Покровский узел. Глава 2

Глава 2. Слой за слоем
Солнце над Ангасяком стояло всё так же высоко, по-августовски слепящее и равнодушное к тому, что мир вокруг Матвея только что раскололся надвое.
Он сидел на поваленном, наполовину ушедшем в землю бревне неподалёку от старых лавок, и его била крупная, нервная дрожь. Это был чистый, концентрированный адреналин. Матвей судорожно, до боли в пальцах, потёр лицо, размазывая по щекам песчаную пыль вперемешку с холодным потом. На зубах противно хрустело.
Чтобы хоть как-то заземлиться и вернуть контроль над собственным разумом, он полез в карман за телефоном. Пальцы наткнулись на холодный металл старинных часов, и Матвей отдёрнул руку, словно опять обжёгся. Господи, да что это было?
Достав смартфон, он уставился на экран. Пятнадцать минут первого. Экран светился привычными иконками приложений и рабочими уведомлениями, которые сейчас казались весточками с другой планеты. Матвею было двадцать шесть, и до сегодняшнего дня он считал себя человеком исключительно рациональным. Инженер по специальности, он привык доверять фактам, чертежам и физическим законам. В Ангасяк он приехал на пару недель — просто сбежать от рутины, выгорания и душного городского воздуха, а заодно присмотреть за прадедовским домом, пока у родителей не доходят руки. Мистика, призраки, временные петли — всё это существовало для него только в фантастических фильмах. До этого момента.
Матвей глубоко вздохнул, заставил себя успокоиться и снова полез в карман. На этот раз он аккуратно, за цепочку, вытянул часы и положил их на колено.
Они выглядели совершенно обыкновенно. Потёртый, потемневший от времени корпус из тяжелого сплава — кажется, латунь или дешёвое серебро. На задней крышке едва угадывался выгравированный растительный орнамент. Стрелки по-прежнему замерли на без четверти двенадцать. Матвей осторожно коснулся пальцем стекла — металл был холодным. Никакого тепла, никакого тиканья.
«Тепловой удар, — попытался зацепиться за спасительную мысль его мозг. — Полез в душный подвал, надышался какими-нибудь испарениями, закружилась голова, вот и привиделось. Мозг просто подставил подсознательные страхи и старые сказки».
Но внутренний голос тут же безжалостно парировал: а запах? Тот пронзительный, свежий запах сосновой стружки и мучной пыли нельзя было выдумать. А басовитый, недовольный голос Степана Егорыча? А панический страх парня по имени Митька? Матвей до сих пор чувствовал, как этот чужой, столетний страх липкой лентой стягивает ему грудь.
«На Ангасякском Заводе нечисто дело... Ночью у Жадовских из усадьбы вещь уворовали...» — слова звенели в ушах так чётко, будто их произнесли секунду назад.
Матвей нахмурился. Барин Жадовский. Это имя он точно где-то слышал. В детстве, когда они с пацанами бегали на речку, старики иногда упоминали «Жадовские места» или «Жадовский пруд», но тогда это казалось просто старыми названиями. Теперь же выходило, что в те далекие годы этот человек управлял здесь всем. И если тать действительно припрятал украденное где-то здесь, у торговых лавок...
Матвей поднялся, на неслушающихся ногах подошел к черному провалу подпола и заглянул внутрь. Там, среди битого кирпича и гнилой соломы, лежали ответы на вопросы, которые он даже не знал, как правильно сформулировать. Часы были ключом. Но как они работают? Почему они включились именно там? И сколько у него есть времени, прежде чем металл снова раскалится и выбросит его обратно?
— Так, стоп. Один я тут с ума сойду, — пробормотал Матвей вслух, чувствуя, как тишина заброшенного места начинает на него давить.
Он решительно спрятал часы в карман и зашагал обратно к своему дому. Нужен был кто-то, кто свяжет эти галлюцинации — или факты — с реальной историей.
Первым делом Матвей подумал о бабушке, Вере Николаевне. Ей в этом году исполнилось восемьдесят два, она жила в Уфе и обладала феноменальной памятью. Именно она собирала семейный архив и знала предания об их предках. Если кто и мог помнить рассказы о старом заводе и Жадовских, то только она.
Матвей поднялся на крыльцо дома, зашел в прохладные сени и набрал её номер. Смартфон долго выдавал глухие гудки, отзывавшиеся в груди Матвея тревожным стуком. Наконец на том конце провода раздался родной, чуть скрипучий голос:
— Матвейка? Здравствуй, дорогой. Ну как ты там? Добрался? Дом-то стоит, не покосился?
— Привет, баб Вер. Всё хорошо, добрался нормально, — Матвей постарался, чтобы его голос звучал как можно обыденнее, хотя сердце всё ещё колотилось о рёбра. — Дом крепкий, даже пыли не так много. Слушай, я тут обустраиваюсь, ходил гулять по селу... И вспомнил твои рассказы.
— Про Завод-то? — в голосе бабушки послышалась теплая улыбка. — Ну так, почитай, вся наша история оттуда. Прапрадед твой там еще при баржах работал, когда винокуренное производство в самом соку было.
— Баб Вер, а ты помнишь кого-нибудь по имени Степан Егорыч? Приказчик вроде или староста. И... про Жадовских. Что это за люди были?
На том конце линии повисла недолгая пауза. Матвей отчетливо услышал, как бабушка вздохнула, наводя порядок в своих воспоминаниях.
— Степан Егорыч... — медленно повторила она. — Погоди-ка. Был такой в семейных байках. Мамин то ли дядя, то ли дед двоюродный. Строгий был мужик, при заводе торговыми делами заправлял, баржами. А Жадовские — это ж помещики наши, ангасякские. Из дворян, уфимские земцы. Усадьба у них знатная была, с садом, прудами. До сих пор, говорят, от неё фундамент заросший в лесу остался. А почему ты спрашиваешь? Нашел чего в доме?
Матвей сглотнул сухую слюну, глядя на пустую побеленную стену, где когда-то висели старые фотографии.
— Да так... у лавок старых ходил, кирпичи смотрел. Баб Вер, а при Жадовском у них ничего не воровали? Из усадьбы. Историю какую-нибудь громкую, старинную, ты не помнишь? Про кражу, из-за которой чуть всё село на уши не подняли?
— Ох, Матвеюшка, ну ты и спросил, — бабушка тихонько рассмеялась. — Это ж когда было-то! Еще в позапрошлом веке, поди. Я тогда и в помине не родилась. Слышала краем уха от стариков, что Жадовский тогда рассвирепел сильно на местных, обыски были, из Бирска чины приезжали, мужиков допрашивали. А что искали — бог его знает. Золото, наверное, или документы какие ценные. Мама говорила, из-за этой вещи чуть ли не проклятие на село легло. Да ты, если так заинтриговался, съезди в Дюртюли, в архив или музей краеведческий. Там у них, в библиотеке районной, точно книжки были про историю наших мест. Был там такой краевед, Самойлов, он про Ангасякский Завод целую тетрадь воспоминаний издавал в девяностых.
— Самойлов... — Матвей быстро записал фамилию на обрывке газеты. — Спасибо, баб Вер. Я, наверное, действительно туда прокачусь на днях. Огород пока подождет.
— Ну съезди, съезди, — одобрила бабушка. — Только аккуратнее там, в старых-то развалинах не лазай, мало ли что. Земля у нас песчаная, обвалится подпол — и поминай как звали.
Матвей криво усмехнулся, вспоминая, что именно в подполе всё и случилось.
— Хорошо, бабуль. Обещаю быть аккуратным. Скоро позвоню.
Он положил телефон на стол и зашагал по комнате. Итак, Степан Егорыч — реальный человек. Кража действительно была. Значит, то, что он видел — не бред воспаленного ума. Это хроника. Живое прошлое, запертое в корпусе карманных часов.
Матвей подошел к окну. Солнце начинало клониться к закату, окрашивая песчаную дорогу Ангасяка в густой, золотистый цвет. Времени у тех, прошлых людей, судя по всему, оставалось совсем немного, раз барин так лютовал. Но что-то подсказывало Матвею, что и его собственное время теперь потекло совершенно по-другому.
В кармане джинсов снова стало тепло. Не горячо — пока лишь слегка, словно часы напоминали о своем присутствии, призывая вернуться туда, под гнилой настил торговых лавок.