Вишенка моя

Моя бабушка Нина Ильинична была доброй женщиной. Наверное, другой она и не могла быть. Болели у неё ноги, и моя старая голубушка любила часами сидеть на краю скрипучего дивана, поближе к окну. На деревянном подоконнике всегда стояла кружка с горячим чаем, и от неё запотевало стекло. Бабушка протирала его носовым платком и смотрела в наш сад. Сад напоминал ей о далёком детстве, о родных местах в Подмосковье. Родом сама она была из Серпухова. Во время войны её и двух сестёр-сирот взяла к себе младшая сестра их покойной мамы — тётка Клавдия. Всю оставшуюся жизнь они ласково называли её Няней. После войны Нина приехала по просьбе Няни в Кёнигсберг, будущий Калининград. Помогала воспитывать двух маленьких сыновей. Няня не справлялась одна: у них с мужем было большое хозяйство. По будням Нина сидела с братьями, а по выходным вместе с другими горожанами восстанавливала разрушенный войной город. Вручную разбирали руины домов, оставшиеся после английских бомбардировок.
Так проходили годы.
Нина Ильинична поселилась в пустом доме с печкой, крепкими стенами и большим подвалом. Зимой стены хранили тепло, а жарким летом прохладу. На чердаке жили пугливые голуби. Сначала они с любопытством присматривались к новой соседке, а потом привыкли к ней и полюбили её. Первым делом бабушка посадила сад — такой же, как когда-то был у её родного дома в Серпухове. Весной и летом большой сад становился похож на сказку. Нежно-розовым облаком цвели флоксы. Над ними раскидывала ветви вишня, усыпанная ягодами. Я любила есть прямо с веточек чёрную смородину и сладкий жёлтый крыжовник. Помню их запах до сих пор. Только в детстве всё пахнет иначе — ярче, гуще, насыщеннее. Наверное, потому, что тогда весь мир ещё помещается в ладошках.
Жили мы скромно с роднуличкой, как и многие в то время. Пара кукол, три большие стопки детских книг и несколько альбомов с карандашами — вот и всё моё богатство. Но мне хватало. Я дорожила всем, что имела. Особенным местом в доме был старый диван. На нём я любила петь тонюсеньким тихим голосом и расчёсывать своих кукол — Наташу и Катю. Они были моими подружками. Внимательно слушали мои сказки, а потом вместе со мной учились рисовать. Домики с забором, солнце над морем, цветы, зайчата — всё это постепенно появлялось на листах бумаги и аккуратно раскладывалось на диване. Я внимательно изучала каждый рисунок. Что-нибудь дорисовывала, исправляла, добавляла. А потом, создав новую картинку, бежала к бабуле на кухню. С замиранием сердца показывала ей свой детский шедевр. Нина Ильинична мыла руки, откладывала свои хлопотные дела и надевала очки с трещинкой на стекле. Она рассматривала мой рисунок так серьёзно, словно перед ней было настоящее произведение искусства. Потом удивлённо поднимала вверх чёрные брови, крепко обнимала меня, звонко целовала в щёку и спрашивала:
— Нарисуешь ещё такой, вишенка моя?
И я, счастливая, мчалась ветром обратно на любимый диван — рисовать дальше.
Пол в доме был холодным из-за подвала. Бабушка всегда сажала меня на диван и приговаривала:
— Застудишься ещё, поберечься надобно, милая.
Я никогда не спорила.
Со временем пружины дивана стали требовать замены. Но ремонтировать его было некому и нечем. Мне было его жаль, словно старого друга. Тогда Нина Ильинична купила небольшой шерстяной ковёр в полоску, и я стала играть на полу. Но диван остался моим местом для чтения, мечтаний и раздумий.
Я была тихим ребёнком. Больше молчала, думала о жизни, о моём будущем.
Перед сном, лёжа на диване у стены, я внимательно рассматривала узоры на тёмно-бордовом восточном ковре. Указательным пальцем проводила по мягкому ворсу, запоминала рисунки. Красные, чёрные и зелёные линии сплетались в цветы и звёзды. Мне казалось, что если долго смотреть на них, можно попасть в какой-то другой, таинственный мир. А рядом всегда была бабушка. Она укутывала меня одеялом и гладила по белоснежным волосам. Вечером напевала колыбельные, а днём — красивые песни Марка Бернеса.
Помню её голос. Глубокий, басовитый, искренний. Я не сразу засыпала. Мне хотелось слушать её ещё и ещё. Прошли десятилетия. Нет уже старого сада. Нет дивана. Нет многого из того мира, в котором прошло моё детство. Но песни остались. Я бережно храню их в памяти и спустя десятки лет пела их уже своим детям и внуку. Иногда мне кажется, что вместе с этими песнями бабушка всё ещё сидит рядом со мной. Как тогда — на краю старого скрипучего дивана, у окна, с кружкой горячего чая на подоконнике. И я снова маленькая. Сижу рядом со своей роднулечкой и слушаю её голос.
Так передаётся из поколения в поколение самое дорогое наследство — не вещи, не дома. Доброта. Мы — потомки этой доброты. И теперь наша очередь бережно нести её дальше, приумножая накопленное за долгую жизнь счастье. Чтобы однажды кто-то из наших детей или внуков тоже вспомнил и сказал: «У меня была бабушка, которая называла меня своей вишенкой».