смеяться, обдуманно действовать, - жил, словно в болезненном гипнозе. Что же случилось тогда, 25 июня? Нет охоты писать об этом - это долго и труднообъяснимо, да и больно вспоминать опять. В нескольких словах, чтоб прояснить тебе дни эти, без описания многого и многого, простое изложение событий. 
    Среди объектов, охраняемых караулом в ночное время, есть каменный сарай с дверями не прочными и разболтанными. На ночь на сарай навешивается большой замок, на замок шлёпается печать, но, если потянуть замок на себя, двери легко отходят, образуя сверху большую щель, пролезть через которую внутрь под силу любому. В домике этом склад старого запасного обмундирования, а заведует складом худой и загоревший до черноты прапорщик Ханкарян, известный всем пьяница. Хоть и навешивалась печать на двери склада и принималась под охрану караулом, но всерьез пост этот никем не принимался, а о дверях со щелью знала вся дивизия. Сам Ханкарян, будучи нередко пьяным и боясь жены, забирался через щель эту и спокойно отсыпался на тюках с обмундированием. Солдаты, кто похитрее и попроворней, поворовывали со склада разные тряпки и сбывали их цыганом из ближайшего поселка, и о «промысле» таком знали также многие.
    В тот вечер я стоял на посту у склада. Ханкарян пришел, но не один, а с двумя гражданскими парнями. Они забрались в склад, и я не мешал им. Потом меня сменили, а через четыре часа, когда опять я караулил сверхважный объект, вдруг появляется начальник караула, замполит полка Зорин и с ними Ханкарян. По приказу Зорина меня разоружают и отводят под стражей в штаб. В штабе  выясняется, что старшинах Ханкарян видел, как двое неизвестных проникли в склад, и я, младший сержант Беседин, стоявший в это время на посту, позволил им в склад проникнуть.
    Склад вскрыли, целый день ревизовали и обнаружили большую недостачу матценностей. Естественно, всё приписали двоим «гражданским» и, значит, косвенно мне. До выяснения особых обстоятельств я был отправлен на гарнизонную вахту, где провел в одиночной камере пять суток. Нужно ли объяснять, о чем я думал пять дней?
    Через пять дней меня освободили. В долгой беседе замполит Зорин разъяснил: делу решили не давать ход, чтобы из-за одного подлеца (меня – значит) не легло пятно на весь славный танковый полк. Но недостачу придется возместить, около 200 рублей (я продал тогда свой «Зенит» и транзистор, присланные из дома). Потом состоялось показательное комсомольское собрание. Ребята (все, даже задиры-«старики») отказались заклеймить мой проступок, как того требовал Зорин. А вот офицеры, молодые особенно, старались во всю, и я узнал о себе много нового.
    Меня разжаловали, лишили классности (на последней проверке получил второй класс по вождению танков), предложили исключить из комсомола, но большинство голосов по этому пункту не собрали. Но этого мало: по глубокому убеждению замполита я был недостоин принимать участие в художественной самодеятельности, и даже из состава совета библиотеки меня вывели (а из ротных комсоргов, разумеется, выгнали). Нужно отдать должное замполиту Зорину, он хорошо знал, чем я живу в армии и постарался основательно лишить меня всех привязанностей.
    Правда смешно, Игорь? Ведь я мог без особого труда доказать абсурдность многих обвинений. Но именно обилие наказаний (все, что могли использовать – использовали), грубость, несоответственно наказаний провинности (да виноват ли я?) - потрясли меня до полного безразличия к своей судьбе.
    Как мне было в те дни - только записная книжка знает. Был уверен, что разучился смеяться на многие годы. После этой истории не могло быть и речи об отпуске, а ведь я только и жил ожиданием встречи с вами. Куда делась моя неистребимая тяга к новому, непоколебимая, в конечном итоге, любовь к людям - я впал в спячку. Словно по невидимым сигналам в мозг двигался, ел в столовой, ложился спать. Если рядом никого не было, застывал неподвижно, ничего не ощущая. В наряды назначать меня перестали, боясь, видимо, что применю оружие в карауле не по назначению. Я забыл обо всём, я никому не мог ничего писать, я заставлял себя написать родным несколько строк, боясь, что начнут волноваться. Я плыл по течению времени, и так было довольно долго.
    Через месяц, а может позже, что-то сдвинулось внутри, и я стал проявлять определенную заинтересованность к жизни. Постепенно ЧП забылось, но за мной укрепилась плохая слава. Я не обращал внимания, так было легче служить. Выбрав легчайший путь, просто отсчитывал деньки. Вся духовная жизнь свелась к редкому чтению газет. Я чувствовал себя отрезанным от мира, от родного языка, от собственных желаний. Нашел несколько отпетых «друзей» и мало интересовался остальным. Пили вино, попадались, снова пили, опять на «губу» угодил. Ни одно «мероприятие» не обходилось без меня. Я хотел доказать начальству, что не ошиблась оно, объявив Беседина негодяем и хулиганом. И достиг своего: дошло до того - даже в город на телефонные переговоры ходил в сопровождении офицера. А мне это нравилось, этакий орел «героя», да и не думал о репутации. В общем, все вокруг было плохо.
   Так тянулось до октября. Перелом произошел после смены замполита, после разговора с новым. Задумался тогда, понял, что «не в ту степь» иду. Нельзя из-за нескольких непорядочных людей терять веру в человечество и в себя. Перестал валять дурака, занялся делом. И мне даже понравилось. Некогда стало бегать в самоволки, пить вино. Кроме того, в полку затеялась большая строительная реконструкция. Пришлось много и долго работать. Работа отвлекала от плохих мыслей, лечила постоянным общением с другими ребятами. Я обретал вновь вкус к жизни, потянулся к так называемой «общественной деятельности». Командир полка снял все взыскания, вернули второй класс, тактично не вспоминают прошлых грехов, назначили старшим механиком взвода. Да и сам я стал делать много полезного.
    Короче, сейчас очень хороший мальчик, все хвалят меня и не могут нарадоваться. А сам я понял и почувствовал быстротечность времени. Здесь бежит оно особенно быстро. А мне уже 21 год. Да и служить осталось 200 дней каких-то.  не хочу больше ошибок пора поумнеть.
    Служба совершенно не в тягость. Каждый день - новые впечатления. Они наслаиваются на впечатления «былого» и прежние тоски уже не испытываю.
    И еще: не утвердишься в жизни, если поддаваться каждой встречной дряни. Нельзя опускать руки, нужно самому за себя драться. Я коротко описал свою одиссею, а сколько ещё всего было?

    … Мне сердце мое - до скончания века. Печальный я прожил в полгода пролёт. Но в жизни отмерена важная веха, а главное - пройден крутой поворот.

    … Опять, как год назад, мучает ностальгия, так хочется видеть всех. Трудно передать моё настроение, но я знаю, это скоро пройдет. Сейчас три часа очи. Я стою дневальным. Только что попрощался со всеми «дембелями». Их десять человек. Все! Они отслужили и уезжают домой. Грустно немного: оттого, что осень, что парни уезжают, а я остаюсь и мне ещё 186 дней. Как всё надоело. Боже мой, почему я был такой дурак. Два года! Ценой приобретения жизненного опыта я растерял друзей. Где они все? Тю-тю! Кто в институте, кто в жены-мужья ушел, кто просто исчез с горизонта. Пишет мне один Игорь, но письма его стоят томов других. Грустно.
   К утру хандра пройдет, но вот сейчас тоскливо. Какие у них были лица - едут домой! Но опять пойдут будни, работа отвлекает и убыстряет время.

     …Уж не знаю, где ты, папа, вычитал, что начинать письмо со слова «здравствуй» - неприлично. Интереса ради на днях просмотрел письма Флобера и Стендаля. Действительно, все они начинали как угодно, писать, только не со «здравствуй». Лишь одно письмо Флобера сестре начинается так: «Здравствуй, старая крыса».

   … Еще несколько крестиков в моём календарике, пришпиленном на дверцу тумбочки. Это великая армейская традиция - зачеркивать дни в календарике.

    … За эти дни ничего выдающегося не произошло. Разве только, что декабрь кончился. Снег залег давно и основательно. Таких холодов здесь не помнят.
    Красота! Пальмы в снегу – интересно, да? Вечнозеленые кипарисы – белые! В хорошую погоду виден главный кавказский хребет, впечатляющее зрелище.

    … Так хочется иногда, чтобы ты был здесь, увидел меня. Главное, не потерять дружбы в этих чёртовых встречах и расставаниях. Сколько их еще будет?
    Тошно на душе сегодня и очень охота повесится. Сижу пишу, а наши «орлы» крутят имеющиеся несколько пластинок - Том Джонс, Ободзинский – и сходят с ума от тоски по девочкам и «гражданке». Пусть тысячу раз бываю доволен, что попал в армию, но знаешь, как бывает тяжело. Я теряю себя, познавая столь необходимую (необходимую?) житейскую мудрость. О, как поредел розовый туман, окружавший меня. И хочется плакать и писать грустные стихи. Не новая мысль: самое страшное, что так остро все воспринимаю я один, вредная, мешающая жить незащищённость восприятия. Я подохну, если не увижу всех вас еще несколько месяцев, так осточертели письма, ровным счетом не значащие ничего.
     Но, Игорь, хоть и хочется, не буду вешаться! Как говорят здесь: «Дембель неизбежен, как крах капитализма». Вид на ремне моём уже длинный зазубренный кусок - 19 засечек. Осталось 5 месяцев! Ты представляешь, что это значит? Ведь было 24! Только и мысли, что о «дембеле». Строю разные планы, хочу многого. Скорее бы май - обнять тебя, выпить, излить душу. Все ребята моего призыва посходили с ума. Все рвутся домой. Когда-нибудь расскажу тебе об этой «дембельской» лихорадке.
    Я «старик» уже, подкатило и моё времечко, могу не болтовней, а делом доказать правоту свою и, поверь мне, поступаю с «молодыми» по совести и правоте. Но с грустью иногда чувствую, что не такой я сейчас, каким виделся в эти последние месяцы сам себе. А в действиях моих часто имеющих благородства, порывистости и сопонимания, чем хотелось бы. Здесь и прочность многих вредных традиции, и пообломанность, и пообкатанность (результатом которых – некоторое безразличие), и, наконец, элементарная многодневная усталость. Чтобы сломать, изменить устои, нужно много лет жить одной жизнью с солдатами, быть постоянным и большим примером для них.
    Игорь, мне боязно принять решение такое может, изменю еще ему, но, кажется мне, что мое призвание здесь, в Армии. Это и трудно, и здорово, это вечный восторг и обновление, и опостыление до злости, до обруганная себя - быть офицером. Это лепить характеры и чувствовать свое всесилие, это и полная беспомощность перед низостью и глупостью - быть офицером. Сколько дала мне Армия взлетов и падений, печальных и добрых стихов. И сколько даст еще.
    Мне еще много думать об этом, я боюсь ошибиться, мне нельзя ошибаться больше.

    … Учиться, читать, работать - действовать. Ах, сколько сейчас вне этого! Но вдруг промокнет мысль и  уйдет, оставив лишь зуд в голове: что, если теперешнее состояние временно, пока не обрел прежних друзей и знакомых, не пропитался прежними запахами?
    Да, здорово я изменился во всем, а в итоге - в лучшую сторону. По концентрации событий, эмоций, мыслей эти два года – ого-го! Странно устроен мир. Уже вполне довольствуюсь своим нынешним статус-кво. Все реже вспоминаю «большую землю». И мечтаю, когда же, все-таки приеду. Папа, есть вопросы, по которым нужно посоветоваться.

   …Вы только ждите, я вернусь, ворвусь, весь радостный и нежный. В иные песни окунусь, но вы увидите - я прежний. Живые чувства тормоша, другая пробудится сказка. И моя пыльная душа оденется в добро и ласку.

   … А на сегодня осталась 113 дней. Люди, ведь это же совсем мало! Трудно все выразить расплывчатой эмоцией, поэтому слово точной и сухой статистике. Итак, осталось:
- 15 раз сходить в баню,
- 48 раз посмотреть кино,
- 2260 грамм съесть масла и т. д.  и т. п. Прошу почтить память ушедших дней вставанием.

    …О хорошем на этой неделе. Прошла она чертовски быстро, главное - трёхдневные дивизионные учения. В три часа ночи по «тревоге» - подъём. И началось. В общем, поработали прилично, я лично не спал сутки. Но это в прошлом, а три дня прошли незаметно. По «тревоге» выехали в горы, в район сбора. А в горах - снег и холод. Возвращались ночью. Ветер. Я ехал в танки за командира. Здорово. Лицо обветрилось, и кожа потрескалась. 1Два дня уже хожу блестящие от вазелина.
    А в пятницу пришлось здорово повкалывать. У нас штурмовщина - дело обычное. Команду дали, пришлось за день проделать 3-4 -х дневную работу, руки до сих пор болят. Спал, как убитый.
    В субботу показывали отличные фильм «В лазоревой степи» по рассказам Шолохова. А сегодня американский фильм «Флиппер» о дельфине, интересно. Читаю повести Александра Зуева. Вообще-то ничего, но многое не нравится. Это я все о хорошем. А теперь о плохом. Плохого на этой неделе не было! Жизнь прекрасна и удивительна, тем более что вчера съел два огромных апельсина.

    … Ездил в командировку в соседний город, сопровождал танки в ремонт. Неделю не был в дивизии. Никогда не думал, что можно скучать по армии! За неделю здорово проголодался по нашим ребятам. В полку тысяча новостей и все-то мне интересно.

    … Помнишь ли, писал как-то из учебки ещё, о Гусеве, забитом и беспомощным существе, совершенном ничтожестве? Так вышло, что вся служба прошла рядом с ним, в одном учебном взводе, а потом и в одном батальоне. Два года почти я наблюдаю за Гусевым, разговариваю с ним, подсовываю книги, стараясь изменить рабскую натуру его. Ничтожно медленно, но растит в нем армия самоуважение, вытесняет подобострастие из скованного страхом тела. На «гражданке», где часть жизни проходит в семье, среди близких, Гусев, видимо, меньше слышал насмешек, но незначительная натура его была настолько мелка, что все множество обрушившихся в армии издевок он переносил покорно и без усилий. Но по мере армейского стажа видел Гусев, что меняются парни вокруг, смелеют и умнеют, что и он, Гусев, переходит из «молодых» в «старички» постепенно. Можно бы и огрызнуться уже, и ответить действием на оскорбление, Гусев же по-прежнему только жалко улыбался, угождая каждому. Я пытался разбудить в нем достоинство, озлобление какое-то - все напрасно. Гусев не мог уже жить иначе. И вдруг недавно Гусев ударил пехотинца, совсем «зеленого» еще. Дело в столовой было, где пехотинец вел себя нагло и развязно, по гражданской ,видать, привычки. И Гусева зацепил как-то, Гусев и дал ему в зубы. Как это вышло, Гусев объяснить бы не смог, он застыл, поражённый собственной смелостью, со страхом ожидая ответного удара. Но пехотинец сник моментально и без шума ретировался, Гусев еще угрозу бросил во след ему. Уже несколько дней в Гусеве происходят необыкновенные превращения. Меняется поведение его, манеры, в голосе твердость (не совсем еще окрепшая), смелее взгляд, уверенней движения даже в кроссах Гусев быстрее стал. Как мало нужно было, чтоб шевельнулось в нем достоинство - на удар решился. Дай бог, чтоб дальнейшая жизнь изменила Гусева окончательно. Армия свое сделала - дала силу для первого шага.

    … Много работаем. Идет перестройка всех объектов, не заскучаешь. Некогда вспоминать о доме, втянулся в этот быт. Деньки сейчас самый трудные. Ей богу, в солдатской жизни есть своя прелесть. Скоро конец зиме, а снега и не было толком, в горах только. По ночам холодно, а днем жарко. Забыл, какого цвета снег, кажется, желтого.
    И да здравствую, быстротечность времени.

    … Проходят дни, меня меняя, свивая линии в мозгу. И что-то вечно догоняя, то - всё могу, то - не могу. То миру нужным я кажусь, то не могу никак решить: напрасно ль по земле хожу? Что, сомневаться, значит – жить?

    … У нас все вверх ногами. Вокруг - большая стройплощадка. За работой время и дни бегут незаметно. За эти дни и электриком был, и белильщиком, и штукатуром, и каменщиком и разнорабочим. Работаем до темноты. Потом просматриваю газеты, иногда – телевизор, треплюсь с ребятами. К письмам рука не тянется. Помимо всего этого - частые наряды. Недавно все же умудрились провести вождение: ночное и дневное. Какое удовольствие - шпарить на танке по степи, без дорог, по ямам и кустам! А домой тянет, действует удивительная погода и бьёт на лирические куски души.
    «Сладок дембель, но путь к нему тернист» - из Устава.

    … Весна подоспела. Не верится, что еще 1два дня назад было холодно и даже очень. А сейчас жара, все ходит одурманенные близким дембелем. В том году в это время было так тоскливо, вспоминать неохота.

    … Разные характеры сводит вместе Армия. С Кирилычем познакомились уже в этой части. Зовут Кирилыча Кириллом и возраста он со мной одного, но хватка у него, выдержка и практичность мужика старого и многоопытного. За то и зовут Кирилычем и уважают все без исключения. Кирилыч из села родом, был трактористом, и немного места в голове его занимали книги и прочая мура, но умом бог не обидел. У Кирилыча сметки, умения и обстоятельности на десятерых хватит. Поручат ему дело какое, он внимательно выслушает, докурит до ногтей сигарету, плюнет на пальцы и сделает дело - лучше нельзя. Он все может, в его руках ключ, топор, лопата, мастерок - все плотно и с толком. Мне нравится Кирилыч, исконно русский, неторопливый мужичок-умелец. В деловых житейских вопросах, в работе Кирилыч – бог, во всем же остальном поразительно дремуч. И знает Кирилыч за собой недостаток этот, оттого и любит слушать разговоры всякие, выбирая из них, чего сам не знает. Ко мне он тянется, и мне приятно это. Когда не выходит что-то (навыков нет, умения), Кирилыч подойдет, покажет, объяснит, как может. Потом попросит рассказать «книжку интересную» и слушает, и хмыкает, и запоминает. Хороший парень Кирилыч. Надежный, крепкий. Смешно, конечно, но, думая о нем, я думаю о союзе города и деревни. Кирилыч учит «хозяевать» меня, я его как могу просвещаю.

    … Погода противная, дожди, слякоть, но, главное, пахнет весной. Ведь за весной - май и дом.

    … Чудеса! Уже, оказывается, 22 месяца службы. Смена дней моментальна. Только б не забыть эти 660 дней жизни. Навсегда запомнить, что было в них со мной.

    … Жизнью доволен и греюсь на солнышке. Два года, два года! Скучаю здорово. Но бывает и так, что жаль становится скорого расставания с ребятами. Столько было с ними за это время! Наверное, буду часто вспоминать многое из того, что так приелось сейчас. Недавно пришел из отпуска мой командир взвода. Я с ним подружился, хороший парень. Пока его не было - ждал с нетерпением. Ерунда какая-то, да?
    Что человеку надо? Чтобы у него была цель, ощущение своей настоящей необходимости, солнце на улице и 49 дней до увольнения в запас.
    Хорошего у меня – все. Убежден в правильности решения - стать офицером.

    …Во всю цветут абрикосы! А я вижу только наш сад и нашу старую колеровку. Наверное, это и есть чувство родины. Не той, с большой буквы, а своей, маленькой и родной. И с этого, может быть, начинается и большая. Я многого хочу, а это уже хорошо.
    Абрикосы, абрикосы! Цветут! Как быстро прошли эти два года. Неужели я скоро все верну назад? Все, с поправкой, конечно, на опыт.
    Это очень трудно, передать на бумаге, что чувствуешь нутром. И я не дорос ещё до таких нюансов. Грустно оттого, что скоро будем прощаться. С меня слетела прежняя интеллигентская спесь, и по-настоящему стали дороги многие из ребят. Вот только что Мишка отозвал меня, мы сидели и думали, как ему быть. Его девушка заканчивает техникум, ее распределили к черту на рога, а Мишка служит еще и не имеет гражданской специальности. Вот она и прислала письмо: будешь ли жениться и поедешь ли со мной? А Мишка растерялся, не готов был к этому. Вернее, знал, что так будет, но «дембель» был далек, можно было откладывать решение, а теперь «дембель» - вот он. И нужно решение принимать. Не хочется взрослеть, и от этого паршиво на душе.
    Ох, уж эти писатели. Все, что ни скажешь, после них будет банально. Но солдатская дружба – навек, это точно. Два года мы с Мишкой были рядом, это многое значит.
    А солнце жарит вовсю. И дни слипались, правда, что самые долгие дни – последние. Даже сердце бьётся в одном ритме: домой, домой. Уже начали сдавать итоговую проверку, последнюю в моей жизни.

    … Привет, старина! Если есть на свете самая страшная пытка, то это писание писем перед демобилизацией. Через 15-20 дней начнутся первые увольнения. Ты, пожалуйста, поскули от радости за меня. На термометре - плюс 25. И хочется всех обнять, даже подлых американских агрессоров. Но многого не будет, это уж точно. И зачем мы взрослеем, Игорь? Жди меня в мае и пиши.
    Настроение твердо установилось на мажор. Потому, что я собой доволен и причин тому много, не буду и пытаться рассказать. Знаешь, есть песня: «Сегодня я без спирта пьян»? Так это обо мне, только я теперь пьян каждый день. Это здорово пьянящее чувство - приближение дембеля. И погода во всю старается.

    … Никто не ждал, не гадал, что может быть после окончания проверки еще и «тревога». Рано утром -дали. Это противное дело – тревога. Тащишь на себе гору разной разности и целый день занимаешься неприятными делами. Но не об этом хочу рассказать сейчас. С утра до вечера мотался по горам на машине и весь день удивлялся себе. Дюже странное насекомое – человек. Те вещи, что недавно еще казались по меньшей мере неприятными, могут стать вдруг привлекательными и вызывать чувство жалости к себе. Не увижу больше эти окопы, этих глупых скорпионов и черепах. Не будет этой изнуряющей жары и лазаний по горам с целью смыться с начальственных глаз. Мотался по горам, таскал снаряды (ящик -80 кг), ловил скорпионов, черепах и жалел эту азербайджанскую напасть. Было жарко.

    …И наше мирное светило страсть, как воинственно светило. И каждый луч его пылал, и в каждом - майский день рождался. Я теплой горечью пленялся и сам себя не понимал.

    … Опять письмо вместо встречи с вами. Сегодня, 20 мая, я б уже мог быть дома. Мне писал раньше, всё надеялся - ветер подует в другую сторону. Но сейчас это стало фактом. Недавно собрал всех генерал и окончательно объявил, что отпустят в конце (в лучшем случае в середине) июня. Конечно, это здорово, печально, но что поделаешь. Намечаются большие учения и, пока не закончатся, никого не уволят. Мы ведь «старички», самые опытные, на нас и упор, это понятно. Сейчас идет подготовка к учениям. Ничего толком не знаем, да и кто знает, кроме министра обороны. Целый день копаюсь в танке по шее в масле. Очень не переживаю, раз нужно - значит нужно. А вот погода забарахлила, видимо, переживает за нас.

   … Стою в наряде. В последний раз. Сейчас 10.18 вечера. На улице маленькие лужи, (был дождик) и в открытую дверь видны кусочки луны, разбросанные по этим лужицам. И акации здорово пахнут, после дождя особенно. Смогу ли когда-нибудь рассказать об этом? Я много сейчас понимаю и осознаю необходимость многих вещей. Жаль, конечно, но эта задержка к лучшему. Я чувствую, что буду доволен, а главное - в перспективе совершенно необычные впечатления, ведь учения подобного масштаба (с привлечением многих родов войск) проводятся не часто и мне повезло, что буду участвовать в них. Я ведь офицером буду, и мне все запомнить нужно.
    Когда человек попадает в необычные условия, лишающие его прежних благ, нужно обладать огромной волей, чтобы остаться верным прежним идеалом. Но не меньшая воля нужна - суметь изменить свои идеалы, признав их ошибочность, неустойчивость, во имя истинно достойных. Можно сломаться и привыкнуть к любым условиям, даже находя в них определенное удовольствие. А можно, выстрадав и переделов себя, признать правильность этих новых условий. Я это вот к чему всё. Может быть просто «перегорел» в своих мечтах о «дембеле», только, честно признаюсь, даже не очень тянет домой. Видать, судьба это и жизнь моя – Армия. И много раз еще разлучаться нам, дорогие мои.
    А где-то падают в пустоту брызги шампанского, предназначенные мне. И майские днепровские волны напрасно облизывают пляжи - меня нет на них. Чтобы стать еще сильнее, нужно многое потерять. Этому тоже научила армия.

   … И вовсе не пропажа это! Не жаль огромных этих лет. Нет больше мальчика-поэта, но есть Мужчина и поэт.

    … Вот я теперь, «стариком», вспоминаю себя тогдашнего, «молодого». Банальность: время - лучший судья, но иначе вижу многое, ещё год назад видевшееся плохим и злобным. И всплыло, проявилась разное, что не понималось, вовсе не виделась. Хотя, если честно, многому и сейчас противно естество моё. Да, нужно было достигнуть того, что есть теперь я и иже со мной. Нужно было сдвинуть в головах наших большие куски, вылепить и вживить в сознание новые понятия и отношения. Но - пусть не всегда, пусть даже не часто - другими средствами. В этом я убежден.
    Вижу тех парней, что пришли почти 800 дней назад служить в одну роту, взвод. Мы были не просто тридцать однополых существ. Мы были тридцать миров, тридцать языков и тридцать образов жизни. Нельзя было сюсюкать с каждым, разыскивать подходы к «рабу» Гусеву и самолюбивому, мягкотелому интеллигенту Беседину. Нас, разрозненных, необходимо было сплотить в единое – в Армию. Путь к этому - через дисциплину. Пусть порой - через самолюбие, через немощь физическую, через унижение духовное, но мы стали монолитом, мы проросли друг другом. Но болит иногда память прошлым, ведь сколько стерпеть пришлось и похоронить в себе. И тогда крепнет убеждение: можно иначе было достигнуть и единства того же, и осознания дисциплины, подчинения и прочего. Вовсе не обязательно то множество издевательств и унижений, что допускались в учебке во имя «воспитания» курсантов.
    Трудно я приспосабливаться к службе. Со многим смирился, многое пересмотрел и переоценил, и если вначале угнетала невозможное жить прежней жизнью (книги, споры, более-менее интеллектуальные собеседники), то я сумел понять, что армейская моя жизнь не менее полезна и необходима. Вот почему говорю: «Прощай, армия», чтоб после училища сказать ей: «Здравствуй»! Мне будет трудно и больно еще не раз. Но так полнокровно, как здесь, я не жил еще. Я стану офицером, буду воспитывать и учить солдат, Я буду знать их мысли, и заботы, и обиды. Мой 800 солдатских суток - вечный запас и сила. Разве забуду «возрождение» Гусева? Забыть ли ночь под звездами с Бушминым Валеркой, блатным и добрым пацаном? А мудрый Кирилыч? Ведь я был нужным им, Игорь, понимаешь? И они мне. Это трудно сформулировать четко и логично, без гремучих выспренностей (я всегда боялся пафоса, я не верил в его истинность).
    Пытаюсь вспомнить свои мысли тогдашние, и грустно мне и смешно. Я воспринимал армию, ее законы и необходимое подчинение стихийно, во мне жил анархист, бунтарь. Малейшее посягательство на личную свободу - заводило, злило. Все, что не нравилось, было не по вкусу - отвергалось бесповоротно. А ведь я приучал себя к объективности. Сам перед собой я всегда был честен, просто моя объективность тогда и теперь - вещи разные.
    Я смотрю на нынешних молодых и прытких мальчиков одинаковой, еще не выгоревшей робе, и я знаю, какие они. И знаю, как говорить с ними и о чем. Я сумею с должным тактом и терпением (не так, как со мной поступали) объяснить каждому заблуждения его, сумею бережно, не повредив хрупкого душевного материала, изменить форму самой души, чтобы восторгом наполнилось она и осознанным долгом. А ведь командиры бывают разные. Жаль, не всегда командира назначают правильно, тут угадать нужно. Увы, часто при выборе берут во внимание лишь диктаторские стороны характера. Но, может быть, и это правильно? Нужно уметь управлять твердо, подчинять себе массу, часто в ущерб чьей-то ранимой душе (хотя, разве добрый человек не может быть твердым?). А подлецы в жизни всегда были. И поборы с молодых издевки - это их дело.
     Разные люди приходят служить. И трудно поначалу всем. И тут то проявляется истинная сущность человека. Одному трудно - он переломит себя, перетерпит, сцепив зубы. Второй – хныкать начнет и будет всегда последним сзади плестись. Третьего трудности закалят только. В вот четвертый, пятый и шестой (увы, немало таких) изберут путь лести, угодничество и предательства. Такие везде выживают. Да, тут легко стать дерьмом, и это будет вполне нормальным явлением. Тот, кто накопил злость себе, будучи молодым лебезил и в щель забивался, вылезет из щели уже «стариком» и сам начинает глумиться над «молодежью». «Меня гоняли, и я гонять буду» - взгляд, довольно распространенной в армии. Это таким скотам безответная «зелень» по ночам сапоги чистит, стирает «хабе» и отдает свое масло в столовой. Это все накипь, неизбежная в любой массе разнообразнейших индивидуумов. Накипь можно удалять иногда, но ведь можно не допускать этой накипи. Много есть ребят честных, смелых: лучше получи по морде, но сумей отстоять свое право, не унизься. Не делай того, что противно убеждениям твоим. К таким парням уважение само приходит, они становятся лидерами, они диктуют мнение, их советы – ценнее. И, будучи «стариками», они изживают старые и не дают прорасти новым росткам жестокости и унижения. 
    Я не был сторонним наблюдателем армейских нравов. Пробовал сопротивляться, за что и бит бывал неоднократно во всех смыслах. Но я смог и доказать многое, ибо, варясь в общем армейском котле, неизбежно оказывал влияние на других. И я рад, что был нужен парням, это и мне благодаря не скопили они злости к «дембельскому» сезону своему. А ребята, младшие по службе, сумели дать в свое время отпор диктаторской похоти Монахова, - и это тоже не без меня.
    Я знаю себе цену, знаю свои достоинства и недостатки и это здесь, в армии, проявилось контрастное навсегда. Я смогу быть полезным Армии. Я хочу этого - быть нужным ей. Вот такое мое решение!

                1978 год,
                Запорожье.