***

Однажды сердце открывается, и преграды становятся лишь воспоминанием – нежным, бережным и только твоим. Жизнь так водоворотна в своём проявлении, что любишь её даже в виде разноголосого лоскутного одеяла.

То чувственное осознание, что греет душу любовью к себе, без «но» и «как бы», в чистом искреннем свете Бога и шагов сердца…И так трепетно не спешить забыть, вычеркнуть, а хочется вынести на поля закладочки капель родного дыхания пути.

Как же я люблю кружево слов в описании состояний, что тихим звоном тишины стекают брызгами дождя или водопадом по стеклу. А я словно художник пытаюсь запечатлеть хрупкую, утекающую сквозь пальцы дымку мгновений, улыбаясь первозданности ностальгии.

Красота даров, разбрызганная жизнью, особенно пахнет в лучах нового обычного дня. И хочется не торопиться, а улавливать тонкий, шероховатый, где-то потерянный или забытый, вновь выглядывающий из-за угла, словно играющий в прятки, тот самый лоскутный кусочек – со своими красками и обязательно тем самым восьмым цветом, что проявляется вдохом-выдохом в улыбке сердца.

А чем пахнет восьмой цвет жизни?..

Что это за цвет, которого нет на палитре радуги, не названный ещё ни художником, ни сердцем, ни тем маленьким внутренним знатоком правильных оттенков, который всё пытается разложить по баночкам: это красивое, это лишнее, это оставить, а это лучше закрасить белым?..

Может быть, восьмой цвет и проступает из всего того, что когда-то казалось «не тем»: шероховатости, ошибки, потери, неловкости, несбывшегося, случайной кляксы на полях когда-то придуманной жизни, а потом вдруг стало частью родного лоскутного одеяла, которое уже хочется не распарывать по швам, а встречать и узнавать, не отводя глаз, – любить мазками соли с перцем, линиями искренности, кляксами слёз и смехом перевёрнутой радуги, переливаясь каким-то совсем несерьёзным счастьем чувствовать жизнь.

И ведь восьмой цвет невозможно намешать заранее, высчитать пропорции, взять побольше солнечного, капнуть правильного небесного, убрать слишком тёмное и получить наконец оттенок себя в тон собственной идеальности.

Он почему-то рождается сам.

Где-то на стыке несочетаемого, в прожилках разбитого и заново склеенного, в радости обычного утра и чернильной глубине ночей, которые когда-то хотелось поскорее перелистнуть, в румяной неловкости юного «я опять не знаю» и давно выцветшем «я должна», в заблудившихся дорогах, оказавшихся тропинками, в слезах, однажды высохших маленькими соляными морями на щеках, и в любимых узорах лаптей, где каждый прутик вплетается в реки тех самых швов, а извилистые нити понемногу узнают друг друга целым.

И, может быть, ностальгия совсем не про вчера, а про сегодняшние удивлённые глаза сердца, которыми вдруг замечаешь то, мимо чего когда-то пробежала, споткнулась, прошлёпала по лужам, вытирая мокрые ладони о платье и торопясь куда-то в своё очень важное завтра, не разглядев, как там уже что-то тихонько переливалось, собирая тебя из ещё незнакомых тебе самой кусочков.

Какая удивительная алхимия времени.

Иногда достаёшь старую фотографию, находишь между страницами забытый билет, слышишь несколько нот когда-то любимой песни, и то, что столько лет называлось прошлым, вдруг распускается рядом настоящим.

То, что хотелось забыть, однажды становится глубиной; что казалось ошибкой, добавляет оттенок; что не случилось, оставляет храбрую прозрачность, через которое почему-то особенно красиво проходит свет.

И лоскутное одеяло жизни уже не хочется распарывать в поисках того самого несуразного кусочка Пеппи, из-за которого рисунок получился совсем не идеальным, а живым, всё ещё продолжающим себя в капельках красок.

Может быть, целостность вообще рождается не из одинаковости… Она проступает молочной тайнописью над тёплым огнём прожитого, и лоскутное сердце вдруг начинает читать само себя – по швам, шероховатостям, несовпадениям, по восьмому безымянному цвету, просочившемуся между вуально-обожжёнными кусочками сладко-ласковой жизни.

И пахнет…
Может быть, дождём.
Может, детством.
Может, свежей краской ещё не случившегося завтра.
А может, жизнью, которую тихо узнаёшь дыханием.